Кофе оказался совсем недурен. С дымящимся стаканчиком в руке Пуласки пошел за молодой женщиной по коридорам лечебницы.

Навстречу им вышел мужчина лет тридцати пяти: белый халат, черные волосы, косой пробор, очки без оправы. Они представились. Мужчину звали Штайдль; у него были две докторские степени, и он заведовал отделением психиатрии для взрослых.

Пожалуй, слишком молод для такой должности, — подумал Пуласки. — Но при нужных связях возможно всё.

Врач не вызвал у него неприязни с первого взгляда. Пуласки не понравился только резкий, навязчивый запах лосьона после бритья. Да еще он заметил, что доктор с двумя степенями не счел нужным пожать ему руку, — а таких мелочей Пуласки вполне хватало, чтобы составить мнение о человеке.

— Где ваши коллеги? — спросил Штайдль.

— Какие коллеги?

Штайдль судорожно втянул воздух.

— Я думал, вы будете расследовать смерть и…

Пуласки вызывающе посмотрел на него. Он что, по виду не годится для осмотра трупа?

— Речь ведь идет о самоубийстве? — уточнил он.

Во всяком случае, именно это утверждал звонивший в разговоре с криминальной полицией.

— Если так, за час управимся с формальностями.

А если нет…

Каждая черта лица Штайдля — и прежде всего взгляд, которым тот его смерил, — говорила сама за себя. Пуласки даже заподозрил, что врач и не пытается скрывать свои мысли.

Да, вот кого прислала им криминальная полиция: старого, потрепанного типа. Человека, который из-за приступов астмы, с каждым годом всё более тяжелых, стоит одной ногой на досрочной пенсии и потому в дежурной следственной группе берется только за стандартные проверки: обычные смерти, куда не выезжают сразу судмедэксперт, криминалист-фотограф и группа по сбору улик.

Короткая служебная записка, немного канцелярщины — и дело закрыто. Разве что прокурор решит иначе; тогда подключат отдел по расследованию убийств или земельное управление криминальной полиции, но такое почти никогда не случалось. Суды уже который год были завалены работой под самую крышу. А сумасшедшая, покончившая с собой, могла заинтересовать разве что бульварные газетенки.

— Где тело?

— В ее комнате.

— Кто ее нашел?

— Я.

— Когда?

— Во время утреннего обхода.

Это уж было ясно.

— А точнее? — спросил Пуласки.

— Незадолго до шести утра.

— Что происходит в это время?

— Выдают утреннюю дозу лекарств.

— Разве этим занимаются не санитары?

— У некоторых пациентов нужно проверить рот, поэтому я делаю это сам.

Если так пойдет дальше, он проторчит здесь до вечера. А по вызову всё выглядело рутинным случаем. С другой стороны, Пуласки привык, что его не встречают с распростертыми объятиями. Никто не любит, когда у него в доме начинают вынюхивать.

Он взял чемоданчик и пошел за врачом, пока они не вышли в длинный коридор. По обе стороны тянулся ряд дверей.

— Кто еще знает о покойной?

— Мой главный врач, доктор Вольф, и моя ассистентка Ханна… Больше никто.

Ханна — та самая блондинка в роговых очках, которая встретила его, а потом принесла кофе.

Пуласки отпил из стаканчика. Мой главный врач. Не наш. Опять мелочь.

— Давно вы заведуете отделением? — спросил он.

Штайдль остановился. Угольные брови сошлись к переносице.

— Это важно?

Пуласки покачал головой.

— Неважно.

Ответ он уже знал. Молодой хлыщ руководил отделением от силы четыре или пять месяцев. Наверняка на каждой коктейльной вечеринке минимум пять раз упоминал, что теперь он заведующий отделением психиатрии для взрослых.

Пуласки понимал: с возрастом его предрассудки крепли. Жена напоминала ему об этом всякий раз, когда они с кем-нибудь знакомились. Но он говорил себе: лучше уж предвзятое мнение, чем вообще никакого.

Штайдль остановился у двери с номером 27. На пластиковой табличке на стене было написано: Наташа Зоммер. Красивое имя.

Пуласки вошел, а Штайдль остался на пороге. На первый взгляд следов взлома не было. Лучи восходящего солнца пробивались сквозь ламели жалюзи.

Комната была как раз такой величины, чтобы в ней поместились кровать, шкаф, стол со стулом и умывальник. Пуласки заметил: на держателе нет полотенца.

Вообще-то он ожидал чего угодно: падения из окна, девушки, болтающейся на ремне, привязанном к трубе отопления под потолком, или пропитанной кровью простыни и вскрытой вены, из которой всё еще торчит ржавая канцелярская скрепка… Но ничего подобного здесь не было.

Наташе Зоммер было не больше девятнадцати. Хрупкое создание с короткими каштановыми волосами, мальчишеской стрижкой и вздернутым носиком, усыпанным веснушками. В красивом лице угадывались восточноевропейские черты. Возможно, она была родом из Румынии или с Украины. Руки тонкие; весила она, наверное, меньше сорока килограммов.

Девочка лежала на спине — никаких следов удушения, никакой рвоты, — почти умиротворенно. Если бы не взгляд. Этот страшный взгляд.

Пуласки осмотрел больничную одежду: кремовая ночная рубашка в синий горошек, едва доходившая ей до колен. Левый рукав закатан. В локтевом сгибе Наташи торчала игла, к ней был присоединен пятидесятимиллилитровый шприц — таким можно было бы усыпить лошадь.

Укол сделан чисто. Внутривенно. На нижней стороне и по краю поршня виднелись следы крови. Под кроватью лежал флакон с прокалываемой пробкой. Пустой до последней капли.

На внутренней стороне запястий Наташи Пуласки заметил довольно длинные шрамы от попытки самоубийства, которой наверняка было уже несколько лет. Иногда проходит много времени, но однажды момент наступает, и тогда любая помощь приходит слишком поздно.

Пуласки поставил чемоданчик и стаканчик с кофе на стол и обошел кровать. Зрачки Наташи еще не помутнели; она была мертва никак не дольше двух часов. Он закрыл ей веки.

— Родные у нее были?

— Только назначенный по закону опекун, — ответил Штайдль. — Она попала к нам уже сиротой.

— А ваш предшественник давно, собственно, на пенсии? — спросил Пуласки, не глядя на врача.

— Четыре ме…

Штайдль осекся. Вероятно, как раз в эту секунду прикусил губу.

Пуласки усмехнулся про себя. Натянул латексные перчатки и выудил из-под кровати флакон. 100 мл «Перфалгана». Согласно наклейке, препарат содержал 1000 мг парацетамола — обезболивающего, которое назначали при мигрени, артрозе или зубной боли.

В резиновой пробке на горлышке Пуласки обнаружил два прокола. Значит, девочка дважды набирала шприц и таким образом опустошила весь флакон.

Он осмотрел локтевой сгиб. Рядом с тем местом, где игла входила под кожу, виднелись еще три прокола. Очевидно, две неудачные попытки попасть в вену. С третьей и четвертой получилось.

Зачем так сложно? Почему она не поставила себе «бабочку»? К тому же женщины редко кончали с собой с помощью инъекции. Простой порез на запястье тоже сделал бы свое дело. Классика. Или опыт научил ее осторожности?

— Сколько миллиграммов парацетамола нужно для смертельного исхода? — спросил Пуласки.

— Смотря при каких условиях. — Штайдль качнул головой. — Такой дозой можно было бы снять боль всем пациентам отделения. Но убить? Вряд ли. Даже такую худую, как Наташа.

— Значит, передозировки нет?

— Только в сочетании с алкоголем.

В сочетании с алкоголем.

Пуласки убрал иглу, шприц и флакон в пластиковые пакеты. Возможно, проверять стекло и пластик на отпечатки пальцев вообще не понадобится. Но заранее этого никогда не знаешь.

— Где предсмертная записка? — спросил он, с кряхтением поднимаясь.

— Какая предсмертная записка?

Пуласки указал на подушечки пальцев Наташи. На коже остались следы синих чернил.

Не дожидаясь ответа Штайдля, он подошел к столу.

— Позволите?

Он выдвинул ящик. Но внутри, кроме пустого блокнота, перьевой ручки, ластика и нескольких цветных карандашей, ничего не было. Пуласки обыскал бельевые полки шкафа. Ничего. В книгах на настенной полке тоже не нашлось ни одного листка.

Рядом с «Hot Water Music» Буковски стояла почти пустая бутылка джина.

— Джин и Буковски входят в терапевтическую программу вашей лечебницы?

Пуласки не стал ждать ответа и повернул бутылку, чтобы прочитать этикетку. «Cadenhead’s Old Raj Gin». Пятьдесят пять процентов алкоголя.

Смертельно — только в сочетании с алкоголем.

Он продвинулся на шаг, но того, что искал, всё еще не нашел. Где-то должно быть послание девушки. Куда же ты его спрятала?

Штайдль по-прежнему стоял на пороге.

— Не думаю, что…

— Тсс!

Пуласки поднял руку. Он всмотрелся в тонкие черты лица Наташи. Такая девушка не уйдет из жизни просто так, не оставив письма.

Синим чернилам было не больше суток. Возможно, всего несколько часов. Этой девушке было что сказать. Нужно было только найти.

Пуласки приподнял голову Наташи, но под ней оказалась лишь подушка. Открыл ей рот и заглянул в пустую глотку. В лицо ударил алкогольный дух. Джин. Он знал этот запах. Но записки не было.

Наконец он начал ощупывать ее платье. Странное чувство охватило его, когда пальцы коснулись интимной области и через тонкую ткань нащупали резинку трусов. В трусиках лежало что-то твердое, не поддававшееся нажиму, — и это была не гигиеническая прокладка.

Пуласки задрал платье на бедра Наташи и обнажил низ живота. Белые трусы плотно облегали тело.

— Какого черта вы делаете?

Пуласки услышал, как Штайдль подошел к нему.

— А на что похоже?

Он просунул пальцы под трусы и нащупал сложенный в несколько раз лист бумаги.

На листке, исписанном перьевой ручкой, было всего несколько фраз.

---

 

 

Отправить