Через полчаса Пуласки закончил осмотр комнаты. Он сфотографировал помещение и труп, снял отпечатки пальцев Наташи, упаковал в пластиковые пакеты перьевую ручку, письмо, расческу и зубную щетку — на случай последующего поиска следов ДНК, — а также переплетенный в кожу дневник, обнаруженный под подушкой.

Он знал это по собственной дочери. Как почти всякий подросток в таком возрасте, она тоже записывала свои мысли и стихи в тетрадь.

Почерк в дневнике Наташи был тем же, что и в предсмертной записке. Для сравнения ему не требовалось мнение эксперта. Последняя запись датировалась субботой. Наташа писала, что кошмары больше не снятся и что с Соней, которая вела ее терапию, она теперь ладит лучше. Ни слова о проблемах с алкоголем. Ни признака депрессии.

И через два дня — эта предсмертная записка.

 

«Стены сдвигаются. Я больше не выдержу в этой комнате».

 

Пуласки защелкнул чемоданчик.

— Перейдем к самому интересному.

Штайдль вопросительно посмотрел на него.

— Откуда у Наташи взялись джин, шприц и флакон с обезболивающим?

Они вышли из комнаты, и Пуласки опечатал помещение, наклеив пломбу поперек дверного косяка и замка.

— Это необходимо?

Пуласки подумал о письме.

— Сейчас — да. Посмотрим, что еще найдем.

---

 

 

Отправить