Глухой звон «Каменного колокола» из часовни плыл через парк. Вальтер Пуласки слышал удары лишь смутно — толстые стены гасили звук. Он сидел в подвале психиатрического корпуса.

Говорили, будто в этой комнате без окон находился единственный видеомагнитофон, но Пуласки прекрасно понимал: врачи спровадили его вниз, чтобы убрать с глаз долой. Ему было всё равно — лишь бы дали просмотреть записи с камер наблюдения.

Час назад он звонил дочери и предупредил, что сегодня вернётся позже. Теперь уже давно наступила ночь, но здесь, внизу, в помещении, пропахшем плесенью и сырым известковым раствором, с оголёнными трубами отопления, время суток всё равно ничего не значило.

Пуласки сменил кассету. Здание было старым, и система видеонаблюдения казалась такой же допотопной. Никакого цифрового сервера с десятками жёстких дисков, датчиками движения и автоматическим сорокавосьмичасовым контролем. Здесь время шло иначе.

Три камеры у ворот лечебницы снимали от заката до рассвета. Ночной портье менял плёнки каждые четыре часа. Если ничего особенного не случалось, через два дня записи затирали.

Но на этот раз кое-что случилось. Кто-то подло ввёл Наташе Зоммер сверхдозу обезболивающего. В этом Пуласки не сомневался, хотя мотива убийства пока не нашёл.

Кроме него, никому не было дела до того, могла ли немая девочка, чьего имени и подлинной личности никто не знал, сама ввести себе внутривенно смертельную дозу. Без мотива подозрение в убийстве перед прокурором обосновать трудно.

Кому пришло бы в голову оборвать жизнь девчонки, которая уже десять лет тихо сидела в психушке и никому не мешала? До сих пор главным доводом Пуласки оставалось прощальное письмо Наташи. Но после того как в первом заключении судмедэкспертов не нашлось ни следов изнасилования, ни признаков внешнего насилия, содержание письма списали на её психическую невменяемость — и улика Пуласки рассеялась, как дым на ветру.

К тому же этот холёный хлыщ-прокурор не только не передал в суд его ходатайство об ордере на обыск, но и не разрешил ни ознакомиться с историями болезни, ни допросить пациентов. Очевидно, он смотрел на дело иначе, чем Пуласки. Или политики боялись, что поднимется слишком много дурной шумихи?

Тем сильнее всё это цепляло Пуласки за живое. Точной причины он не знал. То ли дело было в восточноевропейских чертах девушки, которая, возможно, происходила с Украины и напоминала ему о корнях его родителей, то ли просто в том, что хрупкая, тоненькая Наташа была всего на несколько лет старше его дочери.

После смерти жены растить девочку без посторонней помощи оказалось нелегко. Тем более с его работой. Сейчас двенадцатилетняя дочь, наверное, сидела дома одна, щёлкала каналы и ждала его, хотя он велел ей ложиться спать.

Задумавшись, он открыл бумажник и посмотрел на фотографию дочери.

Если бы тебя кто-нибудь убил тысячей миллиграммов парацетамола и выдал это за самоубийство, на ноги поднялась бы вся лейпцигская уголовка — клянусь тебе.

В случае Наташи общественность не давила. Напротив. Дело хотели замести под ковёр, и, как часто бывало, стремление закрыть его оказалось куда сильнее желания докопаться до правды.

На самом деле это расследование было небезразлично всего двум людям: ему самому и Соне Вильхальм. Терапевт как раз этажом выше выслушивала разнос от главврача за то, что без согласия главного врача передала Пуласки историю болезни Наташи.

А он тем временем будет продолжать — до тех пор, пока прокурор не прекратит расследование. Чего следовало ждать в любую минуту.

Пуласки на ускоренной перемотке дошёл до конца кассеты. Ничего подозрительного. Он вставил в видеомагнитофон следующую: подъезд с задней стороны участка, с двух до шести утра.

Быстрая перемотка. Камера автоматически описывала полукруг над территорией. Закрытые кованые ворота, высокая стена, гравийная дорожка, липы, сгибавшиеся под ветром, и лужайка, серебрившаяся в лунном свете. Привычное белое мерцание в верхней и нижней трети экрана. Больше никакого движения.

Глаза у Пуласки уже слезились от сигаретного дыма, мерцания монитора и дрожащего света неоновой трубки. И тут звонок мобильного вернул его к реальности.

Он взглянул на дисплей, и желудок неприятно сжался. Хорст Фукс, его начальник.

— Пуласки, ты всё ещё у психов?

— Да, — буркнул он.

Объяснять начальнику разницу между дурдомом и психиатрической клиникой для пациентов с расстройством множественной личности было бесполезно.

Цифры на экране неслись в ускоренной съёмке. 03:15:47. Ветви могучих серебристых лип мотало ветром из стороны в сторону. Белые полосы дёргались вверх-вниз.

— У меня только что состоялся интересный разговор. Конференц-связь. — Голос Хорста Фукса звучал странно; очевидно, тот включил громкую связь. — Следственный судья, адвокаты клиники, обер-бургомистр, начальник криминальной полиции и прокурор Колер.

Прокурор Колер! Как же он ненавидел этого холёного хлыща.

— И?

03:16:51. На экране — ничего, кроме мерцающих белых полос.

— Криминалисты нашли на вещественных доказательствах только отпечатки девчонки. Кроме того: никакого изнасилования, никаких признаков применения силы…

— Скажи мне что-нибудь новое.

Пуласки отпил холодного кофе.

03:18:31. Только ветер.

— Что-нибудь новое? — рявкнул Фукс. — Это ты мне скажи что-нибудь новое! Ты о чём думал, когда предложил прокурору вскрыть все истории болезни, не поставив меня заранее в известность? Главный врач клиники и его завотделением уже пожаловались на тебя. Ты там носишься как берсерк…

А с каких это пор сотрудники уголовки не носятся как берсерки?

— …и ты принудил терапевта девчонки отдать тебе её дело.

— Что?

Пуласки вскочил со стула. Соня Вильхальм передала ему документы добровольно. Что за чушь тут творилась?

— В любом случае Колер оценивает обстоятельства иначе, чем ты. Производство прекращено. Тело разрешено выдать для похорон. Сворачивайся. Предварительное — и, скорее всего, окончательное — заключение судмедэкспертизы: самоубийство.

Пуласки расплескал кофе, торопливо ставя чашку на стол, и потянулся за пультом. В тот самый миг, когда камера начала уходить от стены, у правого края экрана что-то шевельнулось.

— Ты меня слышал? — рявкнул Фукс.

— Что?.. Я ни слова не понял…

Пуласки остановил плёнку, отмотал назад и нажал воспроизведение. Фукс повторил сказанное, теперь ещё раздражённее.

Пуласки слушал вполуха. Его глаза были прикованы к монитору.

03:22:39. Какая-то фигура неловко перелезала через стену. Когда камера снова повернулась к этому месту, ещё можно было различить, как человек в тени лип бежит по газону к заднему входу лечебницы.

— Что?.. — крикнул Пуласки.

Он поскрёб ногтем по микрофону телефона.

— Связь… я тебя… не понимаю.

Другой рукой он снова отмотал плёнку к моменту, где фигура карабкалась через стену.

— Никаких дальнейших расследований, дело закрыто! — орал Фукс. — Алло?..

Фукс бушевал.

— Связь… — пробормотал Пуласки.

Он отстранил мобильный и потёр пальцем микрофон.

— Кажется, я…

Потом сбросил вызов и выключил телефон. Фукс, прокурор, политики и адвокаты могли идти к чёрту.

Он уставился на стоп-кадр. У края экрана человек переваливался через стену. В лунном свете кое-что всё-таки можно было разглядеть: пожилой мужчина с седыми волосами.

---

 

 

Отправить