В одно мгновение Эвелин оказалась в другом времени. Ее отбросило назад — в яму, которая казалась бесконечно далекой, но на самом деле никогда не переставала существовать. Она услышала собственный голос — всхлипы десятилетней девочки, — почувствовала веревку, туго стянутую вокруг шеи, и вонючий джутовый мешок, опустившийся ей на лицо, как ночь.

С каждым вдохом…

…волокна ткани все глубже забивались ей в рот и вот-вот могли задушить. Потом она ощутила мясистые пальцы, шарившие по ее телу. Сначала вдоль шеи, потом ниже, по спине, к ногам — и наконец между ног.

Она пыталась представить, будто по ней ползет многоногое насекомое. Всего лишь насекомое. Ничтожная мерзкая тварь, которую можно раздавить, стоит только захотеть. Но не получалось. У этого насекомого были шершавые подушечки пальцев, от него разило алкоголем и сигаретами. Она слышала, как мужчина сопит, чувствовала дыхание из его гнилого рта.

Вдруг, без всякой причины, он отстранился — словно решил приберечь ее на потом. И больше всего на свете ей захотелось удержать его рядом, не отпускать ни за что. Пусть трогает ее тело сколько угодно… пусть делает с ней все, что захочет. Она позволила бы ему все, не издав ни звука.

Это все равно было лучше, чем слышать беспомощное хныканье младшей сестры.

— Убирайтесь!

Эвелин вздрогнула и очнулась.

Мужчина провел предплечьем по бороде. Изо рта у него тянулась слюна.

— Пожалуйста, уходите. — Голос его сорвался.

Ей показалось, в его глазах блеснули слезы. Но вместо того чтобы уйти, она вошла в трейлер и притворила за собой дверь.

— Что вам здесь нужно?

Она потерла плечи.

— Мне ужасно холодно. У вас найдется чашка чая?

— Да кто вы, черт возьми, такая?

— Я вас очень хорошо понимаю, — сказала Эвелин. — В десять лет я впервые захотела покончить с собой.

Через четверть часа они сидели на диванчике у кухонного уголка и пили чай с ромом. Смолле задернул занавеску, отделявшую кухню от жилой части, чтобы Эвелин не видела веревку, свисавшую рядом с трубой отопления.

Но занавеска ничего не меняла: угроза по-прежнему оставалась здесь. Такие намерения не исчезают из человеческой головы за одну секунду.

Смолле, с его косматой окладистой бородой, выцветшими татуировками на руках и низким голосом, производил впечатление грубого морского волка, но в сущности был добрейшей души человеком. Эвелин хватило меньше минуты, чтобы это понять. Достаточно было заглянуть ему в глаза.

И то, как он заварил ей чай, как протянул плед и дал полотенце для мокрых волос, только подтвердило: плохим человеком он быть не мог. Когда она спросила, почему он больше не работает капитаном, Смолле ответил без обиняков.

— Последний рейс был, наверное, лет десять назад. Я уволился. Хотел наняться в другое место — капитаном или судовым офицером. Но сезон закончился. Пошел бы и штурманом, и механиком — мне было все равно. Только последние суда уже были укомплектованы.

Он рассеянно позвякивал ложечкой в чашке.

Эвелин заметила безобразный шрам на внутренней стороне его левого предплечья — будто он выжег татуировку над газовым пламенем. Возможно, рисунок будил слишком страшные воспоминания.

— До следующего сезона оставалось еще полгода. Зима сводила меня с ума. Я слишком много думал о случившемся — и тогда по-настоящему начал пить. — Он пожал плечами. — Весной работы я уже не нашел. Не хотел признавать, но за эти несколько месяцев окончательно стал алкашом.

Руки у него дрожали, когда он подносил чашку ко рту. В маленькое окно Эвелин видела, как несколько молний подряд осветили пляж. Волны вздымались высоко, ветер гнал дождь над дюнами. Когда вслед за вспышками над морем раскатился гром, чайные свечи на кухонной стойке дрогнули.

— Повадился выпивать бутылку вина, когда по вечерам выходил с собакой, — продолжал Смолле. — Потом таскал с собой бутыль уже днем, а под конец — с самого утра, когда вел эту псину на пляж. Потом стал пить просто сидя в трейлере. Однажды дворняга сбежала, а вино осталось. И шнапс тоже.

Иногда Смолле бормотал или проглатывал слова, но Эвелин без труда восстанавливала недосказанное.

— Сначала отобрали права. Потом машину. Теперь и денег нет. Даже случайной работы грузчиком в порту не дают. Десять лет — это долго. Я больше не хочу. Понимаете?

Она кивнула.

— Не думаю. — Смолле плеснул ром в пустую чашку и выпил залпом.

— Что случилось во время вашего последнего рейса? — спросила она.

Он горько рассмеялся.

— Вы ведь за этим пришли? Конечно, за этим. — Он поднял взгляд к потолку. — Если бы Он не хотел, чтобы вы узнали, вы бы пришли на минуту позже. Я унес бы тайну с собой.

— Что произошло на «Фридберге»?

Смолле вздрогнул, услышав это название. Невольно посмотрел на обожженное предплечье, словно именно оттуда возвращались темные воспоминания, которые он тщетно пытался стереть.

— Это название… Всего алкоголя не хватило, чтобы забыть. Я пропил себе мозги, а мысли все равно остались. Как гнилой привкус.

— Мысли о чем?

Смолле молчал.

— Вам что-нибудь говорят имена Кислингер, Пранге, Холобек, Манзон, Пеллинг, Хансон, Рушко, Риттер, Эберхардт, Паллок или Хокинсон?

— Хокинсон… — выдохнул он и на миг поднял глаза. — Вы правда хотите знать?

Она кивнула.

— Все до конца?

Эвелин снова кивнула.

— У меня была судимость, и я порой перебарщивал с выпивкой, но Хокинсон дал мне шанс. Так что я пошел к нему. Наверное, другого капитана для этого судна он просто не нашел. — Смолле пожал плечами. — То лето изменило все.

Он допил бутылку рома залпом и уставился в пустое горлышко.

— Много дряни я повидал в жизни, — начал он, — но в августе девяносто восьмого случилось самое жуткое. «Фридберг» … был кораблем мертвых душ.

---

На палубе, где Смолле стоял за штурвалом яхты, он чувствовал себя перевозчиком, который переправляет мертвых через реку в царство Аида.

Снаружи «Фридберг» выглядел роскошной игрушкой: ослепительно белый, обтекаемый. Внутри — то же самое: золотые ручки, зеркала в мраморных рамах, великолепные кровати с шелковыми простынями. Но под этой оболочкой судно было черным, как дьявол; черным, как горячий капающий деготь, который томится в полуденном зное и вздувается вонючими пузырями.

Если Смолле когда-либо вел бездушное судно, то это был «Фридберг».

В августе они в последний раз вышли в море на девять дней. На борту было тринадцать роскошных кают для тринадцати пассажиров. Путешествие на «Фридберге» обходилось клиентам дороже, чем он мог себе представить. Но, судя по их манерам, деньги были последним, о чем им стоило беспокоиться.

Алкоголя на борту хватало с избытком. Только лучшее: дорогие сорта бренди и виски, шампанское, элитные сигары. В таком путешествии не обходилось и без наркотиков. У них было все: легкое — экстази или каннабис, синтетика и, разумеется, тяжелые вещества. Полный набор. Для каждого находилось что-нибудь по вкусу.

Хокинсон заботился о том, чтобы его гости ни в чем не нуждались. В узких кругах он славился своими эксклюзивными круизами.

А еще были другие пассажиры — товар.

Их держали на самой нижней палубе, вповалку, в помещениях без окон. Стоило выйти в открытое море, начинались игры. Стюард выводил товар наверх из темноты. У каждого на голове был мешок. Они видели только одну каюту — и больше ничего. Некоторые, наверное, даже не понимали, что находятся на корабле.

Они ведь были еще детьми.

Среди них оказались брат и сестра. Мальчику было восемь, девочке — самое большее десять. Смолле так и не узнал, откуда они. Да, по правде говоря, и не хотел знать слишком много. Некоторые дети даже не говорили по-немецки. Может, сироты. Может, беспризорники, которых никто не стал бы искать. Он никогда не спрашивал об этом Хокинсона. Все равно не получил бы ответа.

Официально Смолле не знал, что происходит на борту, но такие вещи, конечно, не могли укрыться от тех, кто находился на палубе. Достаточно было заглянуть в каюты. Они были оборудованы лучше, чем любой дорогой бордель из тех, что ему доводилось видеть, — а видел он немало. Камеры, кожаные ремни, металлические инструменты. Кроме того, помещения были изолированы от звука.

Иногда все выходило из-под контроля. Для таких случаев на борту держали старого врача, лишенного лицензии; он штопал малышей, чтобы они снова могли стоять на ногах. Им нельзя было выбывать надолго. Потом их опять спускали вниз.

Душевые на самой нижней палубе давали только чуть теплую воду. В конце концов это были всего лишь каморки, наскоро встроенные в грузовой отсек, прямо рядом с грохочущими машинами. Несколько двухъярусных коек, шкаф и один туалет на всех. Радиаторы едва справлялись. В иные дни там, внизу, стоял такой холод, что дыхание белым паром висело перед лицом.

Смолле приносил детям свитеры, одеяла, горячую еду, полные чайники чая, витамины, а некоторым даже антибиотики. Иногда смотрел им в глаза. Этот взгляд он не забудет никогда.

Они не знали, кто их привез, где они находятся и что случится дальше. Даже не знали, сколько еще это продлится. Каждый рейс длился девять дней. Но сезон шел уже с мая. И в последнем путешествии это наконец произошло.

В большом салоне гремела вечеринка. Хокинсон больше ничего не контролировал. Все сорвалось с цепи. Дети кричали. Смолле слышал их ужас даже двумя палубами выше, в ходовой рубке.

Потом мальчик умер.

Наркотики? Насилие? Изнасилования, которые той ночью все никак не прекращались? Позже никто не смог сказать точно.

Мальчика звали Мануэль. Ему было восемь. Смолле до сих пор помнил его лицо. Хокинсон и его гости выдали смерть за несчастный случай. Тело два дня спустя закопали где-то в дюнах.

Хокинсон и его гости пытались внушить десятилетней сестре Мануэля, что это она виновата в гибели брата. Потом детей накачали наркотиками и бросили на побережье, а «Фридберг» снова вошел в Бремерхафен… с перевозчиком у штурвала, у которого перед глазами все время стоял мертвый мальчик.

По щекам Смолле текли слезы.

— Девочку звали Лиза. — Он закрыл лицо руками. — Я вижу ее перед собой. Почти каждую ночь. Она сидела в углу полуголая, держала голову брата на руках и гладила его волосы, прилипшие ко лбу от пота, а остальные просто стояли вокруг…

---

Он умолк. Ветер хлестал дождем по трейлеру.

Невероятный холод разливался внутри Эвелин. Она не могла поверить в то, что только что услышала. Он говорил об убийстве, о сексуальном насилии над детьми и об организованном круизе, который продолжался месяцами.

Она подумала о заявлениях против Пранге и Кислингера из-за детской порнографии в интернете — и вдруг многое обрело смысл. Ее затошнило. Холобек, ее наставник, ее уверенный в себе коллега, тоже был на борту. Его гомосексуальность никогда не была для нее проблемой. До сегодняшнего дня.

Они ведь были еще детьми.

Желудок Эвелин сжался до размеров грецкого ореха. Ей не хватало воздуха. Она поспешно оттянула ворот свитера.

— У вас найдется глоток для меня? — прохрипела она.

Смолле достал из шкафа нераспечатанную бутылку рома и наполнил ее чашку.

— Могу представить, что вы чувствуете.

— Не можете.

Она жадно осушила чашку. Ром согрел ее. Узел в животе медленно распустился. Она снова смогла дышать и ясно мыслить.

Дети. Всегда дети. Они меньше всех способны защититься. Может быть, именно поэтому им достается больше всего насилия.

Она заставила себя думать о другом.

— Этой Лизе сейчас должно быть около двадцати, верно? — спросила Эвелин. — Вы знаете, где она?

Смолле снова наполнил ее чашку.

— Насколько я знаю, она попала в закрытое учреждение в Гамбурге… детская психиатрия Оксенцолль… но теперь ее там нет.

Эвелин насторожилась.

— Откуда вы это знаете?

Смолле посмотрел на нее с печалью.

— Потому что она была здесь.

---

 

 

Отправить