Маленькое идиллическое лесное кладбище на Кобургер-штрассе находилось неподалёку от озера Коспуденер-Зе. Последний путь Мартина Хорнера — из комнаты в психиатрической лечебнице до могилы для неимущих — занял на катафалке всего несколько минут.

Пуласки припарковал свою «Шкоду» у входа на кладбище. Соня Вильхальм уже ждала у ворот. Как и вчера, волосы у неё были убраны наверх. Поверх блузки лежали цепочки бижутерии; узкая юбка плотно облегала фигуру. Для своих лет она была чертовски хороша.

Когда он подошёл, она протянула ему пенопластовый стаканчик с чёрным кофе и сырный сэндвич, завёрнутый в прозрачную плёнку.

— Вы ведь вегетарианец?

Он с благодарностью взял и кофе, и сэндвич.

— Напомните мне при случае, что я должен вам ужин.

— Предупреждаю: я это припомню.

— Очень на это рассчитываю.

Она улыбнулась.

Сколько времени прошло с тех пор, как он в последний раз флиртовал с женщиной? Господи, годы! И надо же было случиться этому именно перед кладбищем.

Ряды могил, свечи, венки, надписи на мраморных плитах напомнили ему о похоронах Карин. Раз в месяц он приходил к ней, обычно выбирая время, когда дочь была либо в школе, либо у друзей. Она не должна была узнать, как безмерно он тоскует по её матери и как мучается — по-собачьи, без слов.

Они миновали домик кладбищенского смотрителя. Вдоль гравийных дорожек тянулись кусты и живые изгороди. Солнце пробивалось сквозь густую листву деревьев, окружавших кладбище. Как и вчера, психотерапевт отломила цветок и рассеянно покатала лепестки между пальцами.

Пуласки показал ей компьютерную распечатку с седовласым мужчиной.

— Это ведь стена с задней стороны лечебницы? — спросила Вильхальм.

— Да. Вы знаете этого человека?

Она покачала головой.

— А должна?

Он рассказал ей, что Мартин Хорнер и Наташа Зоммер десять лет назад, с разницей всего в несколько дней, были доставлены в клинику Бремерхафена и лечились у одного и того же врача.

До полной медицинской карты Мартина он по-прежнему не добрался. Соответствующий бланк, освобождавший завотделением Штайдля от обязанности хранить врачебную тайну и дававший Пуласки право ознакомиться с делом, лежал у него на столе в комиссариате. Не хватало только подписей Фукса и прокурора.

— Мартин и Наташа были знакомы раньше? — спросил он.

— Пока Наташа проходила у меня терапию, она не произнесла ни слова. Жила замкнуто, почти не общалась с другими пациентами. Я никогда не видела никакой возможной связи между ней и Мартином. В конце концов, в психиатрическую клинику Маркклееберга её перевели только после бюрократической войны, длившейся восемнадцать месяцев. Возможно, то, что десять лет назад обоих впервые лечили в Бремерхафене, — простое совпадение.

— Может быть. Но совпадение ли, что десять лет спустя они оба умирают с разницей в несколько дней?

Вильхальм промолчала. Они прошли мимо колонки, перед которой стояло с добрый десяток жестяных леек. Издалека доносился звук лопаты, вонзавшейся в землю. Скоро они услышат, как её полотно ударит о крышку гроба.

Пуласки откусил от сэндвича и сделал глоток кофе.

— Почему Мартин оказался в лечебнице?

Она пожала плечами.

— А почему вообще оказываются в таких местах? Жертва, сломленная насилием, которое над ней совершили.

— В карточке с основными данными было написано, что в детстве он тоже подвергался сексуальному насилию.

— Мартина вела моя коллега. Насколько я знаю, и в его случае нам неизвестны подробности того, что привело к травме. Из-за событий детства у него развилась диссоциативная локализованная амнезия.

Она, очевидно, заметила взгляд Пуласки и поспешила пояснить:

— Это значит, что он больше не мог вспомнить сексуальные посягательства. Точно известно одно: он, как и Наташа, страдал расстройством идентичности.

— Множественная личность?

— Это старое название. Терапия с такими клиентами сложнее, чем с другими. Эти дети прошли через всё, что только способны выдумать больные люди: пытки, истязания, сексуальное насилие.

— Что могло случиться с Мартином?

Она снова пожала плечами.

— Отец-насильник, мать-садистка, порносеть? Мы не знаем. Во всяком случае, это должно было быть что-то настолько ужасное, настолько выходящее за пределы обычного человеческого опыта, что другие дети от такого умерли бы. А некоторые — как Мартин или Наташа — умеют загонять невыносимые переживания глубоко внутрь, будто ничего и не случалось. Насилие буквально разрывает их личность на части; сознание, если угодно, просто переносится куда-то прочь.

Пуласки щёлкнул пальцами.

— И это происходит вот так, само собой?

— Конечно нет. Сначала дети, подвергшиеся насилию, вытесняют пережитое в подсознание. При повторных случаях они дистанцируются и воспринимают происходящее будто со стороны, как зрители. Но если насилию нет конца, на последней стадии душа расщепляется. Возникают четыре, пять или больше частичных идентичностей, которые отделяются от основной личности. Эти личности, по сути, рождаются затем, чтобы переносить насилие вместо жертвы, потому что лучше умеют с ним справляться.

— Похоже на стратегию выживания.

Пуласки бросил плёнку и пустой стаканчик в урну.

— Это нормально, что подросткам приходится оставаться в психиатрии десять лет или дольше?

— Не просто оставаться, — поправила его Вильхальм. — Некоторые из них живут в лечебнице. Официально их называют не пациентами и не клиентами, а проживающими. Их нельзя выписать в общежитие под присмотром социальных работников.

— Что случилось бы в общежитии?

— Одни проживающие агрессивны, другие страдают постоянными приступами страха, аллергиями, навязчивыми состояниями, депрессией, расстройствами питания и сна, сердечно-сосудистыми и желудочно-кишечными нарушениями или пограничным расстройством. Список можно продолжать бесконечно…

Она пожала плечами.

— Некоторые страдают анорексией, как Наташа, и носят на себе следы многочисленных попыток самоубийства. Они не в состоянии наладить жизнь, потому что снова и снова забывают, что произошло несколько часов, дней или недель назад. Поскольку мучения выпали на долю другой личности и они сами их не помнят, они не могут извлечь из них урок… Вы смотрите на меня так вопросительно.

— Это трудно понять.

Она развела руками.

— Представьте себе человека с расстройством идентичности как квартиру с десятью или двенадцатью комнатами. Каждая частичная личность считает, что вся квартира — это одна-единственная комната. Других комнат она не знает. Даже не подозревает, что они существуют.

По затылку Пуласки пробежал холодок.

— Жутко.

Наконец они добрались до могилы, откуда доносились скребущие звуки.

Двое мужчин в рубахах лесорубов и жёлтых рабочих штанах стояли в яме и возились с верёвками, просовывая их под гроб.

— Вчера закопали — сегодня опять выкапывай, — проворчал один.

— Большие господа сами не знают, чего хотят, — буркнул другой.

— Тихо! Работайте дальше!

Голос принадлежал высокому молодому мужчине в тёмном костюме. Он стоял в тени деревьев и наблюдал за могильщиками. Заметив Пуласки и Вильхальм, он направился к ним.

— Чёрт, — прошипел Пуласки психотерапевту. — Я его знаю.

— Кто-то из тех, кого вы когда-то упекли? — шепнула она.

— Хорошо бы, — ответил Пуласки. — С этого момента для нас всё кончено.

В ту же секунду зазвонил его мобильный. Это был Мальте.

— Пуласки, где тебя носит?

— На кладбище в Маркклееберге.

— Сам себе могилу роешь? — Мальте хихикнул, но уже в следующий миг снова стал серьёзен. — Тебе лучше срочно приехать. Они забрали расследование и прибрали к рукам все улики.

— Я как раз это вижу.

Вопрос, кого Мальте имел в виду под «они», отпал сам собой. Пуласки убрал телефон.

В следующую секунду мужчина в тёмном костюме стоял перед ними: очки в стальной оправе, «Ролекс», жёсткий воротничок рубашки и шёлковый галстук с серебряной булавкой и цепочкой.

— Земельное управление уголовной полиции Саксонии, — сказал парень, который по возрасту мог бы быть сыном Пуласки. — Надеюсь, у вас есть документы.

---

 

 

Отправить