Тем временем лечебница оживала. Было без малого восемь утра, и Пуласки отчаянно хотелось закурить. Из палат уже доносились первые голоса; в коридорах гулко отдавались стук подошв и металлический скрип каталок.

Оставались считаные минуты до того, как по отделению расползётся слух: Наташа, вопреки обыкновению, не придёт к завтраку в столовую и не появится потом на утреннем круге, потому что лежит мёртвая у себя на кровати — с полулитром джина и тысячей миллиграммов парацетамола в организме… и с прощальным письмом в трусиках.

Где ещё ей было спрятать письмо, если она хотела быть уверена, что его найдёт только врач, осматривающий тело, судмедэксперт или сотрудник криминальной полиции? Только? А кто ещё мог его найти? — подумал Пуласки.

Он пошёл за главным врачом к кладовой с табличкой «Больничная аптека». Дверь была открыта. В комнате без окон не было ничего, кроме стеллажей, холодильника и запирающихся витрин, где громоздились сотни ампул, тюбиков с мазями и лекарственных коробок. В открытых шкафах лежали одеяла, шприцы, марлевые бинты, упаковки пластырей и термометры.

В помещении стоял удушливый больничный запах. После смерти жены Пуласки ненавидел его больше всего на свете.

Рядом с лекарственной кладовой находилась сестринская. Как раз оттуда вышел высокий мужчина с густой окладистой бородой и кустистыми бровями. Он был примерно одного возраста с Пуласки, немного за пятьдесят, и представляться ему не требовалось: на нагрудном кармане халата значилось «д-р Хайнрих Вольф».

Штайдль уже упоминал главного врача. Тот, впрочем, не счёл нужным подать Пуласки руку. Пуласки другого и не ждал. Врачей он ненавидел ещё сильнее, чем запах лекарств и больничных коридоров.

А этот доктор Вольф к тому же был на него слишком похож. И не только жёлтыми кончиками пальцев, выдававшими заядлого курильщика. Черты его лица были такими же усталыми, озлобленными и циничными, как у самого Пуласки. Он видел их каждое утро, когда брился и спрашивал себя, сколько ещё выдержит эту работу.

Без сомнения, они выли в одной стае. Своих Пуласки узнавал с первого взгляда. По сравнению с Вольфом холёный заведующий отделением казался безобидным, как дамский револьвер с отсыревшими капсюлями.

Насколько Пуласки знал, доктор Вольф сделал Наташе ЭКГ, констатировал смерть, выписал свидетельство и известил криминальную полицию. Обычно этим занимался первый попавшийся сельский врач, но в данном случае такой необходимости не возникло. Судя по впечатлению, которое Пуласки успел составить, медиков в лечебнице было куда больше, чем ему бы хотелось.

Он снова подумал о письме.

 

«Каждый раз ко мне по ночам приходят другие».

 

Кто, Наташа? Врачи?

Пуласки вошёл в кладовую.

— Это помещение всегда открыто?

Вольф привалился своей массивной фигурой к дверному косяку и заглянул внутрь.

— Витрины с психотропными и рецептурными препаратами заперты. Таковы правила.

Всё по правилам! Разумеется. Однако здравый смысл подсказывал Пуласки, что запирать следовало и саму кладовую, открывая её только на время выдачи лекарств.

— Если сёстрам срочно понадобятся марлевые бинты, они должны иметь быстрый доступ к запасам, — добавил Штайдль. — Нет необходимости запирать ещё и эту комнату.

— Нет необходимости? — Пуласки, кряхтя, опустился на корточки. — Тогда сходите ещё раз взгляните на комнату двадцать семь.

С какими же идиотами ему тут приходится иметь дело?

Он сделал несколько снимков, затем отодвинул осколки стекла на полу и опустился на колени перед витриной. По краям разбитой створки виднелись голубые волокна ткани. Пока Пуласки складывал несколько осколков в пластиковый пакет, Вольф и Штайдль шептались у него за спиной.

Поздновато сговариваться.

— Ни одна из ночных сестёр ничего не слышала, — наконец буркнул Вольф.

Ещё бы.

Пуласки посмотрел на голубой ком ткани под стеллажом. То самое полотенце, пропавшее из комнаты Наташи.

— Кто-то приглушил звон стекла полотенцем и осторожно вынул осколки из рамы, — сказал он.

— Кто-то? — переспросил Вольф. — Кто, кроме Наташи, мог получить доступ к лекарствам?

— Вот вы мне и скажите.

Пуласки не сумел сдержать язвительного тона. Похоже, в этой лечебнице все были убеждены, что девчонка сама свела счёты с жизнью. Правда, неустойчивого человека можно и подтолкнуть к самоубийству.

Вольф нахмурился.

— Штайдль сказал, вы нашли прощальное письмо. Что в нём?

— Полагаю, это всем здесь до смерти интересно, — сухо ответил Пуласки. — Но письмо — вещественное доказательство. Показать его я не могу.

 

«Промежутки становятся всё короче. Они приходят снова и снова».

 

Кто, Наташа? Врачи?

 

«В темноте. Эта боль!»

 

Пуласки думал о письме — и о месте, где Наташа его спрятала.

Эта боль!

Слова в записке были лакомым куском для любого судебного психиатра. После того как прокурор прочтёт письмо, он вряд ли станет медлить с согласием на вскрытие. Сколько прошло с тех пор, как Пуласки в последний раз ходатайствовал об аутопсии? Пять лет? Господи, неужели он и правда так давно работал в оперативно-дежурной службе криминальной полиции, что сама мысль о вскрытии казалась ему чем-то из другой жизни?

Эта боль!

Ему нужно было выяснить, есть ли следы изнасилования и не была ли Наташа беременна. Однако что-то здесь не сходилось. В её дневнике не было ни прямых указаний, ни намёков на сексуальное насилие. Только в прощальном письме — которое, вне всяких сомнений, было написано её рукой.

Но почему Наташа заговорила об этом только теперь? За несколько часов до смерти? Синие чернила на кончиках пальцев. Почему только теперь? Шприц. Набран дважды. Внутривенно, в локтевой сгиб. Что-то тут было нечисто.

И вдруг он понял.

Пуласки отодвинул Вольфа в сторону, выскочил из кладовой и побежал обратно к спальным комнатам.

---

 

 

Отправить