Клиника Бремерхафена была громадной высоткой и в конце семидесятых наверняка считалась одной из самых современных больниц страны. И теперь здание с врачебным корпусом, реабилитационным центром и соседними клиниками всё ещё выглядело внушительно.

Пуласки приехал около девяти вечера. Клиника, стоявшая на обширной территории, ограниченной деревьями и прудом, одиноко поднималась в ночи. Освещённые этажи казались рождественской иллюминацией. А на севере, в резком контрасте с этим сиянием, сгущался тёмный фронт облаков, обещавший мощную грозу.

Пуласки оставил машину на почти пустой парковке для посетителей. Ветер гнал по тротуару листья. Воздух уже пах дождём, когда он пошёл к главному входу.

На этот раз табельное оружие он на всякий случай оставил в машине. Он уже успел понять, как болезненно реагируют медики, стоит им заметить под пиджаком рукоять пистолета.

Доктор Фобельски, прежде хирург в отделении интенсивной терапии, сменил специализацию и теперь заведовал отделением внутренних болезней. Это Пуласки выяснил ещё по дороге, поговорив по телефону с Мальте.

Женщина за стеклянной перегородкой в приёмном холле, уже предупреждённая, что Пуласки хочет побеседовать с врачом, отправила его на седьмой этаж. Повезло, что у Фобельски было ночное дежурство. Правда, из-за срочного выезда он покинул клинику и должен был вернуться не раньше одиннадцати.

Пока лифт поднимался вверх, Пуласки вдруг подумал: а что, если Фобельски и есть тот самый седовласый мужчина в тёмном пальто, которого они ищут, — мужчина с травмированной ногой?

На седьмом этаже он сразу направился к висевшей на стене схеме отделения. Отделение внутренних болезней включало кардиологию, онкологию, диабетологию, гастроэнтерологию, а также реанимацию и интенсивную терапию. Каждый врач, каждый медбрат и каждая медсестра были представлены фотографиями.

Над всеми висел снимок доктора Фобельски. Ему было около шестидесяти — и он был седой.

Пуласки долго рассматривал фотографию, почти гипнотизируя глаза врача. Седовласого во время погони он видел только со спины, зато помнил очертания профиля, который Мальте собрал на компьютере по записи камеры наблюдения из Маркклееберга.

Он ли это? Захромает ли, когда появится перед ним?

Пуласки заставил себя оторваться от снимка. Меньше чем через два часа он всё узнает. А пока он брал в автомате кофе один за другим, хотя от этой капучиновой дряни из порошка и ароматизаторов желудок у него протестовал. С другой стороны, за день он почти ничего не ел, и живот урчал, как у изголодавшегося волка.

Он опустился возле информационной стойки на жёсткий пластиковый диванчик между двумя искусственными пальмами высотой до потолка и позвонил дочери.

С тех пор как он выехал из Гёттингена, Ясмин знала, что сегодня он домой не вернётся. Она ночевала у подруги, с которой завтра должна была ехать в школу. Пуласки хотел только убедиться, что у неё всё в порядке и что она на него не сердится.

— Не волнуйся, пап, — прошептала она в трубку. — Ты поймаешь того типа, который убил девушку?

— Обязательно.

— Ладно. Я заметила, ты открывал мамины коробки.

— Искал одну книгу.

— Ты читаешь?

— Пытался.

— Ой-ой. — Она тихо рассмеялась. — Я убрала коробки.

— Спасибо.

— Мы в выходные поедем с Рексом в Иоганнапарк?

И снова это чувство вины, которое накрывало его всякий раз, когда он откладывал обещанное дочери.

— Обещаю.

— Правда?

— Честное слово.

Пуласки подумал о соседском псе. Рекс сходил с ума по фрисби.

Он взглянул на дисплей. Индикатор заряда только что потерял ещё одно деление.

— Мне пора. Спокойной ночи, моя маленькая.

Он дождался, пока она поцелует его по телефону, и только потом отключился.

В эти выходные он намеревался сдержать обещание. Но, глядя в окно, всё больше сомневался, получится ли. Тёмный фронт облаков подступал к стёклам. Вдалеке уже сверкнули первые молнии. Пока ещё ничего не было слышно, но гром не заставит себя ждать. В следующее мгновение первые капли дождя разбились о стекло.

За информационной стойкой и в коридоре стало странно тихо. Время от времени этажом ниже звякала дверь лифта, по кафельному полу поскрипывали подошвы.

Пуласки убрал телефон. Он не подумал взять зарядку, которую можно подключить к автомобильному аккумулятору. В конце концов, это должна была быть всего лишь короткая поездка в Гёттинген. Вместо этого он торчал теперь у Северного моря и ждал, когда на город обрушится потоп.

Он вздрогнул и выпрямился. На несколько минут его сморило. Настенные часы показывали 23:05. Разбудил его звон лифтовой кабины.

К нему шёл высокий мужчина с усами, с седеющими висками и папкой под мышкой. Он явно только что пришёл с улицы: пальто было насквозь мокрым.

Следующий взгляд Пуласки бросил на его ноги. Мужчина не хромал. И волосы у него были слишком густые.

Пуласки поднялся.

— Доктор Фобельски?

Врач кивнул и протянул руку.

— Мне уже сказали, что вы хотите со мной поговорить, но раньше я никак не мог. Коллега попросил меня подключиться к сложной экстренной операции. Автоавария. Идёмте.

Он зашагал по коридору.

— Так в чём дело?

Пуласки последовал за ним в кабинет. Пока он рассказывал о четырёх детях, которых Фобельски лечил десять лет назад, врач снял пальто, надел белый халат, включил кофемашину и вытер мокрые волосы полотенцем.

Когда Пуласки закончил, в тесной комнате уже пахло свежим кофе.

— Вам тоже чашку?

Пуласки отмахнулся.

— Боюсь, в коридоре я выпил весь автомат.

Фобельски плутовато подмигнул.

— Не беспокойтесь, отделение интенсивной терапии тут рядом.

Он улыбнулся, сел в кресло, помешал кофе и посмотрел в окно. Но почти сразу стал серьёзен.

— Я помню этих детей. Не каждый день к нам привозят четырёх несовершеннолетних, накачанных ЛСД по самые уши, да ещё с такими страшными ранами. Столько сотрудников криминальной полиции, как тогда, у нас в клинике не было никогда. К тому же это был мой последний месяц в интенсивной терапии. Тяжёлое прощание — такое надолго врезается в память. Потом я две недели был в отпуске, а после перешёл в отделение внутренних болезней.

Он бросил на Пуласки испытующий взгляд.

— И ради этого вы приехали сюда из Лейпцига?

— После того как вы оказали детям первую помощь, двоих перевели в психиатрическую клинику Маркклееберга под Лейпцигом, двух других — в психиатрическую клинику Херберхаузена под Гёттингеном.

— Знаю. После отпуска мне пришлось писать заключения по нескольким детям. Одна девочка была особенно сложным случаем: она не произнесла ни слова, и никто не знал, откуда она. Это было ужасно…

— Наташа Зоммер, — перебил его Пуласки. — Так её назвали. Возможно, она была с Украины. До сих пор мы не знаем, кем она была на самом деле.

— Была? — Врач поднял глаза. — Что с ней?

— Она и ещё двое подростков из той истории мертвы. Четвёртый человек находится между жизнью и смертью.

— О господи.

Фобельски выглядел по-настоящему потрясённым.

— Дело поднимают заново?

— Я пытаюсь. Поэтому я здесь. Что вы можете вспомнить?

Врач откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

— Боже правый, сколько лет прошло… Детей находили с интервалом в несколько дней, на протяжении нескольких километров, в разных прибрежных деревнях у Северного моря. Одного даже привёз рыбак — в старом расхлябанном фургоне. Они были голые, совершенно истощённые, накачанные наркотиками, с жуткими следами насилия на телах. Кто-то мучил их так, что они едва не умерли.

Фобельски открыл глаза.

— О похожих случаях я до тех пор слышал только с побережья Франции и Греции. Это было несколькими годами раньше. Но ни один из тех эпизодов так и не раскрыли.

Пуласки опустил плечи.

— Криминальная полиция тогда ничего не выяснила?

— Насколько мне известно, так никто и не узнал, как дети попали на пляж. Криминальная полиция месяцами прочёсывала все прибрежные деревни — безрезультатно.

Фобельски отпил кофе.

— Помню только, что большинство из них почти одновременно остались сиротами и вскоре после этого на несколько месяцев исчезли с лица земли… А потом вдруг снова появились на пляже. Совершенно дезориентированные, словно отсутствующие, скорее мёртвые, чем живые. Во всяком случае, так писали газеты.

— Что-нибудь ещё?

— Боюсь, нет.

Врач покачал головой.

— Газеты писали об этом ещё несколько недель, но заголовок всё время был один и тот же: четверо детей-сирот и неизвестный беспризорник…

— Подождите!

Пуласки резко подался вперёд.

— Что вы сейчас сказали?

Фобельски тоже выпрямился.

— Да, верно, теперь вспоминаю. Их было не четверо.

Пульс Пуласки участился.

— Был пятый ребёнок?

---

 

 

Отправить