ГЛАВА ПЕРВАЯ (КОРОТКАЯ): ВЫБОР

 

Самоопределение

 

Возвращаясь к словам моего прежнего шефа, взятые мной эпиграфом к книге, я пришел в журналистику очень даже рано.

И день тот помню до мельчайших подробностей. Сидели мы со школьным дружком Димой Самойловым на лавочке возле его подъезда и рассуждали, куда податься. После восьмого класса приличная часть одноклассников разбрелась по ПТУ и техникумам, осваивать рабочие специальности (на дворе, напоминаю, был еще Советский Союз). Я же себя ни сварщиком, ни крановщиком не видел. Как, впрочем, и Дима. Дима, кстати, сейчас налаживает оборудование для сотовой связи на Дальнем Востоке и вполне себе счастлив.

Так вот Дима говорит, что, мол, слышал про такую профессию — журналист, учат на соответствующем факультете, куда охотно принимают юношей. И экзамены вполне себе можно осилить: история, сочинение, обществоведение. Короче, не алгебра с геометрией. Гуманитарный профиль у нас обоих просматривался довольно отчетливо. А как раз накануне беседовали мы с родителями на ту же тему, и папа упомянул про каких-то знакомых, чья дочь учится на журфаке, а туда экзамены легкие и мальчиков берут.

Потом Дима разузнал, что есть в газете «Камчатский комсомолец» Школа юного журналиста. Недолго думая, мы с Димой туда заявились, и нас взяли. Промурыжив пару месяцев, даже стали давать задания. Руководил «Школой» Саша Иванов, корреспондент газеты, человек весьма опытный и умудренный. Он все любил повторять, что после каждой нашей заметки у него прибавляется седых волос, но не прибавляется зарплата. Саша потом работал на Камчатском ТВ. Где он сейчас — не знаю.

Первая моя заметка называлась «Зачем школе телевизор?» и с легкой руки моего приятеля стала именоваться в школьном сообществе «Зачем Ауслендеру телевизор?». Вызвала она тогда настоящую бурю, меня даже вызывали к директору. Повод был, в сущности, пустячный: в кабинете химии стоял телевизор, жуткий советский ящик, который никогда не использовали. Вот я и навалял «критический материал» о простаивающем школьном оборудовании. Помнится, на собрании в школе меня даже подняли и потребовали объяснить, зачем я все это написал. Я и объяснил. Мол, пресса, свобода слова и все такое. Как умел. Тогда на дворе стоял 1987-й, и пресловутая свобода слова неслась из каждой розетки. Печатали Солженицына, рассказывали про Сталина, «Прожектор перестройки» вещал про коррупцию и разгильдяйство, и много стало можно, о чем раньше нельзя было даже думать. Заметок за два года я написал с десяток и не только про школу. Позднее, они стали решающим аргументом в пользу моего поступления.

Родители-врачи моему выбору, которому они так, сами того не желая, поспособствовали, не обрадовались. Им грезился мединститут, продолжение династии… А еще я ухитрился в 10-м классе попасть на олимпиаду по химии. Мне светила тройка в аттестате, а за каждую решенную на олимпиаде задачу ставили пятерку. Сидел я рядом с одноклассником Вадиком. Химию он, в отличие от меня знал, но почерк у него был ужасный — этакий набор палочек, по-разному соединенных. Я, не особо смущаясь, списал у коллеги задачу, а так как мой почерк был лучше, то пятерку получил я. Исключительно за каллиграфию. К слову, почерк у меня тоже отвратительный, но на фоне того, как писал мой одноклассник, смотрелся хоть куда. Незаслуженная, но победа принесла мне третье место на Олимпиаде, почетную грамоту, вожделенную пятерку и несколько разговоров с родителями о выборе профессии.

Не мог же я рассказать маме, что задачу просто списал. Папа и вовсе заявил, что денег на поездку не даст, раз я решил пойти против их воли. Но тут, самому себе, а им тем более на удивление, я, человек в быту весьма нерешительный, проявил твердость и настоял на своем. Сказал, мол, займу денег у кого-нибудь и все равно поеду во Владивосток. Ближайший ВУЗ (Дальневосточный университет), где учили журналистике, стоял, да и сейчас стоит, только под другим названием, именно там. И родители, после долгих уговоров, сдались. Папа решил ехать со мной.

Отправить