К полудню Пуласки добрался до Гёттингена. Психиатрическая лечебница Херберхаузен находилась за городом. Соня Вильхальм подробно объяснила ему дорогу. Утро пролетело незаметно.

Утром, отвезя дочь в школу, Пуласки направился в кофейню «Лютгенштайн» на юге Лейпцига. Там он встретился с терапевтом. Он, признаться, не слишком рассчитывал, что она и вправду примет его приглашение позавтракать: по телефону он лишь сказал, что ему нужно кое-что с ней обсудить. Но, судя по всему, она не меньше его хотела, чтобы убийцу Наташи поймали.

Когда Пуласки приехал, Вильхальм уже сидела в нише с чашкой капучино.

Он пил кофе, курил и кашлял так, будто сейчас выплюнет лёгкие, а между приступами кашля рассказывал ей о ходе расследования, а затем — о своих планах. Вильхальм слушала внимательно, правда, посреди разговора вынула у него из пальцев сигарету и погасила её у него на глазах. Он только усмехнулся и позволил ей это.

В конце концов она сказала, что проходила обучение в Гёттингене и знакома с главврачом детской психиатрии. Правда, из-за врачебной тайны тот вряд ли что-нибудь расскажет Пуласки. Пуласки всё равно хотел рискнуть. Вильхальм пообещала позвонить врачу и предупредить о его визите. Больше она сделать не могла — в конце концов, Пуласки уже не работал над этим делом и официально находился в отпуске.

В девять он отвёз её в психиатрическую клинику Маркклееберг, где у неё начиналась смена, а затем поехал дальше, в Гёттинген.

Шлагбаум поднялся, и привратник махнул рукой, пропуская дребезжащую «Шкоду» Пуласки. Судя по всему, утром здесь прошёл дождь. Асфальт ещё не просох, у обочин стояли лужи.

Территория оказалась необычайно большой — именно такой, как описывала Вильхальм. По сути, психиатрический комплекс напоминал огромный парк с отдельно стоящими зданиями — так называемыми историческими павильонами.

Пуласки медленно ехал по растрескавшимся асфальтовым дорожкам, петлявшим среди аллей, живых изгородей и розовых клумб. Если бы он не знал, что в этих старинных двух- и трёхэтажных корпусах содержатся тяжело больные пациенты, то решил бы, что оказался в парке курортной лечебницы кайзеровских времён. Но то, что происходило за этими стенами, наверняка не имело ничего общего с уютным пребыванием на водах.

Указатели вывели его к отделению детской психиатрии под названием «Диссоциативное расстройство личности». Здесь находился Себастьян Земмельшлегер, прежде чем неделю назад покончил с собой, — и здесь жила Леся Прокопович.

Пуласки свернул на гостевую парковку рядом с павильоном 27b. Он приехал слишком рано: доктор Пинсгер должен был принять его только в 13:00. Поэтому Пуласки остался в машине и взял с пассажирского сиденья книгу: Hot Water Music. Stories Чарльза Буковски.

Где-то в середине шестого рассказа он загнул уголок страницы. Дальше сегодня утром и во время остановки на придорожном комплексе у автобана он не продвинулся. В тексте были бары, выпивка, одинокие блондинки с сигариллами и пьяницы, клянчившие монетки на музыкальный автомат. Ничего примечательного. Истории, которые он каждый день видел на улице.

Зачем только кто-то читает эту унылую дрянь? И почему именно Наташа Зоммер читала её перед тем, как седоволосый тип влил в неё джин и вколол смертельную дозу обезболивающего?

В детстве Наташа наверняка натерпелась достаточно. Девочка, которая ни разу не произнесла ни слова, хотела узнать больше о настоящей жизни? О том, как думают мужчины и почему делают с женщинами определённые вещи? Понять, что творится в этих больных мозгах? Тогда Буковски был как раз по адресу.

«Человек был отбросом Вселенной», — говорилось в одном из первых рассказов. Возможно, Буковски и не был поэтом — Пуласки не мог об этом судить, — но в том, что он писал, этот человек не так уж и ошибался. Хотя существовали и вещи, делавшие жизнь выносимой; о них Буковски почти не распространялся.

Тонкую книжицу Пуласки нашёл у себя дома, в одной из множества заклеенных коробок с личными вещами Карин, которые прошлой ночью вскрыл все до единой. Она работала редактором в издательстве детских книг. До того как рак начал пожирать её изнутри, она читала минимум по две книги в неделю. Чаще всего по вечерам, когда Пуласки в Дрездене отрабатывал ночные смены в LKA.

Литература была ему чужда, но некоторые имена всё же задержались в памяти. Сэлинджер, Хемингуэй, Фолкнер, Берроуз. Сам он ничего из этого не читал. Правда, когда-то взялся за Бориса Пастернака, но отложил книгу после двадцати страниц.

В его мире не было места поэзии — и уж тем более после смерти Карин. Сейчас только мысль о дочери, о никчёмных полицейских и об убийце, который пробирался в психиатрические клиники и убивал детей, напоминала ему, что он обязан продолжать действовать.

Перевернув страницу, он вдруг ощутил беспокойство. Дочитывать рассказ не стал, вышел из машины и вошёл в павильон. Было без нескольких минут час.

Доктор Пинсгер уже ждал его. Мужчине было под шестьдесят; Пуласки он едва доставал до плеча и вместе со своим халатом весил, наверное, не больше мокрого мешка из-под картошки. Пуласки надеялся встретить нормального человека, но Пинсгер не оказал ему такой любезности. Лысоватый, с взъерошенным венчиком белых волос и большими глазами за толстыми стёклами очков, он походил на испуганную курицу.

Доктор Пинсгер пожал Пуласки руку и провёл его в предбанник. Пахло соусом от жаркого и жареной рыбой. За стеклянной маятниковой дверью звенели тарелки и столовые приборы.

— У нас сейчас обеденный перерыв, — пояснил Пинсгер. — Чем могу быть полезен?

Пуласки повесил пальто на вешалку. При этом пиджак распахнулся. Краем глаза он заметил, как врач уставился на его служебное оружие в наплечной кобуре.

Пинсгер кашлянул.

— Доктор Вильхальм упомянула по телефону, что вы следователь криминальной полиции в Лейпциге и интересуетесь Лесей и Себастьяном.

— Верно.

Пуласки застегнул пиджак, чтобы никто не видел оружия. Кобуру он надел утром просто по привычке. Мыслями он слишком глубоко увяз в расследовании, чтобы действительно воспринимать этот день как отпуск. Тем важнее было снова и снова напоминать себе: он здесь как частное лицо. Особенно потому, что забрался так далеко от своей территории.

— Могу я увидеть постановление прокурора, освобождающее меня от обязанности хранить врачебную тайну?

Пуласки глубоко вдохнул. Он знал, что просто не будет.

— В настоящий момент я в отпуске и приехал по частным причинам, — признался он.

— Ваше ведомство знает о нашей встрече? — спросил врач.

— Нет.

Пинсгер закусил нижнюю губу. Возможно, он счёл всё это дурной шуткой.

— Вы лично знакомы с кем-нибудь из этих двух подростков?

— Нет.

— Объясните мне одну вещь, господин Пуласки. — Врач понизил голос. — Вы приезжаете сюда вне службы, как частное лицо, чтобы расспрашивать о пациентах, которых не знаете. Зачем вам оружие?

Разговор принимал оборот, который Пуласки не нравился. Надо было оставить «Вальтер PK» в бардачке машины — тогда он избавил бы себя от вопросов этого гнома.

— Если хотите, я отнесу служебное оружие в машину.

Пинсгер покачал головой.

— Не нужно. Боюсь, наш разговор окончен. Если вы хотите узнать от меня что-либо о наших пациентах, вам следует сначала поговорить со своим ведомством в Лейпциге или связаться с коллегами в Гёттингене. Кроме того, без указания прокурора я всё равно ничем не могу вам помочь.

У Пуласки закипела кровь.

— Я три часа сюда ехал!

— Даже если бы вы ехали десять. Мне жаль, но Соня Вильхальм не упомянула, что речь идёт о частном деле. И вдобавок вы входите в нашу лечебницу с огнестрельным оружием.

Чёртова дрянь! Пуласки едва не сорвался.

— Прошу вас уйти.

Этот человек не оставлял ему выбора. Пуласки шагнул ближе, наклонил голову и прошептал Пинсгеру на ухо:

— А теперь слушайте меня внимательно. Я знаю, что Себастьян Земмельшлегер совершил самоубийство. Но сомневаюсь, что он добровольно расстался с жизнью. По-моему, в вашей лечебнице есть брешь в системе безопасности.

Пинсгер покраснел. Он попытался отвернуться, но Пуласки удержал его за ворот халата.

— Ещё минуту, доктор, — прошипел он. — Там, откуда я приехал, на прошлой неделе в психиатрической лечебнице убили двоих подростков. Скорее всего, Себастьян знал их обоих: десять лет назад они одновременно лечились в одной и той же клинике в Бремерхафене. Тогда там был ещё четвёртый ребёнок — Леся Прокопович. Возможно, сейчас её жизнь в опасности. И вам стоит как можно быстрее отвести меня к ней, чтобы мы выяснили, что случилось десять лет назад, пока убийца не ударил снова и вам не пришлось выносить отсюда ещё одного ребёнка в мешке для трупов.

Пуласки отпустил врача. Тот сперва судорожно хватанул воздух, потом задумался. Возможно, Пинсгер представил чёрный мешок для трупов, который полицейские застёгивают над Лесей.

— Это останется между нами? — прошептал он.

— Разумеется.

Пинсгер кивнул в сторону лестницы.

— Леся наверху, у себя в комнате. Идёмте за мной.

---

 

 

Отправить