За все годы адвокатской практики Эвелин Майерс ни разу не видела лица более ожесточенного, чем у вдовы Кислингер после того, как объяснила ей, каким образом ее муж погиб в тот вечер у входа в «Entrez-Nous».

Официант заведения в центре Вены как раз принес напитки. Однако до намеченного обеда дело уже явно не дошло бы. Вдова не притронулась к бокалу вина: сначала взглянула на своего адвоката, что-то торопливо черкавшего в блокноте, затем снова впилась в Эвелин взглядом, за который любое ведомство без колебаний отказало бы в разрешении на оружие.

— Будьте любезны повторить ваше наглое утверждение, — прежде чем мой адвокат разнесет вас за клевету.

Как типично. Сразу грозить иском.

Ледяной голос как нельзя лучше подходил к этим бесчувственным глазам. Но Эвелин не позволила сбить себя с толку.

— Разумеется.

Она наклонилась вперед и заговорила медленно, подчеркнуто тихо:

— Ваш супруг провел всего час на благотворительном вечере детской больницы Святой Анны, устроенном в пользу детей, больных раком. Затем поехал на своем «Порше» в «Entrez-Nous», ночной клуб, где в очередной раз напился — на сей раз в обществе молодой дамы, — а после, шатаясь, побрел к машине.

Вдова — с узкими очками для чтения, воткнутыми во взбитую прическу, и золотыми побрякушками на обеих руках, стоившими дороже автомобиля Эвелин, — смотрела на нее с прежним холодным бешенством.

— Кстати, есть свидетели, которые могут это подтвердить, — как бы между прочим добавила Эвелин.

Вдова натянуто улыбнулась. Слишком густо наложенная помада налипла на ее вставные зубы — небрежность, которую Эвелин терпеть не могла.

— Перед стройплощадкой ваш супруг стал выуживать из кармана ключ от машины, — продолжила она. — Ключ выпал у него из руки и укатился в открытый люк. Тогда он перелез через ограждение, опустился на колени, пополз к люку на четвереньках, наклонился, чтобы достать ключ, потерял равновесие и соскользнул в трубу. Там он застрял и захлебнулся…

Эвелин угадала. По выражению лица вдовы было ясно: та не знала ни о «Порше», ни о ночной жизни мужа. Поразительно, однако, было похоже, что это интересовало её не больше, чем сама причина смерти супруга. Угроза потерять несколько миллионов компенсации за причиненные страдания была куда важнее.

Пока вдова Кислингер сидела с открытым ртом и, вероятно, мысленно наблюдала, как ее деньги уплывают прочь, ее адвокат сохранял самообладание. Как всегда, доктор Йордан держал покерное лицо — даже понимая, что дело проиграно.

— И как же вы намерены доказать это в суде, моя дорогая коллега?

Моя дорогая коллега! Эвелин находила смешным, когда к ней обращались с такой слащавой снисходительностью, будто она только что закончила первый год адвокатской стажировки. Да ей и не нужно было никому ничего доказывать.

Она положила ключ-брелок рядом с бокалом фрау Кислингер.

— Он торчал в боковой трубе канализации. Приятного пользования новым «Порше» вашего мужа.

Вдова сдвинула очки на нос и уставилась на ключ.

— Машина мне не принадлежит.

— Верно, — подтвердила Эвелин. — Не вам. Вашему мужу.

Она протянула вдове копию свидетельства о регистрации из транспортного управления. Затем вспомнила о презервативах в машине.

— Загляните, пожалуйста, в бардачок.

Вдова уже открыла рот, чтобы возразить, но доктор Йордан ее опередил.

— Одну минуту…

Он внимательно изучил копию. Затем бросил блокнот в портфель, защелкнул замок и поднялся из-за стола.

— Мы отзываем иск против строительной фирмы, — сказал он, даже не посоветовавшись со своей доверительницей.

Вот теперь она его прижала. Он отозвал иск и поджал хвост, как выражались в адвокатской среде, — самое разумное решение, какое только можно было принять в такой ситуации.

Вдова не смогла выдавить ни слова. Вообще, когда адвокат брал клиентку на встречу с противоположной стороной, это почти всегда оборачивалось неприятностями: эмоции закипали, а Эвелин прекрасно обходилась без подобных сцен.

— До следующего раза, господин коллега.

Она пожала доктору Йордану руку и кивнула вдове.

Когда Эвелин выходила из ресторана, за спиной уже раздавался визг фрау Кислингер. Доктор Йордан, должно быть, как раз объяснял своей доверительнице обстоятельства дела, которых та, разумеется, не поняла. А ведь ей следовало радоваться, что все закончилось так безболезненно.

Суд отклонил бы иск уже в первый день слушаний. Она не получила бы ни цента и в лучшем случае осталась бы с расходами на адвоката и судебными издержками. В худшем — пресса посмертно вываляла бы ее покойного супруга в грязи. Какой был бы конфуз!

Эвелин слишком хорошо знала, как охотно ежедневные газеты сгущают краски. Известный детский врач в состоянии алкогольного опьянения после посещения борделя утонул в канализационном колодце…

Для Эвелин дело было закрыто.

Полуденное солнце мягко прогревало мостовую, а со Штефансплац доносились ржание и цокот копыт: лошади везли по городу фиакры с туристами.

По дороге к машине она позвонила с мобильного дяде Яну, другу своего отца. Только что она спасла мелкого подрядчика по канализационным работам от разорения.

Когда Эвелин вошла в адвокатскую контору, Крагер перехватил ее в фойе. Он взглянул на часы.

— Как прошло?

Она знала это выражение лица: у нее было максимум три минуты. Следующий посетитель Крагера уже ждал.

— Я изложила доктору Йордану факты.

Эвелин коротко рассказала о встрече.

Когда она закончила, Крагер усмехнулся.

— Смерть вследствие собственной неосторожности, без вины третьих лиц. Великолепно, Эвелин. Я бы лучше не справился.

Он доверительно положил ей руку на плечо.

Она вздрогнула. Он же знал, что она этого терпеть не может, — и все равно снова и снова позволял себе этот жест. На этот раз Эвелин промолчала, но, вероятно, взгляд выдал ее: Крагер поспешно убрал руку.

— Поговорите с нашим секретариатом. Выставим конторе Йордана внушительный счет, включая все наши расходы.

Он повернулся и поспешил на следующую встречу.

— Завтра обсудим ваше новое дело.

И исчез.

Следующее дело! Не могу дождаться, — с сарказмом подумала Эвелин.

Крагер приводил в клиенты только так называемых прибыльных крупных заказчиков, с которых можно было получить хорошие деньги. Мелочевка его не интересовала, поэтому действительно любопытные дела он обходил стороной.

А ей надоело давить в суде мелких частных истцов, чтобы концерны и дальше беззаботно загребали прибыль. Больше всего Эвелин хотелось заниматься уголовными делами, но внутренний голос подсказывал: время для этого еще не пришло.

Она вошла в свой кабинет. Коллеги поставили на стол бутылку игристого и поднос с закусками, оставшимися после празднования двадцатипятилетия конторы. Эвелин сняла фольгу. Икра и лосось! Обычно она обожала рыбу, но сейчас аппетита не было. По крайней мере, Бонни и Клайд обрадуются.

Она бросила блейзер на спинку кресла, выскользнула из туфель на каблуках и опустилась на стул. Потом открыла бутылку и наполнила бокал.

— За выигранное дело.

Она чокнулась сама с собой.

На письменном столе стояла фотография родителей — один из последних снимков перед несчастьем — и фото Бонни и Клайда: тогда им было всего десять недель, и они лежали бок о бок в корзине для покупок. Вот и вся ее семья. Две серые полосатые кошки.

Больше никаких личных вещей в кабинете не было, если не считать кактусов на подоконнике — таких же колючих, как ее нрав, по выражению одного коллеги. Другие называли ее ежом: она умела сворачиваться клубком и выставлять иголки. Звучало тоже не слишком обаятельно.

Шкафы были забиты папками и сборниками законов, а на столе громоздились материалы дела о канализационном люке: десятки протоколов, фотографий и заметок по памяти.

Эвелин принялась раскладывать бумаги. Когда ей в руки попали цветные снимки с камеры банкомата, ее охватило то же чувство дежавю, что и несколько дней назад в земельном суде.

Имели ли это странное ощущение и тревожная дрожь внутри отношение к этим фотографиям? Она всмотрелась в снимки. Кадры с круглосуточной камеры наблюдения словно пытались ей что-то сказать. Но что?

Эвелин внимательнее рассмотрела серию. Снимки были сделаны в тот вечер, когда Кислингер утонул в люке. Стройплощадка виднелась только у левого края кадра. В сущности, фотографии мало что давали: открытый вход в канализацию находился вне поля зрения камеры.

Но это были единственные изображения места происшествия, сделанные в нужное время, и Патрик, знакомый частный детектив, их для нее раздобыл. Разумеется, снимки имелись и у криминальной полиции: та получила их первой от IT-отдела банковского филиала. Однако криминалисты, как и Эвелин, ничего полезного из них извлечь не смогли.

Она отпила игристого и снова склонилась над фотографиями. Развороченный асфальт, ведра и лопаты, деревянные балки и железные стойки, бетономешалка, на заднем плане — световая вывеска «Entrez-Nous».

Вход не попадал в кадр, иначе, возможно, удалось бы разглядеть Кислингера, выходящего из бара.

На следующих снимках перед объективом стоял мужчина: снял наличные и снова исчез. Если быстро пролистать фотографии пальцами, как книжку с картинками, получался почти фильм.

И вдруг в кадре появилась девушка: худая, лет двадцати, в легком летнем платье. Эта девушка! Эвелин выпрямилась. Та стояла в свете фонаря и смотрела вниз по улице. Сердце у Эвелин забилось чаще.

Она вытащила из ящика лупу. На следующем снимке молодая женщина оказалась ближе к камере, а потом исчезла.

Все это время Эвелин сосредоточивалась на стройплощадке и не обращала внимания на незнакомку. Не она ли была той блондинкой, с которой Кислингер пил в баре?

Эвелин включила компьютер, открыла папку входящих писем и нашла сообщение от Патрика. Он прислал фотографии во вложении. Она увеличила нужный снимок, приблизила фрагмент с девушкой, высветлила фон и сделала контуры резче.

Девушке и в самом деле было едва больше двадцати. Она выглядела бледной и слабой; на ней было синее платье на тонких бретельках. Длинные светлые волосы казались такими же тонкими и хрупкими, как весь ее облик.

Несмотря на летнюю жару, по спине Эвелин пробежал холодок. Наконец она нашла причину своего дежавю.

Она знала эту девушку.

Но откуда?

---

 

 

Отправить