Вальтер Пуласки сидел в переговорной «Каменного колокола», психиатрической клиники Маркклееберга.

Современная психотерапия — вещь, конечно, прекрасная, но по сути заведение осталось тем же, чем было прежде: земельной лечебницей для умалишённых. Пуласки теперь даже начинал думать, что неврологи, психотерапевты и специалисты по психозам, травмам или депрессивным расстройствам, день за днём несущие службу в этих стенах, сами повреждены не меньше иных пациентов.

Впрочем, странности персонала, возможно, объяснялись и тем, что кто-то убил Наташу Зоммер, молодую пациентку из палаты 27, бутылкой джина и передозировкой парацетамола. Не каждый день случается, чтобы сотрудник уголовной полиции опечатывал пломбами несколько помещений, судебно-медицинский эксперт приезжала за телом, а двое криминалистов с лампами, стремянками и большими чемоданами принимались осматривать, фотографировать и раскладывать по пакетам всё, что хоть как-то могло иметь отношение к покойной.

Когда коллеги прибыли, они ещё посмеивались над Пуласки и корчили рожи у него за спиной — что, разумеется, от него не укрылось. Майке, судебно-медицинский эксперт, высказала сомнения вслух.

— Неужели всё это правда необходимо? Девчонка, скорее всего, сама себе вколола.

Как всегда: все норовят пойти по пути наименьшего сопротивления. Лишь бы не сделать лишнего.

Но когда Пуласки показал ей предсмертное письмо Наташи, а затем объяснил, что левша едва ли стала бы вводить себе две чудовищные инъекции общим объёмом сто миллилитров в сгиб левого локтя, Майке призадумалась.

Конечно, было бы куда проще, окажись старик Пуласки — когда-то крупная фигура в земельном управлении криминальной полиции, а теперь сотрудник дежурной службы, которому из-за приступов астмы оставалось лишь выезжать на рядовые места происшествий, — окончательно спятившим и видящим убийства там, где их нет. Но всё было иначе.

Когда около полудня коллеги закончили работу в лечебнице, Пуласки втолковал им две вещи. Во-первых, он хотел как можно скорее узнать, была ли Наташа изнасилована и не была ли, часом, беременна. Во-вторых, требовалась экспертиза: действительно ли почерк в предсмертном письме и дневнике принадлежал ей.

И, конечно, оставалась причина смерти. Хватило ли бутылки джина и тысячи миллиграммов парацетамола, чтобы отправить на тот свет сорокакилограммовую девочку?

К тому времени было уже три часа дня. Пуласки сидел в переговорной лечебницы перед горой папок. Ханна, белокурая ассистентка главного врача в роговых очках, вынужденно присматривала за ним и нехотя снабжала свежим кофе, сэндвичами с яйцом и сыром и пачкой сигарет «Ernte 23», которую где-то для него раздобыла.

Пепельница была забита окурками. Хотя окно стояло открытым, дым всё равно висел в комнате. День выдался тёплый, сентябрьский. Солнце ещё держалось довольно высоко; снаружи на ветру шумели могучие серебристые липы. Где-то тарахтела газонокосилка.

Время от времени сквозняк приносил запах листвы и свежескошенной травы. Но Пуласки был слишком занят бумагами, чтобы выйти в парк и размять ноги.

Мобильный звонил без конца. То это был Хорст Фукс, начальник отдела, ежечасно донимавший его новыми вопросами; то кто-нибудь из прессы, уже успевшей разнюхать, что произошло; то коллега из криминалистической службы; то прокурор, который, прежде чем направить в суд хоть какое-то ходатайство, хотел видеть на столе твёрдые факты.

Но как Пуласки должен был добыть эти факты без ордера на обыск?

Замкнутый круг. Как всегда.

Тем временем весь персонал уже знал, что случилось в палате 27. Хайнрих Вольф, главный врач с неуклюжей повадкой медведя гризли, даже успел поднять больничных адвокатов, и те теперь следили за каждым движением Пуласки.

Благодаря вмешательству Фукса он мог просматривать документы в переговорной один — без горстки юристов, сидящих у него на коленях. Но надолго ли?

Когда он приехал сюда утром, врачи ещё удивлялись, почему он явился не с дюжиной коллег на хвосте. Теперь же его хотели как можно скорее выставить из лечебницы. И чем больше неудобных вопросов он задавал, чем больше бумаг требовал показать, тем непроницаемее становилась стена молчания.

Пока он сидел здесь и читал первые дела, за его спиной уже вовсю шла политическая игра. Скоро к этому подключится обер-бургомистр Маркклееберга; а когда у дверей припаркуются первые машины прессы и репортёры выхватят камеры, покою придёт конец.

В конце концов, впереди были выборы в ландтаг. Хуже времени для убийства в земельной клинике и придумать было нельзя.

Пуласки не раз видел, как начатые расследования вдруг сходили на нет: прокурор неожиданно прекращал дело, а потом на пресс-конференции объявлял, что после — так называемых — «интенсивных» проверок самоубийство подтвердилось как причина смерти.

Иногда следователи сомневались в официальной версии, но и они всего лишь выполняли свою работу — особенно когда прокуратура получала распоряжение из министерства юстиции. Всё это было неправильно. Но такое случалось.

Здесь за кулисами наверняка разыгрывался такой же кукольный спектакль. Речь шла о власти и интригах, о добром имени лечебницы, о распределении должностей и окладов, об огромных суммах налоговых денег, которые из года в год исчезали в клинике.

У кого были связи, тот сидел на ветке подлиннее. А Наташа — девочка с мальчишеской короткой стрижкой, восточноевропейскими чертами лица и веснушками на курносом носу — сидела на самой короткой из возможных. Сирота без родных, десять лет прожившая в дурке.

Её смерть никого не волновала и в глазах многих политиков лишь поднимала ненужную пыль. Пуласки смотрел на это иначе.

Тем быстрее ему нужно было продраться сквозь гору папок, если он хотел найти первые конкретные следы и связи до того, как Фукс снова позвонит. А это могло случиться в любую минуту.

— Собирай вещи и возвращайся в участок. Я только что говорил с начальником полиции. Дело закрыто.

Пуласки чувствовал: в этой лечебнице что-то неладно. Достаточно было взглянуть в глаза бородатому, циничному главному врачу доктору Вольфу, чтобы понять: тот что-то скрывает.

Когда в дверь постучали, Пуласки как раз тушил в пепельнице очередную сигарету.

Ханна на мгновение отпрянула от облака дыма, потом вошла в переговорную — он без лишних церемоний превратил её в следственный кабинет, — прижимая к груди две толстые папки.

— Вам бы поменьше курить.

— Спасибо, знаю. Курение и астма сочетаются примерно как огонь и бензин — во всяком случае, так говорит моя дочь.

Пуласки улыбнулся. Другие коллеги заливали водкой злость и тяжесть службы и уже к полудню были в стельку. Он, по крайней мере, был вегетарианцем, регулярно занимался спортом и не притрагивался к алкоголю. Он обещал это дочери — и держал слово.

Отцу-одиночке приходится идти на компромиссы. Единственными его пороками оставались сигареты и литры чёрного кофе — его способ справляться и с работой, и с тем, что творилось в личной жизни.

— Что у вас для меня?

Ханна положила папки на стол.

— Список всех сотрудников и пациентов с учётными листами.

— Оперативно. Я прождал всего каких-то неполных шесть часов, — сказал Пуласки. — Истории болезни там есть?

— Главный врач Вольф их не отдаёт.

Врачебная тайна!

Придётся надавить на прокурора. Истории болезни были ему необходимы. Особенно история Наташи Зоммер.

— О каком количестве людей мы говорим? — спросил Пуласки.

— Двадцать врачей, четырнадцать психотерапевтов, двадцать санитаров и медсестёр, пять социальных работников, семьдесят пациентов и примерно десять человек обслуживающего персонала.

Славно вызубрила.

Пуласки открыл первую папку и раздвинул листы по столу, словно колоду карт. Значит, сто сорок человек. Фукс назвал бы их ста сорока свидетелями.

Пуласки смотрел на это иначе.

Для него это были сто сорок подозреваемых.

Просмотр досье ничего не дал. Большинство работников обслуживающего персонала — привратники, кухарки, садовники, электрик, уборщицы — жили неподалёку от лечебницы, в Дёлице, Кнаутхайне или Гросдойбене, и работали в «Каменном колоколе» не меньше десяти лет.

С врачами-специалистами и психотерапевтами дело обстояло примерно так же. Многие уже вполне могли получить инвентарный номер.

Зато среди санитаров и медсестёр царила постоянная текучка. Судя по всему, в этой сфере было принято через год-два переходить в другую лечебницу: люди выгорали.

Особое положение занимал главный врач. Насколько Пуласки смог проследить, после каждых выборов в ландтаг появлялся новый главный врач. Значит, назначение на эту должность было чистой политикой, и Пуласки даже не хотел об этом думать — иначе желчь подступала к горлу.

Закрыв папку, он занялся учётными листами пациентов. Они оказались ненамного содержательнее.

Он пробежал глазами возраст, имена, места рождения и диагнозы семидесяти человек, просмотрел приложенные фотографии. Большинство больных были моложе двадцати пяти, в основном женщины.

Все носили кремовую больничную одежду в синий горошек: девушки — платья, парни — брюки и рубашки. Ни джинсов, ни свитеров, ни толстовок, ни спортивных костюмов от «Каритас» или Красного Креста. Никакого пространства для индивидуальности.

Похоже, «Каменный колокол» был специализированной клиникой для жертв насилия с множественным расстройством личности. Почти все — пациенты длительной терапии. Мало кто провёл в лечебнице меньше пяти лет.

Несмотря на солнечный свет, по спине Пуласки пробежал холодок. Он снова подумал о последних строках Наташи.

 

Стены сдвигаются. Я больше не могу выдерживать эту комнату. Каждый раз приходят другие, по ночам. Промежутки становятся короче. Они снова и снова приходят. В темноте. Эта боль!

 

Оборотная сторона листка звучала ещё красноречивее.

 

Это я виновата, что им приходится делать со мной всё это. Я стараюсь всегда быть хорошей, но внутри я злая, грязная и шлюха.

 

В принципе, любой в лечебнице, кому доверяли настолько, что он мог подойти к Наташе достаточно близко, мог её убить. Убийце нужно было только напоить её джином, а потом сделать два укола.

Майке, судмедэксперт, на вскрытии выяснит, что было раньше: Наташа сама ввела себе обезболивающее и затем выпила джин — или убийца сперва напоил её, довёл до беспомощного состояния, а уже потом вколол препараты.

В дверь постучали. Пуласки поднял глаза.

В комнату вошла привлекательная женщина лет сорока пяти. На адвоката она не походила.

— Вы хотели со мной поговорить?

Пуласки вопросительно посмотрел на неё.

— Хотел?

— Доктор Соня Вильхальм. Я… я была психотерапевтом Наташи.

Пуласки поднялся.

— Прошу, садитесь.

Она осталась стоять. Когда она сморщила нос, он понял и взглянул на полную пепельницу. Рядом дымились сразу две зажжённые сигареты.

— Мы можем поговорить в саду, — предложил он. — Мне не повредит немного пройтись.

Она смерила его критическим взглядом.

— Уж точно не повредит.

Доктор Вильхальм напоминала ему жену. Каштановые волосы собраны в узел, у висков — седые пряди, солнечные очки в волосах, поверх блузки и на запястьях — цепочки из бижутерии. Карин тоже носила такие.

Когда они пошли по гравийной дорожке, доктор Вильхальм протянула ему папку.

— История болезни Наташи?

Она с лёгкой усмешкой покачала головой.

— Полная история Наташи теперь занимает пять толстых скоросшивателей. Это только текущая папка: диагноз, терапия, медикаментозная схема, записи санитаров и течение болезни за последние два месяца.

Пуласки удивлённо взял документ.

— Чем обязан такой чести?

— Я знакома с прокурором, — пояснила она. — Самое позднее через три часа мне всё равно пришлось бы вам её отдать. Один короткий звонок просто ускорил дело.

— Вы первый дружелюбный и готовый помочь человек, которого я встретил в этой лечебнице.

— Это моя работа.

Она улыбнулась особенной улыбкой. И этим тоже напомнила ему жену.

— Можно спросить, почему вы выбрали эту профессию? — спросил он.

— Конечно.

Она долго молчала, и он уже решил, что этим всё и ограничится, но наконец доктор Вильхальм ответила:

— Дети — самые беззащитные члены общества. Именно поэтому они так часто становятся жертвами насилия и сексуального надругательства.

Каждый раз приходят другие, по ночам.

— У вас есть дети?

Она покачала головой.

— Только мои клиенты. С Наташей я работала семь лет. Особенно в последнее время мы добились огромного прогресса. Лекарства были подобраны идеально: лёгкая смесь седативных, нейролептиков и антидепрессантов. В тот момент она ни за что на свете не стала бы сводить счёты с жизнью.

— Я знаю.

В конце гравийной дорожки они вышли к ряду скамеек; там сидели несколько подростков-пациентов с санитарами. Пуласки услышал, как в стаканчике стучат игральные кости.

За скамейками, в тени большой липы, стояло похожее на бунгало здание с широкими окнами — оно напомнило ему детский сад. Детская психиатрия. За стеклом он увидел мальчиков и девочек: они сидели кругом и рисовали.

— Почему Наташа оказалась здесь?

— Ну, всё это вы сможете прочитать. Но если коротко, её история болезни начинается так: в девять лет её доставили в клинику в Бремерхафене, там ей оказали первую помощь и начали лечение.

Психотерапевт рассказала ему, что Наташу многократно изнасиловали. Криминальная полиция так и не установила преступника.

Поскольку Наташа была круглой сиротой и родственников у неё не было, подключилось ведомство по делам молодёжи. Однако из-за тяжёлой травмы девочки ведомство отказалось от приёмной семьи и после физического восстановления намеревалось передать Наташу в детский дом.

И «Красный Крест», и «Детская деревня SOS» готовы были о ней позаботиться, но разные врачебные заключения помешали её принять. После ведомственной войны, длившейся почти восемнадцать месяцев, диагноз Наташи окончательно подтвердился: она страдала множественным расстройством личности и нуждалась в психотерапии, а из-за попыток самоубийства — в круглосуточном наблюдении.

Специальных учреждений для таких случаев было всего два: клиника в Гёттингене, где в тот момент не было свободных мест, и Маркклееберг.

Они прошли мимо розовой клумбы. Доктор Вильхальм отломила цветок и рассеянно растёрла лепестки между пальцами.

— С тех пор я и работаю с Наташей.

Она поднесла розу к лицу.

— Вам удалось выяснить, что случилось с ней в девять лет?

Вильхальм покачала головой.

— Сделать таких девочек хотя бы в какой-то мере жизнеспособными, научить их справляться с повседневностью — часто труднее, чем проработать прошлое. У Наташи за плечами три попытки самоубийства, но это было много лет назад.

Пуласки подумал о длинных шрамах на запястьях.

— В хорошие дни у неё был такой солнечный характер, — сказала Вильхальм и улыбнулась. — Поэтому мы её так и называли.

Пуласки вопросительно посмотрел на неё.

— Зоммер. Наташа Зоммер, — пояснила она.

— Это было не её настоящее имя?

— Нет. — Вильхальм усмехнулась, словно вспомнила ту давнюю маленькую девочку. — Мы называли её так из-за множества веснушек на носу.

— А как звучало её настоящее имя?

Доктор Вильхальм резко остановилась и уставилась на Пуласки.

— Вы не знаете?

Пуласки покачал головой.

— Я же сказала: она была круглой сиротой. До сегодняшнего дня мы не знаем ни её происхождения, ни её настоящей личности.

Мысли Пуласки заметались.

Восточноевропейские черты лица.

— Когда её лечили в клинике в Бремерхафене, она уже говорила по-немецки?

Вильхальм посмотрела на него с печалью.

— До самой смерти Наташа не произнесла ни единого слова.

Пока они возвращались к лечебнице, Пуласки сунул руку во внутренний карман пиджака и достал копию предсмертной записки Наташи. До сих пор он не показывал её никому, кроме коллег. Но чутьё подсказывало: Соне Вильхальм можно доверять.

— Что вы об этом думаете?

Психотерапевт достала из сумочки футляр и надела узкие очки для чтения. Внимательно изучила строки.

— Это почерк Наташи.

— Я знаю, — ответил Пуласки.

Доктор Вильхальм покачала головой.

— Нет, вы не понимаете, о чём я. Я имею в виду: это написала она сама, а не одна из её субличностей.

— Продолжайте, — сказал Пуласки.

Она снова сняла очки.

— Провалы в последние годы случались всё реже. У немой пациентки это трудно установить, но Наташа возвращалась к себе. Её личность укреплялась. Поэтому сегодня утром я так удивилась, когда узнала, что она покончила с собой.

И в этом она права, — подумал Пуласки.

— Что вы скажете об указании на сексуальное насилие? Оно продолжалось в стенах клиники?

Вильхальм решительно покачала головой.

— Вот это меня и настораживает. Наташа, без сомнения, написала это сама. Но ни содержание, ни выбор слов на неё не похожи. Никто в лечебнице и волоса бы с головы Наташи не тронул.

— Насколько вы в этом уверены?

— Настолько же, насколько знаю, что вы смотрите на меня так, будто я напоминаю вам кого-то, кого вы потеряли. Возможно, недавно. Вашу жену? Хотя вы носите обручальное кольцо.

Пуласки почувствовал, как кровь бросилась ему в лицо. Кому понравится, когда его анализируют?

— Я права? — не отступала она.

Наконец он заставил себя ответить:

— У Карин был рак. Правда, умерла она от неправильно рассчитанной дозы химиотерапии. — Он откашлялся. — Это было пять лет назад.

— Мне жаль.

— Не стоит. Сожалеть должны лечащие врачи.

Он глубоко вдохнул и постарался не смотреть на доктора Вильхальм так пристально, как прежде.

— Но зачем ещё Наташа могла написать такое? У неё были бредовые идеи?

Она вновь покачала головой.

— Наташа не была шизофреничкой, бреда у неё не было. Её переживания были реальны. Но у неё было расщепление личности. Это две совершенно разные болезни.

Пуласки не хотел верить, что с немой безымянной девочкой, чьё происхождение никому не было известно, в лечебнице никогда ничего не случалось. Зачем ещё она написала бы такое незадолго до того, как лишила себя жизни… или до того, как убийца пришёл к ней в комнату?

Наташа хотела вынести свою историю на публику, но убийца её опередил. Единственный шанс оставить сообщение заключался в том, чтобы спрятать маленький листок в трусах. Всего несколько строк — на большее времени не хватило.

На этом предположении держалась или рушилась вся его версия убийства.

Когда они дошли до заднего входа в лечебницу, зазвонил мобильный. На дисплее высветился номер Майке. Возможно, она нашла первую зацепку.

— Прошу меня извинить.

Он отвернулся.

— Что у тебя?

— Покойная уже не была девственницей.

Ещё бы — Наташу впервые подвергли сексуальному насилию в девять лет.

— Это я уже знаю. Дальше!

Он почти физически чувствовал: предсмертная записка вывела его на верный след.

— Я взяла мазок. Её не насиловали. Повреждений влагалища нет, следов спермы тоже.

Именно этот ответ он не хотел услышать.

— И кроме того… — голос Майке изменился, и он понял, что его теория сейчас рухнет, как карточный домик, — у неё как минимум восемь недель не было незащищённого полового контакта.

---

 

 

Отправить