Бальтазар Грабовски в костюме, с небольшим дорожным чемоданом из чёрной кожи вышел из терминала афинского аэропорта и огляделся. Небо было затянуто облаками, однако яркий свет скрытого за ними послеполуденного солнца всё равно слепил глаза. С годами они становились всё чувствительнее к свету.

Грабовски сдвинул солнцезащитные очки со лба на нос и принялся высматривать такси. За рулём первой машины в очереди сидела молодая смуглая женщина в белой майке в рубчик. Грабовски подошёл и заглянул в открытое боковое окно. На приборной панели висело заламинированное удостоверение. Водительницу звали Махмуда. Грабовски знал это имя со времён своей шестимесячной командировки в Сирию и помнил, что оно означает «Восхваляемая».

— Вы говорите по-английски или, может быть, даже по-немецки? — спросил он.

— По-английски, сэр.

Она хотела выйти, но он остановил её:

— Не нужно, чемодан останется со мной.

Он открыл заднюю дверь, положил багаж на сиденье и сел в машину.

— Куда вам?

— На…

В горле запершило. Внезапно ему перестало хватать воздуха, и сдержать приступ кашля он уже не смог. Грабовски едва успел вытащить из нагрудного кармана рубашки носовой платок и закашлялся в него. С каждым разом приступы становились всё тяжелее. Горло горело, и жжение спускалось к обоим лёгким.

Когда ему удалось отдышаться, он скомкал в кулаке окровавленный платок.

Махмуда обеспокоенно посмотрела в зеркало заднего вида.

— Отвезти вас в больницу, сэр?

— Не нужно. Везите меня на площадь Омония.

— Там находится ваш отель?

— У меня нет отеля. Просто отвезите меня туда.

— Вы уверены, сэр? Этот район не особенно…

— Я знаю. Пожалуйста, поезжайте.

— Но…

— Если вы беспокоитесь за своё такси, я заплачу вдвое. Хорошо?

Она молча включила передачу. Электромобиль бесшумно выскользнул с парковочного места и влился в поток. Грабовски вытер платком губы и снова спрятал его в нагрудный карман. Он ненавидел вкус собственной крови, сопровождавший его уже несколько месяцев.

Рассказывая Елене Геринк о своей тяжёлой болезни, он не лгал. Как и о прерванной химиотерапии. Он прошёл уже два курса, и оба оказались безрезультатными. Говорили, что в преклонном возрасте раковые клетки размножаются медленно, но его клетки, похоже, были исключением. Они стремительно распространялись по телу и уже дали метастазы в голову, лёгкие и спинной мозг.

Грабовски скоро умрёт.

Но перед смертью ему предстояло закончить одно дело. И его последнее путешествие начиналось в самом центре Афин, на печально известной площади Омония, которая вместе с прилегающими к ней узкими переулками образовывала самый опасный район города.

Дорога длиной чуть больше тридцати километров должна была занять около сорока пяти минут. В машине играло радио, но спустя некоторое время Махмуда выключила его, сбавила скорость и подняла боковые стёкла. О приближении к цели говорило и то, что даже у входов в третьесортные отели стояли охранники.

Наконец они остановились возле большой круговой развязки с несколькими фонтанами. Грабовски наклонился вперёд.

— Заберите меня, пожалуйста, ровно через час с этого же места. Я снова заплачу вдвое. Хорошо?

— Да, спасибо, сэр. И будьте осторожны.

Он расплатился наличными, добавил щедрые чаевые, взял чемодан, вышел из машины и направился через площадь на север.

В других городах центр считался самым дорогим районом, но в Афинах всё было наоборот. Наркоквартал находился в самом сердце города. Чем дальше шёл Грабовски, тем уродливее и запущеннее становились улицы. Перед ним открывалась честная, неприкрашенная сторона Афин — царство бедности и человеческого горя.

Первые наркоманы лежали прямо на тротуаре — босые, с грязными руками и ногами. В нишах домов ютились бездомные со своими немногочисленными пожитками. Между ними стояли проститутки, едва ли старше шестнадцати лет, — и всё это средь бела дня.

Упала капля дождя. Воздух сделался душным. Ветер гнал по улице старую газету, а мимо Грабовски прохромала собака со слипшимися глазами и поджатым хвостом. При виде неё у него защемило сердце.

Почему никто не позаботится об этом несчастном животном?

Грабовски заглядывал в каждый переулок и наконец выбрал особенно узкий и тёмный, где располагалось несколько магазинов. Обветшавшие фасады были исписаны граффити, вокруг невыносимо воняло гнилыми фруктами и мочой. Сверху на тротуар капал конденсат из кондиционеров. На земле повсюду валялись шприцы, мусорные баки были переполнены, а где-то вдали выла полицейская сирена. Ничто не напоминало о том, что он находится в прославленных Афинах — столице родины Сократа, Платона, Аристотеля, Диогена и Пифагора.

Даже днём здесь было опасно. Что же творилось в этих переулках по ночам, когда различные банды устраивали кровавые разборки? К счастью, к тому времени он уже будет далеко отсюда.

Всего в его распоряжении оставалось два с половиной часа. Затем он должен был вылететь из Афин на Миконос внутренним рейсом. Грабовски зафрахтовал частный самолёт. Никакого досмотра не будет: в терминале деловой авиации он сможет с ручной кладью пройти прямо по трапу в пассажирский салон. После короткого перелёта он отправится на лодке к Дракиосу.

Но прежде ему требовалось кое-что приобрести.

Пройдя мимо нескольких магазинов, Грабовски заметил за грязной зарешеченной витриной почти новые электроприборы — вероятно, украденные прямо у производителя в оригинальной упаковке. Перед входом стояли несколько мрачных типов. По их мутным глазам, исколотым посиневшим локтевым сгибам и гнилым зубам Грабовски понял, что они употребляют наркотики.

Очевидно, в этой дыре торговали не только электроникой.

Место подходящее. Там, где продавались краденые товары и наркотики, непременно находилось и оружие. А оно было ему необходимо. При наличии достаточного количества денег проблем возникнуть не должно.

Грабовски снял солнцезащитные очки, зацепил их за ворот рубашки, крепче сжал ручку чемодана и молча протиснулся между стоявшими у входа людьми. Переступая порог, ему пришлось пригнуться, чтобы не удариться о дверную раму.

Внутри царил полумрак. Грабовски подошёл к прилавку и поставил на него чемодан. Затем достал из кармана брюк старые перчатки — тонкие, чёрные, в которых когда-то бегал зимой, — и надел их.

— Мне нужно огнестрельное оружие, — сказал он по-английски загорелому старику с седой окладистой бородой, стоявшему за прилавком.

— Извините, у нас такого нет, — ответил тот по-английски.

— Желательно небольшое, удобное, с коротким стволом. Магазина на восемь патронов будет достаточно.

— Я же сказал: у нас такого нет.

Грабовски быстро посмотрел на дверь, убедился, что с улицы за ним никто не наблюдает, открыл чемодан и положил на прилавок толстую перевязанную пачку денег. Сплошь жёлтые двухсотевровые купюры.

— Пятнадцать тысяч евро. Без документов и анкет.

Старик посмотрел на деньги, затем поднял глаза на Грабовски, внимательно изучил его лицо, словно пытаясь прочесть его мысли, и покачал головой.

— Извините, у нас такого нет.

— Хорошо.

Грабовски сунул пачку в карман брюк и закрыл чемодан.

— Где я могу её найти?

Старик кивнул в сторону дальнего конца улицы. Грабовски без единого слова снял чемодан с прилавка, вышел из магазина и направился туда, куда ему указали.

Вскоре он заметил, что за ним следят. Их было двое: парень и девушка — высокие, каждый ростом с него, спортивные, с татуировками на тыльной стороне ладоней, в чёрных тренировочных брюках и просторных толстовках с капюшонами.

У следующего дома они обогнали Грабовски и оттеснили его в боковой переулок.

— Ты хотел купить оружие? — спросила девушка по-английски. — Такое?

Она достала из кармана нож-бабочку и ловко раскрутила рукоять, высвободив длинное лезвие.

— Я имел в виду огнестрельное, — сухо ответил Грабовски.

— Такое?

Парень вытащил из бокового кармана толстовки пистолет.

— Гони деньги. Все до последнего евро.

Он размахивал стволом перед Грабовски.

Это был «Jericho 941» — полуавтоматический самозарядный пистолет производства израильской компании «Israel Weapon Industries», использовавшийся израильскими военными под прозвищем Baby Eagle. Грабовски уже имел с таким дело в учебном лагере Моссада в Тель-Авиве. Надёжное оружие с магазином на пятнадцать патронов. А со сменным стволом из него можно было стрелять даже патронами 9 мм Parabellum.

Парень указал пистолетом на карман брюк Грабовски.

— Давай пачку.

— Ты вообще умеешь из него стрелять? — спросил Грабовски.

— Конечно! — крикнул парень.

Он держал пистолет наклонённым набок, словно насмотрелся крутых боевиков. При выстреле отдача наверняка ударила бы ему в запястье — и это выглядело бы уже не так круто.

Именно этого Грабовски и добивался.

Он медленно поставил чемодан на землю, осторожно сунул руку в карман брюк и достал пачку денег. Не сводя глаз с парня, державшего пистолет, Грабовски бросил её девушке с ножом. Та поймала пачку одной рукой, пролистала купюры и неожиданно разразилась руганью по-гречески. Хотя Грабовски не понимал её слов, он легко догадался, что она говорит.

Он нас надул. Тут одни жёлтые бумажки.

Парень с пистолетом на мгновение посмотрел на пачку. Грабовски воспользовался тем, что тот отвлёкся, шагнул вперёд, вскинул руки и резким движением переломил ему руку в локте. Когда оружие выпало из пальцев, Грабовски с силой ударил противника сбоку по колену, а затем, когда тот начал падать, снизу врезал ему основанием ладони в нос.

Парень со стоном остался лежать на земле.

Грабовски наклонился за чемоданом и резко поднял его — как раз вовремя. В тот же миг девушка бросилась на него с ножом. Лезвие прорезало кожу и застряло в стенке чемодана. Грабовски рванул чемодан в сторону и, провернув его, вырвал нож из руки нападавшей.

Застигнутая врасплох, она отшатнулась на шаг.

Грабовски снова уронил чемодан, быстро поднял пистолет, проверил магазин и передёрнул затвор. До этого патрон даже не был дослан в патронник.

Теперь был.

Он прицелился в девушку.

— Забирай своего дружка и проваливай, — выдавил Грабовски.

Девушка помогла раненому спутнику подняться. Вместе они отступили в тёмный переулок.

Грабовски проводил их взглядом. Стоило лишь помахать пачкой денег, и нужные люди сразу выползали из своих нор.

Сделай так, чтобы они сами тебя нашли.

К счастью, всё ещё существовали идиоты, попадавшиеся на этот трюк.

Тяжело дыша, Грабовски вытащил нож-бабочку из кожи чемодана и убрал внутрь вместе с пистолетом и фальшивой пачкой денег. Когда он со стоном выпрямился, ему пришлось подавить новый приступ кашля.

Пора было возвращаться.

Через некоторое время Грабовски вышел из узкого переулка на залитую солнцем площадь Омония и стянул перчатки. Он снова закашлялся и сплюнул в платок тёмную кровь. От боли пришлось стиснуть зубы. Проклятый рак пожирал его с каждым часом всё сильнее.

Скоро всё закончится.

Нужно торопиться.

Теперь Грабовски шёл через площадь Омония гораздо медленнее — к месту, где через пять минут его должна была забрать Махмуда.

И думал о том, зачем всё это делает…

 

Отправить