Макс подумал, не позвонить ли Бёмеру, но вместо этого решил поехать в управление и поговорить с ним лично.

Возможно, ему повезёт и он встретит Кескин.

После их личного разговора Макс надеялся, что она станет относиться к нему дружелюбнее, однако накануне вечером на месте преступления Кескин выставила его так холодно, что рассчитывать на это не приходилось. Может быть, ещё одна беседа всё-таки поможет изменить её отношение.

Макс больше не был полицейским, и, по большому счёту, ему могло быть безразлично, что о нём думает советник криминальной полиции. Но если он намеревался и дальше совмещать преподавание с работой частного сыщика, постоянный отказ начальницы КК-11 — и, следовательно, руководительницы Бёмера — сотрудничать с ним и разрешать это подчинённым стал бы серьёзным препятствием.

А Макс хотел продолжать.

Не в последнюю очередь потому, что обещал это Бернду Менкхоффу.

Примерно через час Бёмер встретил его у пропускного шлюза управления. Судя по выражению лица, утро стало прямым продолжением минувшего вечера.

— Обстановка накалилась? — осторожно спросил Макс, когда они остановились перед лифтом.

— Полное дерьмо, — ответил Бёмер, глядя на стальную обшивку дверей.

— Кескин?

— Кескин, прокурор, пресса, как минимум один поехавший ублюдок, который убивает людей… Выбирай что-нибудь.

Двери разъехались, и они вошли в кабину.

— Понимаю. Как спалось прошлой ночью?

Наконец Бёмер посмотрел на Макса.

— Что за вопросы? Паршиво. А что?

— Вспомнил совет, который вчера дал мне один ворчливый бывший напарник: езжай домой, ложись спать, а через несколько часов, когда отдохнёшь и всё обдумаешь, мир будет выглядеть иначе.

Лифт остановился, и они направились к кабинету Бёмера.

— Да, пожалуй, лягу спать прямо среди бела дня, чтобы госпожа Кескин сразу отправила меня в какую-нибудь каморку сортировать папки.

— Она здесь? — спросил Макс, когда они подошли к двери кабинета, и посмотрел вдоль коридора.

— Здесь. И настроение у неё паршивое.

Бёмер поднял брови, отчего на его лбу пролегли глубокие складки, и указал на шею Макса.

— А это что? Засосы?

— Нет, я… каким-то образом ночью придушил себя простынёй.

Бёмер покачал головой.

— Простынёй… Да уж, тебе пора найти женщину.

— Чтобы она меня душила? — пошутил Макс, пытаясь скрыть неловкость.

Бёмер не рассмеялся, и Макс махнул рукой.

— Ладно, пойду к госпоже советнику.

— Ты действительно хочешь снова получить от ворот поворот? Я ведь сказал, настроение у неё отвратительное.

Макс положил бывшему напарнику руку на плечо.

— Такое чувство, что здесь сейчас эпидемия отвратительного настроения. Какая разница, кто именно на меня наорёт?

Он развернулся.

— Потом ещё к тебе зайду.

— Неужели? — проворчал Бёмер и скрылся в своём кабинете.

На этот раз, постучав, Макс дождался ответа из-за двери. Он надеялся, что во время разговора с Эслем Кескин его не настигнет очередной приступ пустоты в голове.

Услышав приглушённый голос начальницы КК-11, он открыл дверь и заглянул внутрь.

— Бишофф! — сухо констатировала Кескин и отложила стопку папок. — Одного у вас не отнять: вы настойчивы. Хотя можно сказать и «назойливы».

Макс вошёл и закрыл за собой дверь.

— Можно и так. Но я предпочитаю называть это стремлением урегулировать конфликт.

Советник криминальной полиции закатила глаза и покачала головой, но всё же указала на стул перед письменным столом.

— Хорошо, садитесь и начинайте применять свою стратегию урегулирования. Только не обольщайтесь. Я не стану ни поклонницей ваших частных расследований, ни вашей подругой.

— Знаете, — ответил Макс, сел и непринуждённо закинул ногу на ногу, — мне вполне достаточно, если вы начнёте относиться ко мне справедливо и откажетесь от необоснованных предубеждений. А насчёт дружбы можете не беспокоиться. В личной жизни я окружаю себя исключительно людьми, которые ко мне хорошо относятся.

Наступила короткая пауза. Кескин, по всей видимости, размышляла, как ответить на это заявление, но Макс не стал ждать, пока она решит.

— Хорст рассказал мне, что на вас давит прокурор.

— Ах да, я совсем забыла, что у вас здесь имеется свой крот.

Макс резко подался вперёд, и Кескин невольно вздрогнула за столом.

— Да что, чёрт возьми, с вами происходит? Вы действительно настолько озлоблены, что раскрытие дела для вас менее важно, чем личная неприязнь ко мне? Крот! Только потому, что Хорст передаёт мне сведения, с помощью которых я, возможно, смогу помочь расследованию. Убиты три человека, госпожа советник, а вы понятия не имеете, кто или что за этим стоит. Но вместо того, чтобы принимать любую доступную помощь, вы брызжете ядом и бросаетесь на меня всякий раз, когда я оказываюсь рядом, хотя я ни разу вас не атаковал.

Что будет, если в следующем деле появится ещё кто-нибудь, кто вам не нравится? Вы и тогда станете пренебрегать расследованием ради личной мести? Именно так вы намерены руководить КК-11? Как вы думаете, долго ли ваше начальство и прокурор будут на это смотреть?

— Как вы смеете разговаривать со мной в таком тоне? — ответила Кескин, однако в её голосе не было ожидаемой резкости.

— А как вы смеете обвинять меня в том, чего я не делал? — буркнул Макс. — Как вы смеете рисковать новыми жизнями, отказываясь использовать все возможности, чтобы остановить этого психа?

Макс заметил, как меняется лицо Кескин, как постепенно исчезают жёсткие линии.

— Вы выдвигаете против меня тяжёлые обвинения.

— А вы используете несправедливые и прежде всего ложные обвинения, чтобы действовать против меня. И что теперь будем делать?

Кескин глубоко вдохнула и отвернулась к окну.

Пять секунд.

Десять.

— Он был мне по-настоящему дорог, — наконец тихо произнесла она. — Он был единственным полицейским, которым я восхищалась и на которого равнялась. Когда все коллеги бросили меня, как горячую картофелину, Бернд оказался рядом, хотя до того почти меня не знал.

Она снова посмотрела на Макса.

— Я обязана ему всем. Неужели вы не понимаете, что его смерть глубоко меня потрясла?

— Понимаю. Очень хорошо понимаю. Хотя я знал его недолго и за ним закрепилась репутация чудаковатого, вечно недовольного засранца, я научился ценить его как одного из лучших полицейских и напарников, какие только могут быть. Его смерть тоже сильно меня задела. Но я в ней не виноват. Я ничего не мог сделать, чтобы предотвратить эту трагедию.

Глаза Кескин заблестели от слёз.

— Вам просто следовало держаться от него подальше.

— Мы с Берндом раскрыли то дело вместе. Да, возможно, он действительно был бы сейчас жив, если бы мы не сотрудничали. Потому что тогда, возможно, не раскрыл бы преступление и никогда не оказался бы в той лесной хижине. Но это также означало бы, что ублюдок, которого мы вместе остановили, по-прежнему мог бы насиловать и убивать маленьких девочек.

Макс заговорил тише:

— Вы знали Бернда лучше меня. Как думаете, он согласился бы заплатить за свою жизнь такую цену?

Слёзы выступили из уголков глаз Кескин и потекли по щекам. Она не стала их вытирать, лишь медленно, почти как в замедленной съёмке, покачала головой.

— Нет. Не согласился бы.

— Я тоже так думаю. Именно он взял с меня обещание, что я не перестану охотиться на подобных психов и вместе с полицией ловить их. Если Бернд действительно был вам дорог, почему теперь вы делаете всё, чтобы помешать мне выполнить данное ему обещание?

Несколько секунд оба молчали.

Возможно, прошли минуты — Макс не знал. Его мысли вновь были с Берндом Менкхоффом, в те последние мгновения…

— Я обязана соблюдать правила, — голос Кескин вырвал Макса из воспоминаний.

Он ясно слышал, каких усилий ей стоило говорить твёрдо.

— Даже при всём желании я не имею права передавать вам всю информацию о текущих расследованиях. Вы это знаете. Вы гражданское лицо.

— Да. Но гражданским лицом я был и тогда, когда работал с Берндом.

— Знаю, — ответила Кескин. — Кстати, я разговаривала с моим коллегой Оливером Бауманом, начальником двадцать третьего комиссариата.

— Вот как, — вырвалось у Макса. — И что?

— Его удивило, что я позволяю гражданскому лицу совать нос в официальное расследование убийств.

Это показалось Максу интересным. И доказывало, что Бёмер ошибался, когда предсказывал, будто Оливер Бауман больше не даст о себе знать.

— Не понимаю, почему его это волнует. Он занимается коррупцией. Какое отношение он имеет к КК-11?

— Он сказал, что беспокоится о репутации дюссельдорфской уголовной полиции.

Макс не удержался от смеха.

— А что именно может навредить её репутации? То, что бывший сотрудник добровольно помогает поймать серийного убийцу?

— Нет. То, что некоторые сотрудники специальной следственной группы, по всей видимости, позволяют гражданскому лицу влиять на себя — и в результате до сих пор не нашли ни одного следа этого убийцы.

Она указала на дверь.

— А теперь, с вашего позволения, у меня много работы.

— Да, — задумчиво сказал Макс, поднимаясь, — у меня тоже. Надеюсь, вы не станете мне мешать.

 

Отправить