Макс выключил двигатель и вышел из машины.

— Здравствуйте. Меня зовут Макс Бишофф.

Они пожали друг другу руки.

— Ваш отец сказал, что вас здесь нет.

— Прошу его извинить. Наверное, он подумал, что я работаю на линии розлива, и не хотел, чтобы меня отвлекали.

Брандштетт, похоже, понял, что Макс думает об этом объяснении, и добавил:

— С возрастом он стал немного чудаковатым. На самом деле он хороший человек. Просто ничего не может с собой поделать.

Макс кивнул Ахиму Брандштетту.

— У вас найдётся для меня несколько минут?

Брандштетт кивнул.

— Отец сказал, вы упомянули Габриэле.

— Да.

— Идёмте. — Брандштетт указал на небольшую дверь, врезанную в одни из двух больших ворот. — Пройдём в винный зал. Там немного уютнее, чем на улице.

Макс последовал за ним, обратив внимание на грязные джинсы и тяжёлые рабочие ботинки винодела.

Помещение площадью около двадцати квадратных метров было обставлено в сельском стиле. Помимо стойки из тёмного дуба, за которой находился высокий винный шкаф, здесь стояли три круглых стола, окружённые четырьмя деревянными стульями каждый. Брандштетт указал на ближайший к стойке стол.

— Пожалуйста, садитесь. Предложить вам бокал вина?

Макс поднял руку.

— Нет, спасибо. Для вина мне ещё рановато. Но от стакана воды я бы не отказался.

Брандштетт с улыбкой кивнул.

— Разумеется.

Макс достал блокнот и стал наблюдать, как Брандштетт хозяйничает за стойкой. Он надеялся, что винодел окажется откровеннее и сговорчивее Мелани Добельке.

Поставив перед Максом стакан воды, Брандштетт тоже сел и улыбнулся.

— Итак, что вы хотели узнать? И простите за прямой вопрос: кем вы приходились Габриэле?

Макс рассказал ему о дневниковых записях, а также о том, что Эслем Кескин была подругой Габриэле Майнингер и попросила его немного расспросить местных жителей.

— Значит, вы сами с Габриэле вообще не были знакомы?

— Верно.

— Но почему именно вы? То есть…

— Раньше я служил в криминальной полиции Дюссельдорфа, а подруга госпожи Майнингер теперь руководит этим подразделением…

— А, понятно. Значит, вы пытаетесь выяснить, что это была за давняя вина.

— Именно. Вы можете что-нибудь об этом рассказать? Представляете, что госпожа Майнингер могла иметь в виду?

Брандштетт некоторое время задумчиво смотрел перед собой, а затем снова поднял глаза на Макса.

— Тогда внезапно исчез один человек из нашей компании.

— Вы говорите о Петере Каутенбергере?

— Да. Было много предположений о том, что с ним могло случиться. Полиция тоже вела расследование, поскольку подозревала преступление, но ничего выяснить не сумела и в конце концов закрыла дело.

Он умолк. Макс несколько секунд молча смотрел на него, прежде чем спросить:

— А вы сами предполагали, что могло произойти с вашим другом?

— Предположение — слишком громко сказано, но кое о чём мы догадывались. Нужно понимать, что Пит в какой-то момент стал вести себя очень странно. Он утверждал, будто в посёлке что-то происходит. Какие-то тёмные дела. Эта мысль буквально превратилась у него в навязчивую идею.

— Что именно он имел в виду? — уточнил Макс. — Какие тёмные дела?

Брандштетт пожал плечами.

— Понятия не имею. Никто из нас ни о чём таком не знал. Когда мы его спрашивали, он отвечал что-нибудь вроде: «Здесь творятся страшные вещи». Что именно он подразумевал, вероятно, и сам не понимал. Остальные были уверены, что он понемногу сходит с ума.

Взгляд Брандштетта на мгновение заметался по комнате, после чего он открыто посмотрел на Макса.

— В конце концов мы… исключили его из компании. Не хотели больше иметь с ним ничего общего, потому что всем надоели его бредовые теории заговора.

— Как он отреагировал?

— Продолжал приходить к нам и повторять одну и ту же чушь. Сначала мы советовали ему обратиться к врачу, но он и слышать об этом не хотел. Когда стало ещё хуже, мы сказали, что он сумасшедший и должен наконец исчезнуть и оставить нас в покое. И вскоре он действительно исчез.

Снова возникла пауза, продлившаяся несколько секунд.

— Мы были уверены, что либо он из-за нас уехал из Клоттена, либо…

— Либо? — переспросил Макс.

— Либо покончил с собой, потому что не смог смириться с тем, что мы считали его безумцем.

— Но тело так и не нашли.

— Верно, однако это ещё ничего не означает. Он мог покончить с собой где угодно. Так, что его никогда не найдут.

— Значит, вы винили себя в том, как обошлись с другом.

— Да. Что бы ни произошло тогда с Питом, мы считали себя виноватыми. И я уверен, что именно это Габриэле имела в виду в дневнике.

— Такое, конечно, возможно. Вы могли бы описать Габриэле Майнингер?

— Какую Габриэле? Ту, прежнюю, или ту, которая заболела раком?

— Обеих.

Взгляд Брандштетта снова на несколько мгновений оторвался от Макса, а затем вернулся к нему.

— Габриэле была человеком с огромным сердцем. И безнадёжной оптимисткой. Её редко видели в плохом настроении, а когда она начинала смеяться, рано или поздно смеялся уже и ты — каким бы паршивым ни было настроение. В любой ситуации она находила что-нибудь хорошее.

Он замолчал. Три секунды. Четыре…

— Пока не исчез Петер. Будто перед нами внезапно оказался совершенно другой человек. Она почти перестала разговаривать, а если и говорила, то чаще всего о чём-нибудь мрачном. Потом совсем замкнулась. Больше не хотела иметь с нами ничего общего. Думаю, именно из-за неё наша компания в конце концов распалась и мы перестали общаться.

— Как можно перестать общаться в таком посёлке, как Клоттен?

— Избегая друг друга.

— Понятно. А какой она была, когда заболела?

— За последние месяцы она несколько раз мне звонила. Однажды мы встретились. Это был приятный вечер. Мы много говорили о прошлом и даже довольно много смеялись. При этом всё время избегали разговоров о Пите и о её болезни. У меня возникло ощущение, что она наконец примирилась со всем — в том числе с нашей прежней компанией.

— Кто тогда входил в эту компанию?

Брандштетт пожал плечами.

— Состав менялся: время от времени кто-нибудь присоединялся, кто-нибудь уходил. Но ядро составляли Габриэле, Мелани, Пит, Инго и я. Во всяком случае, пока Пит не…

Макс задумчиво кивнул. Имена совпадали с теми, которые он получил от Кескин.

— Судя по всему, не только вы считали себя виноватыми в том, что произошло с Петером Каутенбергером.

Брандштетт нахмурился.

— Что вы имеете в виду?

— Сегодня я недолго разговаривал с пожилой женщиной, очевидно его матерью. Она тоже говорила о своей вине. И о фальшивых друзьях.

Брандштетт кивнул и обеими руками провёл по лицу.

— Да, Мария… Она оставила мужа и Петера, потому что встретила другого мужчину. Уехала вместе с ним, кажется в Мюнхен. Это произошло примерно за десять лет до исчезновения Пита. Значит, ему тогда было двенадцать или тринадцать. Пит никогда не ладил с отцом, а когда остался с ним один, стало ещё хуже. Они постоянно ссорились. По-моему, старик его частенько избивал.

— Она оставила ребёнка с отцом, который его бил?

Брандштетт кивнул.

— Да. Петер рассказывал, что новый мужчина матери не хотел брать его с собой.

— Тогда понятно, почему она себя винит. А что случилось с тем мужчиной?

— Точно не знаю, но говорят, он умер от сердечного приступа. После этого Мария вернулась в Клоттен. Лет семь или восемь назад. С тех пор она стала немного странной.

— Она говорила о фальшивых друзьях. Представляете, кого и что она имела в виду?

Брандштетт невесело рассмеялся.

— Нас. Габриэле, Мелани, Инго и меня.

— Но почему фальшивых? Потому что вы в конце концов отвернулись от Петера?

— Да, конечно. Мария считает, что Пит тогда в нас нуждался, а мы его бросили. — Он добавил тише: — И ведь она отчасти права.

— Она снова живёт в доме, где прежде жила с мужем и Петером?

— Нет. У них тоже была винодельня, но она и прежде принадлежала мужу. Когда старик Каутенбергер умер, его сестра продала хозяйство. Сейчас Мария живёт в доме подруги, с которой, по-видимому, поддерживала связь все эти годы. Та тоже вдова.

Макс закрыл блокнот и убрал его в карман.

— Пока это всё. — Он поднялся. — Большое спасибо за помощь.

— Это вам спасибо, что взялись за такое дело. Если вам действительно удастся выяснить, что произошло тогда, для всех нас это станет огромным облегчением.

— Если, конечно, кто-то из вас не причастен к исчезновению вашего друга. Такой человек вряд ли обрадуется, если всё выйдет наружу.

— Здесь вы, несомненно, правы.

Макс кивнул.

— У меня складывается впечатление, что некоторым местным жителям очень не нравится, что эта старая история снова всплыла.

Брандштетт серьёзно посмотрел на него.

— Я знаю. Вот только почему?

Он проводил Макса до машины и дождался, пока тот сядет.

Прежде чем закрыть дверь, Макс снова поднял взгляд на винодела. Ему казалось, что Брандштетт действительно хочет помочь.

— Теперь я собираюсь к Инго Гёрлицу. Что можете о нём рассказать?

— Об Инго? Хм… Трудно сказать. Я с ним тоже почти не общаюсь. Но, пожалуй, он довольно спокойный человек.

— Спасибо. Можно снова обратиться к вам, если появятся дополнительные вопросы?

— Конечно. Подождите.

Брандштетт достал из заднего кармана джинсов бумажник, вынул из отделения немного помятую визитную карточку и протянул её Максу.

— Лучше заранее позвоните мне на мобильный, тогда будете уверены, что я на месте. — Улыбнувшись, он добавил: — И не попадёте снова прямо в объятия моего отца.

 

Отправить