Когда Елена объяснила Данненбергу, как вышла на его след, тот вскинул брови.

— И всего за три дня. Неплохо.

Он повесил соломенную шляпу на крюк, торчавший из стены бунгало, сдвинул москитную сетку и скрылся внутри. Вскоре вернулся с подносом: графин воды с лимоном, кубики льда, стаканы и мисочка кедровых орехов. Вместе они расположились в тени зонта.

Неподалёку Родос улёгся на камень в тени и время от времени поглядывал на Элену.

— Я поначалу и вправду приняла вас за чистильщика бассейна, — призналась Елена. — Если бы вы не заговорили, ни за что бы не узнала.

Он улыбнулся.

— Раз в неделю я и в самом деле чищу бассейн… на досуге… и только для себя. Остальные обитатели плавать не любят. Похоже, вода завораживает лишь тех, кто вырос не у моря.

Елена кивнула в сторону домика у бассейна.

— И вы тут живёте?

— Живу и работаю. Снимаю это бунгало у Мило. За сущие копейки — потому что здесь же мой офис: я ведь его агент.

— Ясно… — Она задумалась. — Но как вы доставляете на остров всё необходимое? Я имею в виду не только воду с лимоном и орешки, а вообще — еду, бумагу для принтера, туалетную бумагу, овёс для лошадей, моющие средства, напитки, мыло… Всё. А мусор куда деваете? И откуда электричество?

Он рассмеялся.

— Ладно, по порядку. У нас сотовая вышка, Wi-Fi (беспроводной интернет) и солнечные панели, а мусор, который нельзя сжечь, раз в месяц забирает судно. Кроме меня и старшей сестры Мило — она живёт вон в той вилле, — здесь ещё трое. Венья, экономка и повариха, с которой вы уже познакомились. Её сын Силас — тот молодой человек в бриджах для верховой езды — ухаживает за животными. И наконец, муж Веньи, Ангелос, — садовник: содержит территорию в порядке и чинит всё, что ломается.

— Целая семья живёт здесь в качестве прислуги?

Данненберг кивнул.

— Сестра Мило, Филомела, нуждается… ну, скажем так… в последнее время во всё более частом присмотре.

— И ради этого они поселились здесь? В такой глуши? Немалая самоотверженность.

— Мило дал семье Кралкос второй шанс — и новый дом на этом острове. Они родом из Фракии, приграничья с Турцией. Точно не знаю, но что-то там случилось, из-за чего общество их отвергло.

— Понятно… А как вас тут снабжают?

— Силас и Ангелос каждый понедельник ходят на лодке на Миконос и привозят припасы на неделю.

— И потом тащат всё от причала наверх?

— Для этого у нас старый раздолбанный пикап, две лошади и осёл. Кроме того, здесь есть родники, свои фрукты и овощи, и кур полный двор.

— Звучит прямо-таки идиллически.

Елена пригубила воду и покрутила кубики льда в стакане. Против воли Данненберг ей нравился.

— Да, так и есть. Но порой здесь чертовски одиноко.

— Могу представить. Поэтому вы здесь?

— Если честно, у меня просто не было выбора. Я учился в Вене на искусствоведа, но после процесса никто в Австрии не давал мне работу. А когда это разнеслось по тесному кураторскому мирку, меня перестали брать и где-либо ещё. Ни в Италии, ни в Черногории, ни в Греции. Тогда я сдался.

— Тем не менее тринадцать лет назад вы организовали выставку в Афинах.

— Да, и на этом всё. Но, к счастью, именно там я познакомился с Мило Бакисом, который предложил мне продвигать его работы.

— Ему это требовалось?

— Ещё как.

Данненберг рассмеялся.

— Мило — книжный червь. Изучал философию, углублялся в античную греческую мысль, написал диссертацию по пирроновскому скептицизму. С людьми ладить не умеет — ему нужен тот, кто возьмёт на себя всё общение. При этом ему было плевать на мою историю с процессом об убийстве, а мне — на его чудаковатую нелюдимость. Так мы и сошлись.

— После чего вы слегка изменили фамилию.

Он кивнул.

— Моя идея. Не хотел навлекать лишних проблем. И вот уже тринадцать лет устраиваю для Мило вернисажи и аукционы.

— Звучите довольным.

— Так и есть. Здесь я нашёл новый дом и призвание и, как Мило, влюбился в этот клочок земли. Оглянитесь. Оливы и пинии — древние. Почти всё нетронуто.

— И всё-таки атмосфера кажется мне… мрачноватой.

Он посерьёзнел.

— Значит, чувствуете? Или кто-то рассказал?

— Вы про попытку нацистов повысить рождаемость арийских женщин?

— Не только…

Взгляд Данненберга стал жёстким. Он кивнул в сторону колокольни.

— В подвалах этой бетонной коробки якобы до сих пор хранятся документы, из которых следует, что проект зашёл куда дальше.

Несмотря на тёплый морской бриз, руки Элены покрылись мурашками.

— Дальше… в каком смысле?

— В рамках «Лебенсборна» (букв. «Источник жизни») нацисты похищали детей с оккупированных территорий для германизации. Если ребёнок соответствовал критериям так называемых арийских таблиц, его помещали в приют, давали новую личность, а затем усыновляла благонадёжная немецкая семья.

У Элены пересохло в горле.

— А те, кто не соответствовал…?

Данненберг болезненно поморщился.

— Отправлялись в лагеря смерти. В газовые камеры.

— Это ужасно.

Он кивнул.

— Союзники, прибывшие сюда в конце сорок четвёртого, обнаружили многочисленные свидетельства убийств детей из «Лебенсборна» в рамках нацистской программы детской эвтаназии.

Елена молчала. Теперь она окончательно убедилась: чутьё её не обмануло, мрачная атмосфера острова ей не привиделась.

— И несмотря на такое прошлое, Мило Бакис купил остров?

— Сначала лишь взял его в аренду, а потом выкупил. За бесценок. Греции тогда нужны были деньги. Единственным условием было то, что Бакис отремонтирует здание бывшей родильной клиники.

— Какой кошмар! И что он собирался с ним делать?

— Хотел устроить археологический музей Дракиоса, посвящённый античной истории острова, — со всеми мраморными статуями, керамикой и украшениями, найденными здесь. Собственно, и сейчас хочет.

— Чтобы стереть тёмное прошлое?

— Именно. Ради этого он всё и купил. Мать Мило попала на остров в начале сорок третьего — семнадцатилетней девушкой. Сначала работала уборщицей, потом помощницей в родильном зале, пока не забеременела и тем самым невольно сама не стала частью «Лебенсборна». Её ребёнок оказался последним неарийским младенцем, родившимся здесь. Маленький, слабый, увечный мальчик. Он пережил зверства последних дней, но умер вскоре после прихода союзников.

— Брат Мило… — задумчиво произнесла Елена.

— Верно.

Данненберг кивнул.

— Много лет спустя она родила ещё двоих здоровых детей.

— Но сейчас её уже нет в живых?

— Нет.

Он покачал головой.

— Вернулась сюда больше двадцати лет назад — умирать. Мило и сестра похоронили её на старом кладбище за виллой, в тени пиний.

— Печальная и вместе с тем трогательная история, — заметила Елена.

— Мило хотел вдохнуть в это место новую жизнь, дать ему другую энергию. Вилла, хозяйственные постройки, это бунгало — всё из натуральных материалов, камня и дерева. Вся бухта должна была стать мастерской его творчества.

— То есть здесь только мастерская? — уточнила Елена. — А где же он живёт?

Данненберг качнул головой.

— Этого я вам, к сожалению, сказать не могу.

— Серьёзно? Такая великая тайна? — пошутила она.

— Никто не знает, где Мило Бакис находится, когда не работает.

Данненберг улыбнулся.

— Понимаете… Мило — гений, почти на грани безумия. Не только скульптор — ещё поэт, историк и философ. К тому же учился на врача, но бросил, когда оставался один выпускной экзамен, — однако и медицина его не привлекла. Вместо этого он жил здесь затворником и много лет ваял. Своими замыслами опережал время уже тогда. А тринадцать лет назад, когда сюда переехала сестра, возродил себя заново. С тех пор создаёт трёхмерную голографическую графику на компьютере.

Елена вспомнила закладки, которые видела в лавке.

— Не похоже, чтобы здесь работал человек, создающий современные компьютерные голограммы.

— Его мастерская вон там.

Данненберг указал в сторону виллы.

— Низкое здание рядом.

— Такое большое?

Он снова улыбнулся.

— Вы, возможно, знаете только мотивы с закладок и открыток, но работы выставляются и в подсвеченных витринах двухметровой высоты. Поэтому Мило называет мастерскую инсталляционным арт-пространством.

— Ясно…

Елена прикинула.

— И с этим он по-настоящему преуспел — с вами в качестве агента?

— Да, это была многолетняя каторжная работа, — вздохнул Данненберг. — Для меня это направление тоже поначалу было целиной. Впрочем, за пределами Греции Мило со своим творчеством почти неизвестен.

— Почему?

— Я не раз это с ним обсуждал. Для международного успеха он слишком нелюдим. Практически никогда не появляется на публике.

— Потому и нет актуального сайта с контактной формой?

Данненберг кивнул.

— Мило этого не захотел. Говорил, мы и без того должны справиться. Он не даёт интервью, и фотографий существует от силы несколько — да и те старые.

Это она заметила ещё во время поисков. Непростая ситуация для агента, задача которого — заниматься продвижением.

А может, это просто удачный маркетинговый ход. Как у граффитиста Бэнкси (анонимного британского уличного художника), чью личность никто не знает.

— О чём вы сейчас думаете? — спросил Данненберг.

Елена покусала нижнюю губу.

— Я думаю о том, что Мило Бакис возродил себя заново тринадцать лет назад — как раз тогда, когда вы стали его агентом и переехали сюда.

Она подалась к нему и понизила голос.

— Вы и есть Мило Бакис?

Данненберг расхохотался.

— Боже, нет. Те образы, которые Мило создаёт на компьютере, мне не под силу. К сожалению. Иначе я бы разбогател.

Когда веселье улеглось, он посерьёзнел.

— Давайте закончим со светской беседой. Вы ведь приехали сюда не за этим, верно?

Она кивнула.

— Что вы хотите узнать о тогдашнем процессе?

 

Отправить