Зал ожидания на вокзале Вестерланда состоял из одного только белого кафельного пола да жёстких пластиковых лавок. Воняло мочой. Мерцающая под потолком неоновая трубка источала тот же холод, что Эвелин чувствовала внутри.

Она сидела на скамье, поджав ноги и спрятав руки в рукавах свитера. Синий норвежский пуловер матери пах солёной водой. Перед лицом подымался пар от дыхания, но она его не замечала. От слёз, пролитых за последние часы, воспалённые глаза жгло так, словно сетчатки коснулись мылом.

Было уже три часа ночи. На улице стояла кромешная темень. Изредка далёкая молния выхватывала из мрака пейзаж. Гром почти не доносился. Зато за висками у Эвелин пульсировала тупая боль, всё назойливее с каждой минутой. Она поочерёдно глядела то на дверь туалета, то на грязное окно вокзала.

Её прокатная машина мокла под дождём на стоянке. В «ауди» сидеть было бы, конечно, удобнее, но уже несколько часов её не отпускало ощущение, что вот-вот вырвет. Наружу, впрочем, выходила одна желудочная кислота. К кислому привкусу во рту она успела привыкнуть.

Ещё каких-то два часа, — твердила она себе. В пять утра с острова на материк отправлялся первый автомобильный поезд. В Нибюлле она снимет номер, примет душ и попробует съесть круассан или хотя бы выпить чашку чая.

На соседнем сиденье в машине лежал роман Мэри Хиггинс Кларк.

Эвелин попробовала прочесть первые главы. Чтобы отвлечься. Обычно это помогало, но не сегодня. Она даже не уловила, о чём книга, и отложила её через двадцать страниц.

Перед глазами снова и снова вставало лицо Смолле, напоминая о тщетных попытках сорвать верёвку с потолочного крюка возле дымохода. В конце концов она схватила мобильник и в каком-то припадке выскочила из трейлера, а потом погнала по прибрежному шоссе в Вестерланд.

Как она сюда добралась — не помнила. Последние часы будто стёрло из памяти. Знала только, что в дороге, кажется, говорила с Патриком, а потом и накатили эти жуткие позывы. Вскоре она с дорожной сумкой ввалилась в зал ожидания.

В четыре утра на горизонте обозначилась первая светлая полоса. Дождь стих, но Эвелин по-прежнему пробирало до костей. Звонка мобильного она поначалу не услышала. Наконец онемевшими пальцами схватила телефон и приняла вызов.

— Как ты, Ёжик-землеройка?

Она закрыла глаза и глубоко вздохнула.

Говори дальше, — мысленно попросила она. Так хорошо слышать твой голос.

Этот голос воскресил в памяти кабинет в адвокатской конторе Крагера, шефа по прозвищу Питбуль, её квартиру в Вене, соседку Таню с дочкой Конни и двух её кошек. Чего бы я только ни отдала, чтобы сейчас сидеть на своём диване перед телевизором и прижимать к себе Бонни и Клайда! Слышать их мурлыканье и гладить густую шерсть!

— Линни, ты меня слышишь?

— Да, — рассеянно пробормотала она.

Надо непременно раздобыть упаковку аспирина.

— Расскажи какой-нибудь анекдот про адвокатов.

Патрик помолчал.

— Сейчас, как назло, ничего в голову не лезет. — Голос звучал устало.

— Да ладно. Прости, что таскаю тебя по ночам.

— Ты же сама велела быть на связи круглосуточно.

Она словно увидела, как он улыбается. Но в её воображении это была печальная улыбка.

— Что нового? — спросила она.

— Я связался с уголовкой во Фленсбурге, изложил дежурному всё, что знаю, и продиктовал твои данные. К фургону Смолле, по всей видимости, уже едет «скорая» — снимать беднягу с верёвки. На рассвете полицейские прибудут вертолётом в Веннингштедт, чтобы оценить обстановку на месте. Тебе позвонят в течение дня. Показания дашь в участке во Фленсбурге.

— Спасибо, Патрик.

— Не за что. На твоём месте я, наверное, поступил бы так же — рванул бы оттуда.

Лжёт. Но это не важно. Просто старается быть добрым.

— Хочешь узнать, что я раскопал вчера, после того как ты прислала список факсом? — спросил он чуть погодя.

А есть ли в этом ещё хоть какой-то смысл? Я ведь не сумела помешать человеку повеситься.

— Эвелин?

— Да. — Она попыталась собраться. — Ты говорил что-то о взрывоопасном материале.

— Именно. Список с именами. Гости Хокинсона все как один — врачи, политики, промышленники, адвокаты, — напомнил он.

Эвелин стало дурно при мысли о том, что произошло на борту того корабля. Об этом она ещё не обмолвилась Патрику ни словом. И не знала, сможет ли вообще когда-нибудь об этом заговорить.

Пока она думала, голос Патрика тонул где-то на дне сознания. Внезапно она встрепенулась.

— Что?

— Двое из этих мужчин со временем умерли своей смертью, — повторил Патрик. — Остальные — один за другим — за последние два месяца стали жертвами загадочных несчастных случаев.

— Как Пранге, Кислингер, Хокинсон и Холобек?

— Линни, я и сам теперь склоняюсь к мысли, что это были убийства, замаскированные под несчастные случаи. Только почему именно сейчас, столько лет спустя? Что должна скрыть их гибель?

— Эти свиньи насиловали детей, — оборвала его Эвелин.

Она услышала, как он тяжело вздохнул.

— Я что-то подобное и подозревал. У Пранге с Кислингером ведь не на пустом месте появились заявления по делу о детской порнографии. Но кто та девочка в платье на тонких бретельках?

— Одна из тех детей, — ответила Эвелин. — Её зовут Лиза. Её брат Мануэль погиб в том плавании.

— Ого. — Патрик выдержал паузу. — Кое-что начинает складываться. Кстати, всех этих старых хрычей из списка шантажировали. Деньги неизменно поступали на один и тот же анонимный счёт в гамбургском «Фольксбанке». Возможно, рычагом давления и была смерть Мануэля.

— Но кому понадобилось убивать тех, кто исправно платит? — вставила она.

— Убийца и шантажист — не обязательно одно и то же лицо, — заметил Патрик.

Эвелин насторожилась.

— А как ты вообще успел всё это раскопать за такой короткий срок?

— Не буду тебе вешать лапшу: я связался с венской уголовкой. Они проверяют данные, потом выйдут на немецкое Федеральное ведомство уголовной полиции.

— Я же просила не передавать список в полицию.

— Линни! — оборвал он. — Я знаю, ты не хочешь марать репутацию Холобека, но дело давно уже не в нём одном. Тут речь о дюжине влиятельных людей, которых десять лет шантажировали и которые за последние два месяца отдали концы… все, кроме одного.

— Одного?

— Кроме того, чьё имя зачёркнуто до неузнаваемости, в живых из всего списка пассажиров остался только один.

Она прищурилась.

— И полицейские так запросто тебе это выложили?

— Скажем так: Бернекер из «КК-Зюд» был у меня в долгу.

Лучше не вникать в эти связи.

— И кто же последний выживший? — спросила она будто между прочим.

Одновременно она вытащила из сумки список и принялась пробегать глазами имена.

Хайнц Пранге Рене Манзон Марк Пеллинг Курт Хансон Рихард Рушко Мартин Риттер Рудольф Кислингер Томас Эберхардт Георг Паллок Эдвард Хокинсон Петер Холобек Альфонс Болтен ХХХХХХ

— Ну так кто? — повторила Эвелин.

Может, его адрес на листке ещё актуален.

— Скажу — ты, чего доброго, к нему рванёшь. Этого я допустить не могу.

— Патрик, ну что ты, — отмахнулась она, но и сама почувствовала, что вышло неубедительно.

— Линни, не ври мне! Лучше тебе этого не знать. Дело стало слишком горячим. К тому же им займётся немецкое Федеральное ведомство уголовной полиции.

— Когда? Пока они раскачаются, его, чего доброго, прикончат, а он — наш единственный свидетель.

— Я готов рискнуть. По мне, лучше пусть погибнет он, чем ты.

Спорить дальше было бесполезно. Патрик с самого начала был против её поездки в Германию.

— Хорошо, — сдалась она. — Спасибо за всё. Попробую немного поспать.

— Поспи, чтобы быть в форме, когда поедешь в участок. Позвони потом, расскажешь, как всё прошло. Я тоже завалюсь — ночь выдалась бурная. Пока, целую.

Он положил трубку.

— Пока, целую, — выдохнула она и убрала телефон.

Несмотря на головную боль, спать она не собиралась. И во Фленсбург — давать показания — тоже не собиралась. Пока нет.

Не беда, что Патрик не захотел назвать имя последнего из растлителей. У неё и без того была другая цель. Она вспомнила слова Смолле: «Насколько мне известно, она оказалась в закрытом учреждении в Гамбурге… детская психиатрия Оксенцолль… но её там больше нет».

Но ведь была же! — подумала Эвелин. И это мой единственный след к Лизе.

---

 

 

Отправить