— Она была здесь? — переспросила Эвелин.

Она невольно вцепилась в спинку дивана. Вдруг ей почудилось, будто она сидит не в проржавевшем автодоме, а в корабельном камбузе. Всё вокруг пошло кругом.

— Около двух месяцев назад, — ответил Смолле.

— Как она выглядела?

По лицу бывшего капитана скользнула печальная улыбка.

— Хорошенькая. Тонкое личико, веселый нрав — будто с ней никогда не случалось ничего дурного.

Эвелин торопливо открыла сумочку и достала фоторобот вместе со снимком с камеры банкомата.

— Это она?

Смолле взял фотографию, отодвинул ее от глаз и стал рассматривать девушку в платье на тонких бретельках.

— Без сомнения.

— На обоих снимках?

Смолле взглянул на фоторобот и кивнул.

— Это Лиза.

— Лиза! — Наконец-то у этого лица появилось имя. — Чего она от вас хотела?

— Неужели не догадываетесь? — Нижняя губа Смолле дрогнула. — Однажды ночью она постучала в дверь автодома. На ней почти ничего не было, и она промокла до нитки. Дождь лил, как сегодня. Я дал ей еды, налил чего-то горячего. Она сидела, завернувшись в одеяло, — как вы сейчас, — и была бледна, как морская пена.

Он на мгновение умолк.

— Невероятно худая, хрупкая, но в ней было что-то… располагающее. Только взгляд у нее был такой, что у меня мороз прошел по коже. Она знала мое имя, и я понял: к моей двери она постучала не случайно.

Над морем разветвилась молния. Эвелин почти физически ощутила, как воздух наполнился электричеством.

Смолле тоже смотрел в окно.

— Когда она заметила мое обожженное предплечье, то на миг отпрянула. Тут я и понял, откуда она меня знает. И в ту же секунду игра в прятки закончилась. Она сказала одно-единственное слово: Фридберг. А потом задала только один вопрос: «Кто организовал круиз?»

— Хокинсон, — вырвалось у Эвелин.

Смолле кивнул.

— Эдвард Хокинсон. В следующий миг она уже исчезла за дверью. Я бросился следом, но потерял ее под дождем… С тех пор я ее не видел и ничего о ней не слышал.

Он пристально посмотрел на Эвелин.

— О чем вы думаете?

Она покачала головой.

— Неважно.

Ей вспомнилось дело с подушкой безопасности. Потом — Пранге. Около двух месяцев назад он разбился в Берхтесгаденских Альпах. Возможно, именно Смолле той ночью запустил всю цепочку событий.

Но почему именно тогда? Спустя десять лет?

— Вам нехорошо? — В голосе Смолле прозвучала тревога.

— Я была готова ко многому. Но не к этому.

Смолле заговорил тише:

— Десять лет я ни с одной живой душой не говорил о том, что тогда случилось. Месяцами просматривал все газеты — искал одно сообщение. Но дюны до сих пор не выдали тайну мальчика. Я бы рассказал, если бы полиция хоть раз спросила меня о тех событиях. Но до этого так и не дошло.

Он опустил взгляд.

— В газетах написали только о девочке. Попала в лечебницу, а потом ее след затерялся, как песок в дюнах.

Смолле откашлялся.

— Спасибо, что выслушали.

Это прозвучало так, будто он только что исповедался за всю свою жизнь.

Наконец Смолле поднялся, отодвинул занавеску, отделявшую жилую часть, и подошел к печи. Дрова прогорели, жар почти угас. Он открыл дверцу и подбросил в топку несколько поленьев. Потом снова сел рядом с Эвелин на диван.

— Почему вы в десять лет хотели покончить с собой?

Сначала Эвелин не расслышала вопроса. В голове все еще звучал рассказ Смолле. Потом она вздрогнула.

— Что?

Вместо того чтобы повторить, он осторожно, почти нежно взял ее за руку. Эвелин позволила ему это и даже не отдернулась, когда он сдвинул рукав ее свитера.

На запястье проступил шрам. Он пересекал руку поперек и теперь был едва заметен. Тогда она почти ничего не понимала. Если бы она вдавила осколок стекла вдоль вены, сейчас, наверное, не сидела бы здесь.

— Похоже, с вами случилось что-то похожее? — предположил Смолле.

Она покачала головой — слишком резко.

Был ли вообще смысл лгать?

— По глазам вижу. — Он отпустил ее руку. — Не обязаны говорить, если не хотите.

А может быть, она как раз хотела.

— Мою восьмилетнюю сестру у меня на глазах какой-то мужчина затащил в фургон.

Она видела перед собой этого коренастого типа так ясно, будто всё произошло вчера.

— На школьной парковке никто ничего не заметил. Он держал ее за руку и сказал, что сделает ей больно, если я тоже не сяду в машину. Если бы я тогда убежала, всё сложилось бы иначе. Но я слишком боялась за сестру.

Эвелин прикусила нижнюю губу, сдерживая слезы. Она почувствовала на плече руку Смолле.

— И я залезла в фургон. Он захлопнул дверь, связал нам ноги и скрутил руки за спиной. Потом заклеил ей рот. На меня скотча уже не хватило, поэтому он натянул мне на голову вонючий мешок. Я не издала ни звука.

Она судорожно вдохнула.

— Только когда он завел мотор, мне захотелось позвать на помощь, закричать во всё горло, но музыка в машине заглушала всё. На парковке было столько людей. До сих пор не понимаю, почему никто ничего не заметил.

Эвелин смахнула слезы со щек. Раскат грома заставил ее внутренне содрогнуться. Ветер без устали хлестал дождем по стеклу.

Тогда было то же время года… начало учебы… и тоже надвигалась гроза. В тот день она впервые ощутила в животе это горячее покалывание — словно спазм, от которого внутренности стягивались в тугой узел.

Она и так уже слишком многое выдала из своего прошлого. Про охотничий домик в лесу и сырой подвал она Смолле не расскажет. Эти подробности знал только Патрик.

Звонок мобильного вырвал ее из воспоминаний. Дрожащими пальцами Эвелин потянулась к телефону. Цифры на дисплее расплывались перед глазами. Она вытерла слезы.

23:56. На экране мигал номер Патрика. Почему он звонит так поздно?

— Алло.

— Эй, я тебя разбудил? — прошептал он.

Судя по голосу, настроение у него было не лучше, чем у нее.

— Нет, всё нормально.

Краем глаза она увидела, как Смолле поднялся и направился к печи.

— Голос у тебя какой-то не такой.

— Ничего. Что случилось? — Она откашлялась. — Ты ведь отправил мне по факсу этот список.

Список пассажиров из папки. Казалось, с тех пор как она побывала в кабинете Хокинсона, прошла целая вечность.

— И что?

Петля печной дверцы скрипнула. Эвелин слышала, как Смолле ворошит угли кочергой. Воздух раздул огонь, и поленья начали потрескивать.

— Я проверил кое-какие имена. Эти типы — врачи, политики, чиновники и адвокаты. У меня тут взрывоопасный материал…

Внезапно автодом дернулся. Потолок завибрировал, чайные чашки заплясали по столу. Сердце Эвелин подскочило к горлу.

— Эвелин… Эвелин?

Она выронила мобильный. Он лежал где-то на полу, возле кухонных шкафчиков. Голос Патрика доносился будто издалека.

Эвелин затравленно огляделась. И тут услышала скрип веревки.

Она даже не заметила, когда Смолле задернул занавеску. За тканью проступала тень — она раскачивалась из стороны в сторону. А снизу Эвелин увидела колени Смолле, волочившиеся по полу.

---

Пуласки и главврач обыскивали уже третье подвальное помещение. После документов отделения интенсивной терапии они решили попытать счастья в архиве хирургии.

Здесь их тоже окружали десятки коробок. С потолка свисала голая лампочка, такая пыльная, что свет от нее падал тусклый и мутный. Почти как в архиве лейпцигского участка. Неудивительно, что Фобельски хотел оставить эту комнату напоследок.

Пуласки невольно восхищался терпением доктора, чей пейджер звонил беспрерывно. Каждый раз тот тут же перезванивал по мобильному и невозмутимо сообщал своим людям, что сейчас занят.

— Вон там, наверху, — сказал он, завершив очередной разговор.

Фобельски привстал на цыпочки и снял с полки коробку.

— Ну вот, пожалуйста. Август 1998-го.

Он с трудом опустил картонную коробку на пол.

— На следующий год все данные перевели на новую компьютерную систему — прямо перед рубежом тысячелетий. Можете себе представить? Какое безумие! Ничего не работало. А потом никто уже не стал утруждать себя тем, чтобы занести старые данные в цифровой архив. Давно пора переснять весь этот хлам на микрофиши.

Фобельски снял крышку и принялся листать дела. Наконец вытащил одну папку и сдул пыль с титульного листа.

— Леся Прокопович, — прочитал он вслух.

Пуласки опустил напряженные плечи.

— Нашли.

Потом они отыскали также дела Мартина Хорнера, Себастиана Земмельшлегера и неизвестной девочки с веснушками, которую маркклеебергские терапевты через восемнадцать месяцев после лечения назовут Наташей Зоммер.

— Вот дело пятого ребенка. — Фобельски достал еще одну папку. — Точно, теперь вспоминаю. Нежная, хрупкая девочка с длинными светлыми волосами. Настоящий ангел.

Пуласки стер пыль с обложки.

На картонной папке было написано: Лиза Гурджиева.

Если врач верно помнил газетные заголовки тех лет, Лиза была одной из четырех сирот.

Фобельски провел пальцем по строкам медицинского заключения.

— Она едва не умерла от передозировки героина. К счастью, в ту ночь дежурил токсиколог: он ввел ей антидот, чтобы вывести яд из организма.

Пуласки посмотрел на фотографию десятилетней девочки. Под глазами, на щеках и на шее темнели тяжелые кровоподтеки.

— Можно мне взять снимок?

Лицо Фобельски стало несчастным.

— Вы же знаете: без ордера на обыск и без освобождения от врачебной тайны я вообще не имел права быть с вами здесь, внизу.

— Я это ценю. — Пуласки откашлялся. — Но если девочка еще жива, возможно, ей грозит смертельная опасность. Вы можете хотя бы выяснить, куда ее перевели после лечения?

— Это можно.

Врач нашел рекомендательное письмо, к которому был прикреплен протокол перевода.

— Она попала в психиатрическую клинику Оксенцолль. Коллеги в Гамбурге наверняка смогут вам помочь.

— Какова вероятность, что она всё еще там?

Врач пожал плечами.

— Зависит от того, насколько тяжелой была травма и как быстро подействовала терапия.

Пуласки посмотрел на часы. Сейчас в клинике он уже никого не застанет — было без малого три утра. Но если выехать немедленно, он доберется туда еще до рассвета.

Если Лиза всё еще жила в Гамбурге, он должен найти ее вовремя — раньше, чем до нее доберется убийца.

---

 

 

Отправить