Пуласки знал: мальчишку зовут Клаус Винтерэггер. Самый молодой комиссар Земельного управления криминальной полиции в Дрездене. Коллегам Пуласки уже не раз доводилось иметь с ним дело.

Винтерэггер рассматривал его удостоверение и покачивал головой.

— Комиссар Пуласки.

В его устах это прозвучало как название какой-то постыдной болезни. То, что Пуласки был старшим комиссаром криминальной полиции, Винтерэггер старательно не заметил.

Такие хлыщи, как он, считали себя выше прочих только потому, что окончили вуз и просиживали штаны в дрезденском кабинете. В их глазах сотрудники дежурной службы всё равно были людьми второго сорта — услужливыми подручными, не больше: оцепить место преступления, опросить свидетелей, снять отпечатки, разложить факты по полочкам — словом, подготовить всё так, чтобы господам из Земельного управления не пришлось марать руки.

Но служба Пуласки и впрямь была такой: вчера — квартирная кража в жилом массиве Линденау, сегодня — вандализм на станции Мойсдорф, завтра — труп наркомана в Бюргерпарке Паунсдорфа или утопленник в Эльстербеккене. Чаще всего он даже не узнавал, что происходило с делами дальше: к тому времени уже обеспечивал следующий выезд на место.

Так было не всегда. Пять лет назад он сам перевёлся в лейпцигскую дежурную службу. Своих прежних коллег — старых лис из Земельного управления — он ещё прекрасно помнил, но юный хлыщ, разумеется, об этом понятия не имел.

— Я уже разговаривал с вашим отделом, — сказал Винтерэггер.

Он то и дело косился на раскопанную могилу и поправлял очки на переносице; «Ролекс» при этом съезжал у него по запястью туда-сюда.

До чего же нервный тип. Наверняка первая эксгумация в его жизни. И ведь ещё серебряные запонки надел.

Пуласки смотреть на него не мог.

— Вы меня вообще слушаете?

— Разумеется.

Пуласки вытряхнул из пачки сигарету и прикурил. Карин была права: с возрастом его предрассудки только крепли. Если так пойдёт и дальше, лучше запереться дома и вовсе избегать общения с незнакомыми людьми.

— Я сказал: прокурор Колер передал расследование Земельному управлению криминальной полиции Саксонии. Теперь координацию по этому делу берём на себя мы, а лейпцигская группа по расследованию убийств будет нам содействовать.

Содействовать!

От одного этого слова его передёрнуло. Фуксу, Биберу, Мальте и остальным такое точно придётся не по вкусу.

— Для этого ещё рано. Мы в самом разгаре анализа материалов.

Есть ли вообще смысл обсуждать подобные вещи с этим хлыщом?

Винтерэггер улыбнулся.

— Я знаю, как вы работаете, коллега.

Он бросил сочувственный взгляд на женщину-психотерапевта, молча стоявшую рядом.

— Отныне никого больше не придётся ни к чему принуждать. Всё будет проведено как положено.

Пуласки почувствовал, как жилы на шее у него вздуваются до размеров трубопровода.

Так вот откуда ветер дует. «Проведено как положено».

Колеру не понравилось, что Пуласки взялся копать на свой страх и риск и вытащил на свет взрывоопасные сведения, когда дело, по сути, уже закрыли. Но если он прав, то раскрыл коварное убийство — а возможно, и два. Разве в таком случае не всё равно, какими методами пришлось действовать?

Впрочем, о чём он беспокоится? Теперь расследованием займутся кабинетные пердуны из Земельного управления.

— С кем из коллег вы работаете по этому делу? — спросил Пуласки.

Винтерэггер посмотрел на могилу. Двое рабочих как раз поднимали гроб из ямы.

— Вы его не знаете.

Мальчик мой, ты бы сильно удивился, кого я знаю.

— Опытный коллега. — Винтерэггер снова повернулся к Пуласки. — Ларс Готейник. Как я уже сказал, вы его не знаете.

Готейник. Ещё как он знал Готейника.

Пуласки взглянул на часы. Одиннадцать утра. Самое позднее через три часа Готейник будет набит спиртным под завязку, точно винная лавка. Единственная причина, по которой он в пьяном виде не устраивал аварий, заключалась в том, что машина его стояла на свалке у скупщика металлолома, а водительских прав у него больше не было.

А ведь когда-то Готейник слыл хорошим сыщиком. Они даже приятельствовали и вместе расследовали убийства. Пять лет назад, когда Карин умерла от последствий химиотерапии, жена Готейника попала в смертельный несчастный случай.

Вероятность того, что человек за неделю до Рождества поскользнётся на льду у собственного дома, ударится затылком о бордюр, впадёт в кому и в сочельник умрёт от кровоизлияния в мозг, была ничтожно мала. И всё же это случилось.

Они с Готейником почти одновременно потеряли супругов. Но это их не сблизило — наоборот. Готейник начал пить, и, скорее всего, Пуласки ждала бы та же участь, если бы не дочь, которой тогда было всего семь.

В одночасье он стал отцом-одиночкой: после работы в Земельном управлении ходил за продуктами, готовил, гладил бельё, пылесосил, мыл окна и делал с Ясмин уроки.

Через полгода от его нервов почти ничего не осталось. Он сбежал из Дрездена, хотел стереть все воспоминания, снял квартиру в Лейпциге, где вырос, и ради более предсказуемого графика перевёлся в дежурную службу. Из дрезденского Земельного управления — в лейпцигскую полицию: фактически вниз по служебной лестнице.

Он не знал никого, кто в его возрасте добровольно пошёл бы на такое. Но дочь была важнее. Этим он был обязан Карин — и самому себе.

— …документы!

Винтерэггер тронул его за плечо.

Пуласки вздрогнул. Он опять провалился в воспоминания. Ему срочно нужно было выспаться.

— Какие документы?

— Господи. — Винтерэггер закатил глаза. — Через час я хочу видеть у себя на столе видеозаписи, протоколы допросов свидетелей, регистрационные листы и предварительное заключение вскрытия. И в ближайшие двадцать четыре часа будьте на связи. Возможно, у меня появится ещё несколько вопросов.

Ещё бы. Ты же ни черта не знаешь об этом деле.

Пуласки раздавил сигарету о землю.

— Выясните, откуда взялась бутылка джина.

Винтерэггер поморщился.

— Ещё какие-нибудь советы?

— Да. Можете не тратить время на допрос персонала. Убийца не из клиники. Он пришёл извне.

— Может, заодно назовёте его имя, адрес и номер мобильного?

Ну и циник.

Пуласки не стал отвечать на выпад.

— Предсмертная записка действительно написана Наташей, но убийца заставил её это сделать.

Соня Вильхальм широко раскрытыми глазами посмотрела на Пуласки. Даже для неё это было новостью.

— Это ложный след, — объяснил он.

— А настоящий?

Снова этот циничный тон. Имело ли смысл продолжать?

— У Наташи и Мартина есть общее прошлое, — предпринял ещё одну попытку Пуласки. — Ищите в Бремерхафене. Там найдёте ответы.

Винтерэггер снисходительно улыбнулся.

— Да, конечно. Вы, разумеется, своими методами уже давно раскрыли это дело.

Бесполезно.

Земельное управление подобрало для расследования идеальную пару: озлобленного алкоголика, начинающего день с бутылки шнапса, и молодого сопляка, только что из полицейской академии в Ротенбурге, которого при виде утопленника первым делом вывернет наизнанку.

Пуласки уже сейчас знал: расследование уйдёт в песок, а к выборам в ландтаг о нём и петух не прокукарекает.

— В любом случае спасибо за озарения. — Винтерэггер повернулся к двум могильщикам. — Несите гроб к заднему выходу. Там стоит машина, которая отвезёт тело в судебную медицину.

Пуласки вышел с кладбища, не сказав больше ни слова. У него был час, чтобы сдать материалы дела. С этого момента расследованием займутся «Стэн и Лорел».

Соня Вильхальм последовала за ним к машине.

— Наташу заставили написать эти строки?

— Можете в этом не сомневаться, — ответил Пуласки. — А значит, убийца отлично знаком с её прошлым… Прошу меня извинить.

Пуласки достал мобильный и набрал номер Мальте. Тот снял трубку после второго гудка.

— Слушай! — Пуласки перебил поток его слов. — Прежде чем отдашь ребятам из Земельного управления коробку с материалами, скопируй все досье пациентов.

— Ты что, совсем спятил? Там семьдесят дел! — простонал Мальте.

— Сделай.

— Да какого чёрта?

— Я не собираюсь отдавать это дело.

---

Примечания переводчика:

«Ролекс» — марка дорогих швейцарских часов.

Ландтаг — парламент федеральной земли в Германии.

«Стэн и Лорел» — ироническая отсылка к комедийному дуэту Лорел и Харди.

---

 

 

 

Отправить