Перемирие

 

Тот день, когда все должно было закончиться, как-то сразу не сложился. Началось все с воя сирен воздушной тревоги, разбудившего меня аж в 6 утра. Зевая и проклиная все на свете, я поплелся в убежище, где уже сидели итальянские коллеги, переговариваясь на своем трескучем языке и прислушиваясь к хлопанью разрывов снаружи.

Потом приехал наш помощник Боря. Был он русский израильтянин, работал с нами в качестве продюсера, помогал толмачить, договариваться и все такое. Часам к 8, раз уж не спали, подъехал в гостиницу, чтобы обсудить текущие планы. Из редакции теребили, мол, давай. Давай хоть что-нибудь. А давать было решительно нечего. Ну, то есть ничего нового. Выбор такой: или тащиться в один из городов, которые постоянно были под обстрелом (типа Цфата или Акко), снимать там несчастных жителей в бомбоубежищах и ждать, пока какой-нибудь особо меткий ракетчик Хизбаллы не развалит очередной дом прямым попаданием. Проблема была в том, что такого добра мы уже наснимали целую кучу. Или ехать на границу с Ливаном, опять же на удачу. Вдруг чего попадется интересного. Короче, четкого плана не было. Боря и предложил, давайте, дескать, двинем в Метулу. Это такой городок, откуда, по его меткому выражению, «все хорошо видно». Забегу вперед: видно было очень даже хорошо.

Первый раз влипли мы уже на въезде в ту самую Кирьят-Шмону (дорога в Метулу ведет как раз через него). Первый раз за всю войну мы ехали через вымерший город и вокруг стояла гробовая и даже пугающая тишина. Впоследствии мне объяснили, что это было время намаза. И только я произнес вслух, что, мол, как-то странно тихо — как все и началось.

Прямо в центре города, откуда-то сбоку, перед нами на дорогу вырулил здоровенный армейский грузовик, доверху нагруженный зарядами для артиллерии. Снаряд — это болванка, а заряд — порох, который ее кидает. Такие, приличного размера, тубусы. А дорога в одну полосу, посередине разделительный забор. И подъем он, бедный, никак быстрее 20 километров в час осилить не мог. А тут как раз на сопредельной стороне закончился намаз и они, так сказать, помолясь, приступили.

Заревели сирены, и склоны вокруг покрылись разрывами. До Кирьят-Шмоны долетали даже минометные снаряды. И вот мы тащимся со скоростью улитки, перед нами с той же скоростью движется килотонна взрывчатки и объехать ее никак не получается. Боря, обычно красномордый, побледнел, оператор Саша курит сигареты, прикуривая одну от другой, а я ору матом. Через три Сашины сигареты дорога расширилась, мы объехали этот проклятый грузовик и помчались дальше в сторону Метулы.

В полях было полно техники — танки, БТРы, артиллерия. Армия готовилась к возможному расширению операции, на случай если перемирие сорвется.

И обе стороны активно наверстывали, кто что упустил.

Метула — это такой мини-городишко на самой ливанской границе, пограничные заграждения проходят буквально по его околице, а северная сторона окнами смотрит именно что на Ливан. Прямо на соседнем склоне располагается ливанская деревня, в которой аккурат к нашему приезду разгорелся жестокий уличный бой. Дома в Метуле построены террасами, а между ними устроены площадки, по типу видовых. Вот на одной из них мы расположились и начали всю эту баталию снимать.

Прямо по деревне активно работала артиллерия. Слышно бум позади в полях (выход), через пару секунд неприятное такое погромыхивание над головой и разрыв (прилет). До всего этого по прямой было метров 600.

Саша пристроился к видоискателю и заерзал камерой туда-сюда, не в силах выбрать, с чего начать. У него заметно дрожали руки после истории с грузовиком. Потом навел на ближайший ливанский дом. Армия обороны Израиля не подкачала: в небесах что-то угрожающе прошуршало, и дом испарился в облаке грязновато-дымного пламени. «Заебись», — прокомментировал Саша, не отрываясь от оптики. Вдохновленные, видимо, этой оценкой, невидимые израильские летчики тут же вдребезги разнесли соседнее здание. Саша только восхищенно что-то промычал себе под нос. Он все-таки был профессионалом.

Сражение за деревню разгоралось все сильнее, была слышна плотная стрельба, с характерным тарахтением пролетали ПТУРЫ, на окраине ползали танки, периодически паля по близлежащим домам, и я стал готовиться записать стендап. Ну это когда корреспондент в кадре стоит и говорит что-то заумное. Вообще-то, стендап придумали в Америке для прямых включений, а в России его приспособили для отчетности перед начальством. Вот, мол, смотрите, не отсиживался в гостинице, а как писали на медалях за Чесменскую битву — БЫЛЪ.

Это, кстати, легко понять — вот стоит рядом с вами съемочная группа, что-то делает и вдруг корреспондент начинает бродить вокруг, глядя в небо отсутствующим взглядом и что-то бормотать себе под нос. Сто пудов — разучивает стендап.

Тут я краем глаза заметил сбоку движение. Прикрываясь кустами (там между площадками своеобразные живые изгороди) к нам полз какой-то «аидыше рыцарь». Классический иудейский воин: очки в пол-лица, линзы, можно на снайперскую винтовку ставить, кипа, мешковатая зеленая форма, М-16, длинная и от того, на худосочной фигуре смотревшаяся особенно нелепо.

Не доползая до нас метров пять, так, чтобы не высовываться из-за изгороди, он остановился и тонким голосом закричал: «Цалаф!» Погодите смотреть в словарь, сейчас поймете. Я ткнул Борю пальцем в бок и показал на «чудо». «Чудо» повторило уже совсем фальцетом: «Цалаф!»

«Бл*дь», — ответил Боря, упал на карачки и очень сноровисто для его тучной фигуры уполз за кусты. Я удивился и, решив, что Боря испугался близкого разрыва, а деревню как раз накрыла очередная серия снарядов, заорал ему: «Да все нормально, Борь, далеко падает». Солдат и Боря в ответ завопили уже дуэтом: «Цалаф!» Саша с интересом следил за разворачивающимся представлением, потеряв даже на время интерес к битве. Хотя там располыхалось уже совсем по-серьезному.

«Это что такое?» — кричал я в ответ, имея в виду загадочного «цалафа». Боря заорал в ответ, но слово заглушила очередная бомба. Я уже, теряя терпение, крикнул: «Боря, давай по-русски!» И Боря заревел дурным голосом так, что даже заглушил шум боя: «Снайпееееееер!»

Оказалось, я неплохо передвигаюсь ползком. Упал на живот и, извиваясь, пополз за заграждение. Саша, бросив камеру прямо на штативе, умудрился меня обогнать. Солдатик, заикаясь и картавя, пояснил на иврите (а Боря любезно перевел), что как раз накануне, вот ровно на этом месте, снайпер «Хезболлы» прямо через границу подстрелил военного.

Отсидевшись и отдышавшись, Саша сбегал за камерой, сдернул ее со штатива и уже за кустами, раскорячившись в три погибели, мы записали эпический стендап про снайпера. Грохот разрывов и стрельба послужили отличным интершумом. Сюжет имел успех в редакции и окончательно решил судьбу корпункта в мою пользу.

Отправить