Эвелин стояла на кухне: вынула пиццы из коробок, переложила на тарелки и разлила игристое по бокалам. Из гостиной донесся скрип мягкой мебели. Она на мгновение заглянула за угол.

Патрик, насколько позволяла нога, растянулся на диване: здоровая стояла на полу, загипсованная покоилась на двух подушках. Клайд, ленивый, как всегда, мурлыкал у его ступни, а Бонни карабкалась по Патрику и топталась передними лапами у него на животе, будто устраивалась поудобнее.

— Так что же это за третье любопытное сходство, которое ты нашел между педиатром и городским советником? — крикнула Эвелин из кухни.

Разобрав у себя в кабинете горы папок и поставив в почте короткий автоответ — «до пятницы в отпуске», — она в бешенстве поехала домой.

Еще из машины Эвелин позвонила Патрику и рассказала, что Крагер отстранил ее от службы до конца недели. Разумеется, Патрик не оставил от своего отца камня на камне. Он заявил, что немедленно приедет к ней на такси, — и через час действительно стоял у ее двери на костылях. Рядом маячил таксист с бутылкой игристого, букетом роз и двумя коробками пиццы в руках.

Получив щедрые чаевые, таксист исчез с широкой ухмылкой. Наверняка решил, что сейчас начнется примирительный ужин или романтический вечер. У Эвелин не было аппетита — тем более на остывшую пиццу, — но таков уж был Патрик: если что-нибудь вбивал себе в голову, отговорить его было невозможно.

К тому времени уже стемнело. В гостиной горели свечи, из стереосистемы звучала Enya. Shepherd Moons. Патрик настоял на всем этом антураже: хотел отвлечь ее от тяжелых мыслей. Она знала, какие мысли занимали его самого, — и вполне могла без них обойтись, с гипсом он или без. По крайней мере сейчас.

— Так что насчет третьего пункта? — спросила она, входя в гостиную с подносом, на котором стояли пиццы и бокалы.

— Одну минуту, отпускница! — Патрик попытался приподняться, пока Бонни тыкалась мордочкой ему в лицо.

Эвелин поставила ему тарелку на колени и протянула приборы.

Он быстро отрезал кусок пиццы.

— Голова все еще гудит, зато я зверски голоден, — пробормотал он с набитым ртом.

— Это заметно.

Патрик ухмыльнулся.

— Если гора не идет к пророку, пророк идет к горе.

Опять намек на ужин при свечах, в котором она ему до сих пор отказывала. Интересно, разумно ли было переносить этот ужин к себе домой?

Эвелин отставила свою тарелку, и Бонни с Клайдом тут же набросились на ветчину.

— Кое-кто явно умирает с голоду. — Патрик потянулся к бокалу.

Она села рядом, скрестив ноги по-турецки, и чокнулась с ним.

— Я вся во внимании.

— Судя по банковским выпискам, платежи Кислингера и Пранге на анонимный счет начались ровно десять лет назад, — сказал Патрик, жуя. — Известно только, что счет открыт в гамбургском «Фольксбанке». Летом девяносто восьмого, за несколько месяцев до первого перевода, городской советник Пранге в частном порядке прилетел в Гамбург-Фульсбюттель и…

— Откуда ты это знаешь? — перебила его Эвелин. — Ни одна авиакомпания не хранит пассажирские списки десять лет.

— Верно, Ватсон! — Патрик усмехнулся. — В аэропорту Пранге взял машину напрокат у стойки Sixt и по дороге в Бремерхафен тут же попался радару — сто восемьдесят километров в час. А при возврате автомобиля обнаружилась еще и вмятина на переднем крыле. В итоге — серьезное дело за оставление места ДТП и превышение скорости плюс страховой случай. Права у него на пару месяцев забрали.

Патрик сделал паузу.

— В общем, похоже, он очень спешил. Возможно, самолет сел с опозданием.

Эвелин была впечатлена, хотя Патрику ни за что бы в этом не призналась.

— И дальше? — Она пригубила игристое.

Патрик отправил в рот кусок пиццы.

— В то же время Кислингер был на врачебном конгрессе в Бремерхафене.

— Они там встречались?

Он покачал головой.

— Пранге был политиком, не врачом. На конгрессе ему делать было нечего. Но теперь самое интересное: Кислингера там тоже не было. Организаторы забронировали для него номер, однако больше недели он не появлялся ни в гостинице, ни на мероприятиях.

— Где же он был?

— Вот в чем вопрос. — Патрик наклонился вперед. — Оливки?

— Нет. Продолжай.

— Чтобы это выяснить, я сегодня утром велел таксисту отвезти меня к вдове Кислингера.

— Что? — Эвелин резко выпрямилась. — Вместо того чтобы лечиться, ты поехал разговаривать с этой старой кошелкой?

В памяти у нее живо стоял образ женщины с начесанными волосами и толстым слоем помады на искусственных зубах.

— И почему она вообще стала разговаривать с типом вроде тебя?

— С типом вроде меня? — переспросил Патрик. — Во-первых, — он энергичным движением головы отбросил волосы со лба, — я обаятельный молодой человек, перед которым пожилые дамы тают. А во-вторых, я, как репортер, пишу цикл статей о знаменитых врачах.

— А твоя нога в гипсе ее не удивила?

— Журналисты никогда не сидят на больничном!

Она ткнула его кулаком в здоровую ногу.

— Ты, негодяй, даже не стыдишься так врать этой женщине!

Крагер был прав, когда называл сына скользким сыщиком, который не слишком церемонится с правдой.

— Ну и что она выболтала?

Патрик обиженно отвернулся.

— Давай, говори уже! Господи, ты хуже женщины!

— У частных детективов тоже есть чувства.

— Да-да, рассказывай.

Он покосился на Эвелин.

— Сначала она была в отвратительном настроении и не хотела меня принимать.

— Могу себе представить. После моей встречи с ней ее адвокат отозвал иск против строительной фирмы, и несколько миллионов уплыли у нее из-под носа.

— Я примерно так и подумал. — Патрик усмехнулся. — В общем, мы пили кофе у нее в зимнем саду и говорили о муже. Она рассказала, что в командировки в Северную Германию он всегда брал беруши, скополаминовые пластыри и таблетки Bonamine… специальные средства от морской болезни.

Он посмотрел на нее так, будто ждал, когда до нее дойдет.

— И?

— Ватсон, я разочарован. — Патрик развел руками. — Зачем нужны беруши и такие лекарства?

— От тошноты в открытом море и от грохота турбин?

— А что есть в Бремерхафене? — продолжил он.

— Корабли?

— Совсем неплохо! Очевидно, Кислингер был большим любителем судов: в доме висело множество фотографий, где он стоит у поручней — в кепке и шарфе. Его вдова рассказала, что он всегда особенно радовался командировкам на север: обожал бывать в яхтенных маринах. А вот она воду терпеть не может.

Голос Патрика стал таинственным.

— В тот день, когда Пранге на арендованной машине ехал в Бремерхафен, а Кислингер так и не появился в своем гостиничном номере, из порта вышло несколько небольших пассажирских судов. Но только одно вернулось ровно в день окончания конгресса.

— Пранге и Кислингер отправились в круиз?

— На «Фридберге», который принадлежит некоему Эдварду Хокинсону — богатому чудаковатому судовладельцу, — завершил Патрик свой рассказ.

— Ух ты! — вырвалось у Эвелин.

Конечно, Патрику по работе положено было выяснять такие вещи, но такого она не ожидала.

Она задумалась. Следы вели в Северную Германию: анонимный счет, на который десять лет поступали деньги, и поездка двух мужчин в Бремерхафен. Какое отношение все это имеет к девочке в платье на тонких бретельках? Тогда ей вряд ли было больше десяти.

— У тебя есть адрес и телефон этого Хокинсона?

Патрик уставился на нее ошеломленно.

— До этого я уже не добрался. Я часами висел на телефоне: с Уве, коллегой в Германии, с «Фольксбанком», гамбургской криминальной полицией, Венской врачебной палатой и напоследок с отелем «Columbus» в Бремерхафене. Тут, между прочим, уместно было бы сказать мне милое «спасибо».

— Спасибо, мой герой, — сказала она с улыбкой и поцеловала его в щеку. — А почему ты вообще так в это вцепился? Уж точно не потому, что иначе весь день просидел бы в офисе без дела с загипсованной ногой.

Он отвел взгляд.

— Потому что я единственный, кто верит в твою безумную идею.

Она почувствовала, что на мгновение покраснела, и быстро потянулась к мобильному.

— Давай найдем адрес Хокинсона.

Пока Патрик смотрел на кошек, стаскивавших с ее пиццы последний кусок ветчины, Эвелин набрала номер международной справочной.

Через несколько минут она записала телефон Эдварда Хокинсона на краю салфетки, лежавшей на столе.

Патрик уставился на цифры.

— Это не код Бремерхафена, — пробормотал он.

— Верно, — ответила Эвелин.

После целого дня звонков в Германию он, вероятно, знал наизусть все телефонные коды Северной Германии.

— Номер из Куксхафена. — Эвелин включила на мобильном громкую связь и набрала номер.

Она знала, что Куксхафен тоже находится у Северного моря, всего в нескольких километрах к северу от Бремерхафена. А поскольку имя «Эдвард Хокинсон» было не из тех, что встречаются на каждом углу, она была уверена: они нашли нужного человека.

Она положила телефон на стол. Патрик с трудом сел и придвинулся ближе. Они напряженно слушали длинные гудки.

— Что скажешь, если он возьмет трубку? — прошептал он.

У Эвелин сердце колотилось где-то в горле.

— Понятия не имею.

Наконец кто-то снял трубку.

Раздался низкий мужской голос с северогерманским акцентом:

— Говорит Эдвард Хокинсон…

---

 

 

Отправить