У Эвелин свело желудок, когда она сидела у себя в кабинете, перелистывала дело и читала протокол лечащего врача. Всё в ней так яростно противилось этому случаю, что её и впрямь замутило.

Неужели Крагер всё-таки прав? Неужели ей пора разобраться со своим прошлым? Но как?

Этот человек разрушил не только её жизнь, но и жизнь её семьи. И снова Эвелин поймала себя на том, что мысли возвращаются туда, куда возвращаться было нельзя…

…к охотничьему домику в лесу. К бесконечной лестнице вниз, в подвал. К тёмной комнате с заляпанным световым окном под потолком, запахом сырых стен, верёвкой, железным кольцом в полу… и тихим хныканьем из соседнего помещения.

Телефонный звонок вырвал её из оцепенения. Она сняла трубку.

— Привет, землеройкоёжик. В чём разница между адвокатом и акулой?

Она с облегчением рассмеялась.

На другом конце провода Патрик растерянно пробормотал:

— Но я же ещё даже не сказал концовку.

— И не надо. — Она снова рассмеялась. — Просто хорошо слышать твой голос, потому что…

Эвелин осеклась: в коридоре послышались голоса.

— Секунду.

Она встала и закрыла дверь кабинета. Совсем ни к чему, чтобы вся контора знала, о чём они говорят.

Эвелин снова опустилась в кресло, сбросила туфли и положила ноги на стол. Потом рассказала Патрику, как его отец прочёл ей нотацию, как его нисколько не заинтересовали параллели между делом с подушкой безопасности и делом с крышкой канализационного люка, и какой новый процесс ей предстоит взять на себя.

Минут пятнадцать с лишним она выговаривалась, выплёскивая накопившееся раздражение, а Патрик ни разу её не перебил. Наконец она замолчала.

— А ты, собственно, зачем звонишь?

— Уже забыл. Столько времени прошло.

Ну и дуралей.

Она невольно улыбнулась.

Вдруг он стал серьёзен.

— Я тут немного покопался в жизни Рудольфа Кислингера и Хайнца Пранге…

— Я думала, у тебя нет времени? — перебила она.

— Землеройкоёжик, — вздохнул он. — У меня теперь времени хоть отбавляй. С этого момента я к твоим услугам двадцать четыре часа в сутки.

Он что, внезапно спятил?

— А твои наружки? Дама с пиццей и фильмами ужасов?

— Пришлось отдать коллеге.

Она насторожилась.

— Ты же никогда не передавал заказы.

— В этот раз передал… Ладно, всё равно узнаешь. — Он глубоко вдохнул. — После того как ты вчера ночью ушла, у меня был ещё жёсткий разговор с моим стариком. Он — отец-тиран, я — непутёвый сын. Говорили о матери, и тут всё вылезло наружу. Опять эта проклятая история с отношениями. Он ничего не упоминал?

— Ни слова.

— Типично! Короче, я вылетел из его кабинета с давлением под триста, рванул на улицу, не заметил машину, и меня зацепило бампером.

Эвелин подскочила.

— Ты ранен?

— Ранен? Меня чуть не переехали!

Ну конечно. Как всегда, не может без преувеличений.

Она снова опустилась в кресло.

— И что у тебя?

— Лёгкое сотрясение, ничего драматичного. Но ногу я подвернул. Порваны боковые связки левого колена. За час оно раздулось до размеров набивного мяча. В больнице мне иглой откачивали кровь из гематомы.

— Ты преувеличиваешь, да?

— Ни капли! — Он звучал смертельно серьёзно. — После рентгена и компьютерной томографии мне наложили разрезной гипс от щиколотки до бедра. В четыре утра я был дома. С тех пор учусь ходить на костылях.

— Мне очень жаль.

В каком-то смысле это была и её вина. Всё-таки она втянула его во всю эту историю.

— Тебе что-нибудь нужно? Мне приехать?

— Не надо. Я пью обезболивающие, всё под контролем. Во всяком случае, с заказами на слежку можно распрощаться, и теперь у меня больше времени, чем хотелось бы. Так ты хочешь услышать, что я выяснил?

Она живо представила его в кабинете: загипсованная нога поднята повыше, рядом компьютер и телефон, он что-то чёркает в блокноте и изводит секретаршу, которой приходится без конца таскать ему свежий кофе.

— Выкладывай.

— Итак, педиатр и городской советник вели вовсе не такую уж безупречную жизнь.

— Они были знакомы?

— Не совсем. Но прошлое у них оказалось похожим.

И конец у них был довольно похожий, подумала Эвелин.

Педиатр утонул в открытом канализационном колодце, городскому советнику раскрывшаяся подушка безопасности швырнула в лицо радиоприёмник. Ни тот ни другой способ проститься с жизнью нельзя было назвать приятным.

— Я наткнулся на три интересных пункта… — Патрик зашуршал бумагами. — Во-первых: на Рудольфа Кислингера и Хайнца Пранге несколько раз подавали заявления из-за детской порнографии в интернете, но до суда дело ни разу не дошло. Якобы доказательств было слишком мало, и прокурор каждый раз через несколько недель прекращал производство.

Детская порнография!

Горло у неё сжалось. Дело принимало оборот, который ей совсем не нравился.

— Во-вторых: судя по банковским выпискам обоих, до которых я добрался — не спрашивай как, — с 1998 года они раз в квартал переводили по тысяче евро на анонимный счёт. И эти суммы точно не были добровольными пожертвованиями детским домам.

— Сомнительные членские взносы?

— Возможно. А может, их шантажировали. Но самое интересное впереди: анонимный счёт — один и тот же. К сожалению, выяснить, кому он принадлежит, не удалось.

Лицо Эвелин обдало жаром.

— Я знала, что, кроме девочки в платье на тонких бретельках, между ними есть ещё какая-то связь!

— Я ещё не закончил, — перебил её Патрик.

Услышав шаги в коридоре, Эвелин инстинктивно убрала ноги со стола.

— Третий пункт самый интересный: я проверил, где Кислингер и Пранге были летом девяносто восьмого, когда начались платежи…

За матовым стеклом двери выросла тень.

— …и наткнулся ещё на одно совпадение.

В дверь постучали, и вошёл Крагер.

Эвелин отняла трубку от уха.

Крагер положил на письменный стол визитную карточку.

— Вот номер телефона Маттиаса Виндбихлера. Адвокат истицы, кстати, снова доктор Йордан. Вы уже имели с ним удовольствие работать.

Эвелин услышала из трубки бормотание Патрика и положила её на рычаг. На визитку она даже не взглянула.

— Я знаю, вы не хотите этого слышать, но у Рудольфа Кислингера и Хайнца Пранге было общее прошлое, — сказала она холодно.

Лицо Крагера покраснело, но она продолжала.

Он же не может быть настолько упрямым, чтобы даже не выслушать её…

Эвелин рассказала о платежах, об анонимном счёте, о фотографии девочки с длинными тонкими волосами и в летнем платье. Когда она упомянула свой телефонный разговор с Холобеком, у него лопнуло терпение.

— Эвелин! — рявкнул он. — Мы не уголовная полиция. Мы адвокаты!

Он взял папку «Ангелика Боймлер против Маттиаса Виндбихлера» и демонстративно швырнул её на стол.

— Вот ваше дело. И больше ничего! Я дал вам шанс, но вы не оставляете мне выбора.

Крагер глубоко вдохнул, стараясь совладать с собой.

— Я отправляю вас в отпуск до конца недели. В частном порядке можете делать всё что угодно. Выясняйте, что вам нужно выяснить, но приведите голову в порядок.

Отпуск?

Слово звучало как иностранное. Эвелин уже и не помнила, что оно значит. Последний отпуск был много лет назад — карибский круиз с друзьями. Она же не могла прямо сегодня заказать горящую путёвку на юг. Но иначе дома на неё обрушатся стены.

Она посмотрела на него ледяным взглядом.

— Вы это несерьёзно.

— Ещё как серьёзно! — Крагер взял папку со стола. — Наведите порядок в кабинете и в собственной жизни. В следующий понедельник, когда снова будете в здравом уме, мы поговорим о том, как быть дальше.

Он вышел и так хлопнул дверью, что стекло задрожало в раме. Таким злым она его ещё никогда не видела.

Очевидно, смерть Холобека и её поведение за последние два дня стали для него чересчур тяжёлым ударом. Да ещё сразу после празднования двадцатипятилетия конторы. После каждого подъёма, как известно, бывает спад. К тому же её поступки не слишком соответствовали тому, чего ждут от будущего младшего партнёра.

Эвелин уставилась на телефон. Ни одна кнопка не мигала. И всё же, несмотря на все проблемы, мысли её вращались вокруг одного-единственного вопроса.

Что за третий пункт Патрик выяснил об этих двух мужчинах?

---

 

 

 

Отправить