— Постойте… — удивлённо вскинулся Макс. — Это вам сказал профессор Борман?

Килиан покачал головой.

— Не напрямую. Но из того, что он рассказал, мне было довольно легко сделать такой вывод.

Макс коротко рассмеялся и покачал головой.

— Простите, но вы ошибаетесь. И если профессор Борман хотя бы намекнул на нечто подобное, значит, он тоже неправ. Смерть Бернда Менкхоффа была трагедией, но…

Макс осёкся посреди фразы, потому что внезапно забыл, что хотел сказать. Он был взбудоражен как никогда и злился. Макс понимал, что этот человек вывел его из себя своими уничижительными замечаниями, но больше не помнил, какими именно.

В голове снова не осталось ничего, кроме пустоты.

— Господин Бишофф, с вами всё в порядке?

— Да, я…

Внезапно всё вернулось, и Макс снова вспомнил, что хотел сказать Килиану.

— Да, всё нормально. Прошлой ночью я почти не спал и на мгновение потерял нить. Так вот: я ничего не мог изменить в смерти Менкхоффа. Поэтому и не виню себя.

— Как бы то ни было, — отозвался Килиан с высокомерной снисходительностью, более стереотипной для психиатра и представить было невозможно. — В конечном счёте мы сидим здесь не для того, чтобы судить, могли вы предотвратить смерть своего напарника или нет, а чтобы проанализировать ваше нынешнее затруднительное положение.

Макс почувствовал, как по телу прокатилась волна ярости, и с трудом удержался, чтобы не повысить голос.

— Нет. Как я только что вам объяснил, именно этого мы делать не собираемся. Мы не в вашем кабинете, доктор Килиан, а я не ваш пациент, которого требуется анализировать или тем более лечить. Поговорить с вами предложил профессор Борман, потому что считал: в ходе беседы может возникнуть мысль, которая поможет мне вместе с уголовной полицией раскрыть серию убийств, происходящих сейчас в Дюссельдорфе. Однако должен признаться, что всё сильнее сомневаюсь в разумности этой идеи.

Несколько мгновений мужчины молча смотрели друг другу в глаза. Лицо Килиана оставалось неподвижным, но затем в уголках его губ появилась смущённая улыбка.

— Благодарю вас за прямоту. Вы правы, простите меня.

Он отвёл взгляд и покачал головой, словно удивляясь самому себе, после чего снова повернулся к Максу.

— Боюсь, это профессиональная деформация. Сам того не желая, в подобных разговорах автоматически переходишь к модели «врач — пациент», что здесь, разумеется, совершенно неуместно. Такое порой случается со мной даже в личной жизни и уже приводило к тому, что некоторым людям расхотелось со мной общаться. В конце концов настолько вживаешься в эту роль, что совершенно забываешь переключиться с профессионального режима на частный. Особенно когда, как сейчас, границы беседы размыты. Поэтому прошу не держать на меня зла. Давайте начнём сначала. Обещаю исправиться. Я считаю вас чрезвычайно интересным человеком и очень пожалел бы, если бы наш разговор закончился, толком не начавшись. Что скажете?

Раздражение Макса рассеялось так же быстро, как возникло, стоило Килиану пойти на попятную.

— Хорошо. Но тогда давайте ограничимся тем, что действительно имеет значение.

— С удовольствием. Просто расскажите, что сейчас вас беспокоит и что заставляет вас — это слова профессора — сомневаться в себе.

— Тогда хотя бы в одном отношении нам придётся сделать вид, будто я ваш пациент. Вы должны гарантировать полную конфиденциальность, потому что некоторые сведения, которые я вам сообщу, строго секретны.

На лице Килиана мелькнула самодовольная усмешка, но он тут же серьёзно кивнул.

— Разумеется.

Макс допил уже остывший кофе, отогнал мысль о ночном кошмаре и рассказал Килиану об убийствах и посланиях, оставленных преступником или преступниками.

Психиатр внимательно слушал, не перебивая.

Закончив, Макс откинулся на спинку стула.

— Вот такая ситуация.

Килиан с шумом выпустил воздух.

— Да, крепкий орешек. Теперь я понимаю, почему следователь при таких обстоятельствах может прийти в отчаяние. И это, конечно, объясняет, почему вы плохо спите и испытываете трудности с концентрацией.

Макс подозвал официанта и заказал воду. Килиан попросил принести ещё один кофе.

— Возможно, — сказал Макс, когда молодой человек отошёл. — Никогда прежде я не сталкивался с настолько противоречивой картиной. Всё, кроме посланий, указывает на преступников-одиночек, но чутьё подсказывает мне, что убийства связаны.

— Понимаю, — задумчиво ответил Килиан.

— Но больше всего меня сводит с ума то, что я не нахожу ни одной точки опоры. Ни единой общей черты. Никакого мотива.

Макс серьёзно посмотрел на психиатра.

— Профессор упомянул вашу теорию, согласно которой убийство без мотива раскрыть невозможно.

Килиан улыбнулся.

— В принципе верно, но есть ещё один аспект. Я твёрдо убеждён: убийство невозможно раскрыть, если у преступника нет мотива и он не оставляет следов.

— Но зачем кому-то убивать человека, если у него нет для этого причины?

— Возможно, просто так. По прихоти?

— Но тогда мотивом будет… — Макс осёкся. — Нет, вы правы. Если преступник действительно по прихоти убивает незнакомого человека, никакого мотива у него нет. Он должен быть глубоко психически нездоров, но это не мотив.

— Именно. И если он не оставит следов и его никто не увидит, изобличить его будет невозможно.

— Хорошо, допустим, это правда…

— Это правда, — перебил его Килиан с улыбкой, однако на этот раз Максу показалось, что улыбка была натянутой.

— Но троих людей не убивают по прихоти. Особенно если ради этого приходится проникать к ним в дома.

Килиан снова улыбнулся.

— Но, господин Бишофф, я ведь этого не утверждал. Вы упомянули мою теорию. Я ни словом не сказал, что она применима к этим преступлениям.

— Да, верно. Простите.

— Извиняться не за что. Но давайте рассмотрим все три случая внимательнее и предположим, что у преступника или преступников действительно не было мотива. При первом убийстве второе условие моей теории не выполнялось: преступник оставил следы на месте преступления. Его изобличили.

Его обвинили, — хотел поправить Макс, но сдержался, чтобы не начинать с Килианом ещё и спор о формулировках.

— Однако во втором и третьем случаях никаких следов не обнаружили. Результат: и полиция, и вы блуждаете в полной темноте.

Килиан положил предплечья на стол и заговорщически наклонился вперёд.

— Рискну сделать прогноз, — сказал он с лёгкой усмешкой. — Если ДНК или других следов преступника так и не обнаружат, вы и дальше будете блуждать в темноте.

— Из этого, в свою очередь, следует, что вы всё-таки считаете свою теорию применимой к этим делам и предполагаете, что преступник или преступники действовали без мотива, — заметил Макс, испытывая скрытое удовлетворение оттого, что указал Килиану на противоречие.

Однако вместо того, чтобы почувствовать себя пойманным, Килиан победно улыбнулся.

— Возможно, я действительно так считаю. Но вслух я этого не говорил.

Макс склонил голову набок.

— Серьёзно, доктор Килиан? Решили придираться к словам?

Психиатр улыбнулся ещё шире и покачал головой.

— Нет, конечно. Я просто хотел немного вас… подразнить.

— Простите, но после жестокого убийства трёх человек мне не до шутливых провокаций. Возможно, у психиатров просто особое чувство юмора.

Макс не понимал, как следует воспринимать этого человека, но всё больше убеждался, что друзьями они с Килианом не станут. Заодно он задумался, как профессор Борман вообще уживается с его манерой общения.

— Возможно. Возможно, в моей профессии такой юмор необходим, чтобы не впасть в отчаяние из-за проблем, с которыми сталкиваешься каждый день. Впрочем, полицейскому это тоже должно быть знакомо. Поэтому вы в конце концов поняли, что больше не способны выполнять свою работу?

Макс достал бумажник и положил на стол десять евро.

— Как бы то ни было, мне пора.

Килиан наблюдал, как он встаёт и надевает куртку.

— Мне жаль, если мои слова настолько вас задели, что вы решили уйти. Но я часто сталкиваюсь с подобным у людей, запертых в своём простом и нередко весьма ограниченном мире представлений. Разумеется, хочу подчеркнуть, что вас к ним не отношу. Я склонен говорить то, что думаю, даже если собеседнику это не нравится или он просто не способен меня понять. Остаётся надеяться, что мне всё же удалось подать вам хотя бы одну полезную мысль.

Макс на мгновение задумчиво поджал губы, а затем покачал головой.

— Если следовать вашей манере мышления и откровенно сказать то, что я думаю: нет, не удалось. И всё же благодарю за уделённое время. Желаю вам хорошего дня.

Он отвернулся и покинул кафе.

По дороге к машине Макс думал, не позвонить ли профессору Борману и не спросить, зачем тот натравил на него этого странного человека. Но решил не звонить. Профессор наверняка руководствовался добрыми намерениями и действительно хотел помочь.

Кроме того, Макс задумался: не отреагирует ли Борман с таким же удивлением, с каким Катарина Бауман отреагировала на его рассказ о Никласе Везенере?

Что, если доктор Килиан в общении с Борманом ведёт себя иначе — так же, как Везенер, по всей видимости, вёл себя с Катариной?

Что, если странность обеих встреч объяснялась не Везенером и Килианом, а самим Максом?

Что, если всё было связано с его необычным и тревожным состоянием — этой непривычной усталостью и пустотой, которая снова и снова за одну секунду возникала в голове?

Макс вновь вспомнил о кошмаре.

 

Отправить