Грозы на исходе лета всегда приносили с собой особое, ни на что не похожее чувство. Когда буря гнала дождь в оконные стекла, молнии вырывали пейзаж из темноты, а громовой рокот, словно лавина, катился по горам, Эвелин в детстве неизменно заворачивалась в плед и, зажав в ладонях чашку какао, устраивалась у окна.

Она считала секунды между вспышкой и ударом грома и начинала волноваться, едва гроза приближалась. Отец обычно выбегал под ливень и затаскивал в сарай ее велосипед и игрушки сестры, а мать тем временем приносила с чердака одеяла и свечи — на случай, если снова отключат электричество.

В такие вечера семья сбивалась вместе теснее, чем когда-либо. Эвелин почти наяву ощущала запах горячего какао в своей детской кружке, бабушкиного яблочного штруделя и мокрой отцовской одежды, когда он, тяжело ступая, проходил через гостиную в ванную — вытереться и переодеться.

Некоторые детские воспоминания бывают на редкость цепкими. Возможно, именно поэтому она так любила грозы.

Но буря, сквозь которую Эвелин ехала теперь, не имела ничего общего с летними грозами ее детства. Видимость едва дотягивала до десяти метров, а мерный скрип щеток стеклоочистителя постепенно начинал действовать на нервы.

С ума сойти. Сейчас она могла бы сидеть в самолете на Вену, и стюардесса подала бы ей теплый алюминиевый лоток с макаронами, соусом, приборами, солью и перцем — все запаянное в крошечные пластиковые пакетики. Чего бы она сейчас ни отдала за возможность откинуть спинку кресла, укрыться пледом и закрыть глаза.

Но ей во что бы то ни стало нужно было найти этого Смолле…

Она попыталась приободриться и принялась строить планы. Когда ее визит в Германию закончится и она наконец разберется с делом Хайнца Пранге и канализационном люке, она возьмет настоящий отпуск. Закажет круиз по Карибам или хотя бы проведет неделю в велнес-отеле — просто чтобы выбросить все это из головы.

Эвелин взглянула на часы. Было еще не так поздно; Конни, наверное, не спала. Она набрала номер соседской дочки, которая присматривала за кошками в ее отсутствие.

— Привет, Конни.

— А, это вы. — Девочка помолчала. — Я вас не узнала.

— Верно… — Эвелин вспомнила: она скрыла номер и забыла вернуть настройку обратно.

— Где вы?

— Все еще в Германии. Боюсь, мой визит затянется.

— Ничего страшного. У Бонни и Клайда все хорошо. Каждый раз, когда я захожу к вам в квартиру, эти двое валяются на диване и ухом не ведут. Они, наверное, даже не заметили, что вас нет.

— Да, конечно. — Эвелин улыбнулась.

На самом деле оба прекрасно знали, что их открывательница консервов куда-то исчезла. Как только Эвелин вернется, кошки великодушно начнут ее игнорировать, а Бонни, вероятно, в знак протеста снова напрудит ей в туфли. Но эти двое были для нее всем.

— Ах да, — сказала Конни. — У вашей двери лежала посылка от «Amazon». Я засунула ее под кровать. Можно мне ее открыть?

Эвелин рассмеялась. Девочка была такой же любопытной, как и ее мать. Раз в неделю Эвелин бегала с Таней по городскому парку, а иногда, пока Конни в субботу после обеда делала уроки, они с Таней ходили в кофейню — поговорить о работе Тани медсестрой или послушать семейные истории.

— Можно? — повторила Конни.

— Если хочешь. Только, боюсь, ты разочаруешься. Там одни детективы: Марта Граймс, Стиг Ларссон и Мэри Хиггинс Кларк.

— Не знаю таких.

— А что ты читаешь?

— Томаса Брезину, — без запинки выпалила Конни.

Они еще немного поговорили, пока Эвелин не услышала на заднем плане голос Тани: та звала дочь в ванную чистить зубы.

Они попрощались.

— Спокойной ночи.

Эвелин отключилась.

Когда стрелка указателя уровня топлива где-то между Хайде и Хузумом поползла в красную зону, она остановилась на заправке и заодно купила в магазинчике сэндвич с тунцом, банку колы и стаканчик эспрессо. О сне не могло быть и речи.

Пока она ела и считала секунды между молнией и громом, радио молчало. Промежутки становились короче. Ей не хотелось ни музыки, ни бубнежа диктора новостей.

Вспышки выхватывали из темноты отары овец, жавшиеся под навесами кормушек; велосипедистов, которые, прикрывая головы газетами, мчались вдоль дороги; пучки соломы, гонимые ветром по равнине.

Нибюлль оказался последним крупным населенным пунктом на ее пути. Она медленно ехала по федеральной трассе, пока не увидела вокзал. Погрузочная станция находилась сразу за ним. Следующий автопоезд на Зильт отправлялся через двадцать минут.

Эвелин купила билет и по рампе загнала арендованную машину на поезд. Ощущение было странное: сидеть в автомобиле на верхнем ярусе двухэтажного вагона, просто включив первую передачу, без всяких упоров под колеса.

Когда состав тронулся, его слегка дернуло, но Эвелин быстро привыкла. В сущности, в этом было даже что-то захватывающее — ночью, на такой высоте, нестись сквозь равнину и непогоду.

По-настоящему не по себе стало лишь тогда, когда поезд покинул материк и загрохотал по узкой дамбе Хинденбургдамм, шириной едва ли в два железнодорожных пути. Отсюда по обе стороны открывался простор открытого моря, а на побережье сквозь завесы дождя можно было различить вспышки нескольких маяков.

Во время пути температура в салоне быстро падала. Как-никак она была почти у самой границы с Данией. Эвелин спрятала руки в рукава свитера, поудобнее устроилась в сиденье и уставилась в темноту.

Железнодорожная переправа заняла чуть больше получаса; затем поезд прибыл на автопогрузочную станцию в Вестерланде. Оттуда навигатор повел ее на север.

Фары вырывали из мрака отдельные куски пейзажа. Справа тянулись унылые вересковые пустоши, слева лежали бесконечные дюны и море. Многочисленные деревянные мостки уходили к Северному морю. Ветер с размаху швырял волны через молы.

Патрик, как всегда, оказался прав. Незадолго до десяти вечера Эвелин добралась до Веннингштедта. На скорости пешехода она прокатилась через крошечный поселок, миновала часовню, несколько крестьянских дворов, дома для отдыха и апарт-хаусы.

Наконец она добралась до кемпинга. В конце территории, всего в нескольких метрах от пляжа, из дюн торчала покосившаяся хижина. Должно быть, та самая.

Эвелин припарковалась у обочины, оставила включенными габариты, схватила мобильный и кошелек и побежала под дождем по песку. Соленые порывы били в лицо. Пахло рыбой.

Она обошла бунгало кругом. Жилой прицеп почти невозможно было узнать. Колес не было; оси стояли на деревянных брусьях, вкопанных в песок. Вокруг старого трейлера Смолле соорудил дощатую конструкцию с гонтовой крышей — видимо, это должно было считаться пристройкой.

Из крыши торчала печная труба; из нее поднимались светлые клубы дыма, и ветер тут же разметывал их во все стороны.

За окнами жилого прицепа мерцал свечной свет. Сквозь занавески больше ничего нельзя было разглядеть. Очевидно, Пауль Смолле жил без электричества и проводил осень, а заодно и приближающуюся зиму, с газовой горелкой и дровяной печью.

Промокшая насквозь, Эвелин добралась до входной двери. Дощатую створку тамбура ветер распахивал и снова с грохотом захлопывал. Она проскользнула внутрь и стерла воду с лица.

Под ногами была мокрая пластиковая пленка. С деревянного потолка капало. В углу стоял баллон с пропаном, рядом — несколько ящиков с пустыми бутылками из-под вина и шнапса, поленья и целая куча консервов с горохом и мясом. На биотуалете громоздились рулоны туалетной бумаги, завернутые в нейлоновый мешок.

Она при всем желании не могла бы представить, что поездка приведет ее в такую глушь. Здесь она и впрямь добралась до последнего уголка цивилизации. Хуже уже быть не могло.

Ее современный арендованный автомобиль Sixt у дороги выглядел в этих местах совершенно неуместно — будто Эвелин ненароком забрела в иное измерение.

Она постучала в помятую жестяную дверь жилого прицепа. Открытый навесной замок звякнул о засов. Больше ничто не шелохнулось.

— Господин Смолле?

Она еще раз постучала.

Грохот грома оборвал ее.

Слова, которые она собиралась произнести, — «Я адвокат и приехала из Вены», — вдруг показались настолько нелепыми, что она так и не смогла их выговорить.

— Господин Смолле?

Осторожно она открыла дверь и шагнула на ступеньку. Заглянула за угол, внутрь трейлера. Горячий поток воздуха коснулся лица. Пахло маслом и еловыми шишками. В печи потрескивали поленья.

Посреди помещения на табурете стоял на коленях крепко сбитый мужчина с седой окладистой бородой. На нем были рабочие штаны и пятнистая майка в рубчик. На лбу блестели капли пота.

Казалось, он даже не удивился, заметив Эвелин. Взгляд его оставался безучастным, печальным и серым — таким же серым, как веревка у него на шее, уходившая мимо печной трубы к крюку в потолке.

---

 

 

Отправить