Биография Эллен Н. Ла Мотт

Эллен Н. Ла Мотт была не просто автором выдающейся книги, храбро свидетельствующим о Первой мировой войне. Она была и выдающейся женщиной. В то время, когда она решила стать медсестрой-волонтером, ей было уже за сорок, и она находилась в расцвете сил: квалифицированная сестра милосердия, достигшая высот своей профессии, автор учебника по сестринскому делу, опубликовавшая больше двадцати статей на тему общественного здравоохранения. Еще она была суфражисткой, журналисткой, лесбиянкой, экспатрианткой и не только. Чтобы понять «На отливе войны» глубже, будет полезно сделать это в контексте ее бурной жизни, описанной ниже.

Эллен Н. Ла Мотт родилась в 1873 году в штате Кентукки и принадлежала к обедневшей ветви влиятельного семейства Дюпон. Когда в 1890 году ее отец разорился, ее взяли к себе богатые родственники, семья фабриканта Альфреда И. Дюпона в г. Уилмингтон, штат Делавэр. Дюпоны имели большой вес в высшем обществе, и, как представительница этого обширного рода, Ла Мотт относилась к знатному сословию. К двадцати с лишним годам ее имя и присутствие на балах, обедах и свадьбах постоянно упоминалось в газетных колонках светской хроники.

Однако девушка стремилась к чему-то иному, чем роль светской львицы. В 1898 г., несмотря на упорные возражения родни, она поступила в Школу медсестер Джона Хопкинса в г. Балтимор, штат Мэриленд. В своем заявлении о приеме она написала:

В ноябре мне исполнится 25 лет; мой рост – пять футов восемь дюймов, вес сто сорок пять фунтов… Мое образование, полученное сначала от множества гувернанток, затем в паре частных школ и, позже, в школе-пансионе в Филадельфии, состоит из стандартного набора знаний по истории, литературе, французского, математики и т. д., обычно усваиваемых из подобных источников. Я никогда нигде не работала.

Ее экзаменатор в Школе Джона Хопкинса описывает Ла Мотт как «очень привлекательную женщину – красивую, с манерами леди». Когда он спросил ее, почему та захотела стать медсестрой, девушка объяснила, что «хочет сделать в жизни что-то полезное и готова и даже стремится выполнить любое количество тяжелой работы, чтобы достичь этого».

После трехлетнего обучения сестринскому делу и нескольких лет после, когда она набиралась опыта в Америке и в Европе, в 1905 году Ла Мотт возвращается в Балтимор и начинает работать медсестрой в туберкулезном госпитале. Она также стала много писать об общественном здравоохранении, особенно о туберкулезе. В своих многочисленных статьях и выступлениях она высказывает свои взгляды по объемному вопросу лечения этого заболевания и смело предупреждает о его недооцененной опасности. Как позже заметит историк сестринского дела, «она первой осознала важность отделять больных тяжелой формой туберкулеза от прочих – и отстаивала этот метод на международных конференциях».

В 1910 году произошло судьбоносное назначение Ла Мотт директрисой Балтиморского департамента здравоохранения. В этой должности она руководила уходом за тремя тысячами, по официальным данным, туберкулезных больных. Она была первой женщиной, возглавившей городской Департамент в Балтиморе. Глава городского департамента здравоохранения писал в 1911 году: «Мисс Ла Мотт обладает… навыками, тактичностью и искренней преданностью делу [в большей степени], чем любая другая женщина, попадавшая в поле моего внимания за все время пребывания на общественном посту».

В то же время Ла Мотт обретает все больше влияния в городском движении суфражисток. Она убеждена, что женщины-избиратели помогут остановить распространение туберкулеза, а также положат конец другим разнообразным «социальным» болезням. Одна из суфражисток – соратниц Ла Мотт выдвинула еще один веский аргумент в пользу женского избирательного права: «Некоторые наши оппоненты говорят, что поскольку мы не можем воевать, то не должны и голосовать… Но предположим, что наша страна вступила в войну и профессиональные медсестры – женщины – отправились на фронт. Там они будут подвергаться той же опасности, что и мужчины у пушечного ствола. И при этом нам все еще не дают голосовать!»

К 1912 году Ла Мотт начала посвящать еще больше времени вопросам социальных реформ. Она пишет, что в дополнение к работе на полную ставку она трудится после четырех часов дня и по воскресеньям и поздними вечерами», стараясь распространить две суфражистские петиции, а также петицию «об ограничении рабочих часов для женщин до десяти в день», петиции о детском труде, об обязательном образовании и о запрете салунов. Но особенно страстно Ла Мотт предана идее завоевания избирательного права для женщин, и в июне 1912 года встает во главе крупнейшего парада суфражисток, проведенного во время съезда демократов для выбора кандидата в президенты в Балтиморе.

Год спустя она уволилась с работы в госпитале и отправилась в Англию, чтобы вступить в ряды воинствующих британских суфражисток под предводительством Эммелин Панкхёрст. Газета The Baltimore Sun сообщает своим читателям: «Вскоре Балтимор лишится, по крайней мере на время, одной из самых выдающихся своих гражданок». И далее: «Мисс Ла Мотт, бывшая ранее социалисткой, рассказала, что сделала еще один шаг и стала анархисткой». Через несколько месяцев Ла Мотт докладывала из Лондона, что уже «поучаствовала в четырех столкновениях и одном мятеже (и не всегда в качестве случайного наблюдателя)».

Осенью того же года она переезжает в Париж, где пишет свою первую книгу «Туберкулезная медсестра: Ее функции и навыки». Также она вскоре попадает в общество американцев-экспатриантов, сформировавшееся вокруг авангардной писательницы Гертруды Стайн, которая очень быстро начинает играть важную роль в жизни Ла Мотт, и как подруга, и как авторитетный литератор. Действительно, изменившееся отношение Ла Мотт к «Туберкулезной медсестре» и, позже, весьма новаторский стиль «На отливе войны», похоже, отражают смелое отрицание литературных условностей самой Стайн.

Ла Мотт завершила работу над первой книгой весной 1914 года, но была не вполне довольна ею. Она чувствовала, что текст не выражает ее настоящего авторского голоса. В апреле 1914 года она сетует: «Книга завершена… И теперь, дописав ее, я чувствую ужасную подавленность – она кажется столь несовершенной, пустой, плохо написанной и мало выразительной… Я работала над ней через силу, это был чисто механический, тягостный труд – по обязанности». Несмотря на это, когда книга наконец вышла в начале 1915 года, она была очень хорошо принята публикой. Как написал один эксперт по полевой медицине, «книга поражает меня и моих коллег своим превосходным – можно даже сказать, виртуозным мастерством».

Закончив «Туберкулезную медсестру», Ла Мотт стала задумываться о новом сочинении. «Я примусь за вещь, которую действительно хочу написать, – говорила она. – За прозу, в которой могу раскрыть себя – в любом случае мне не терпится приступить и ощутить определенную спонтанность подобной прозы». Но по возвращении в Англию в мае 1914 года она продолжала ощущать подавленность. «Я совсем растеряна, – пишет она в следующем месяце. – Я чувствую невероятную оторванность от всего, свою бесполезность и никчемность одновременно с любопытным ощущением: кончено, кончено, кончено». Тем летом она решает вернуться в Соединенные Штаты.

Ее корабль покинул Лондон 1 августа, и, пока он был в море, разразилась Первая мировая. Ла Мотт прибыла в Нью-Йорк 10 августа и, как сообщала The Baltimore Sun, была чрезвычайно раздосадована тем, что «так нелепо упустила возможность отправиться на фронт и ухаживать за ранеными». Затем, в октябре, она узнала о вакансии в военном госпитале в Париже под эгидой американцев.

Вскоре она вернулась во Францию и в начале ноября приступила к работе в военном госпитале под названием «Американская неотложная помощь в Нейи» в качестве первой американской медсестры-волонтера. Однако позднее она в резких выражениях опишет плохую организацию госпиталя в статье «Американская медсестра в Париже». Она нашла госпиталь переоснащенным, переукомплектованным и недостаточно загруженным, к тому же ее возмущало, что у нее не было возможности применить там свои навыки с полной отдачей.

Но несмотря на все недостатки этого заведения, госпиталь позволил Ла Мотт получить первый опыт военной медсестры. В первое же утро она увидела лица мужчин, «искаженные болью и страданием». Она описывает подробно: «Я увидела ужасную рану, развороченную пулями и шрапнелью». У одного из вновь прибывших была «раздроблена нога, она распухла, и уже началась гангрена». У другого была «оторвана кисть руки, и по обрубку шло заражение». А третий, получивший заряд шрапнели в спину, пролежал целый месяц в полевом госпитале с фекальной фистулой, он был крайне истощен и весь «покрыт такой грязью, что словами не описать».

Всего через несколько недель Ла Мотт ушла из госпиталя, решив найти место волонтера там, где сможет сполна применить свои умения. Но это оказалось на удивление непростой задачей. В середине марта 1915 года она в отчаянии жалуется: «Я потратила четыре месяца на то, чтобы постоянно выслушивать отговорки, мол, как нейтральная сторона [американка] я не имею права нигде работать! Однако же существует огромная, пугающая нужда в персонале; на мой профессиональный взгляд и чутье, происходящее чудовищно».

Многомесячные поиски подходящего места в Париже хотя и сильно расстраивали Ла Мотт, но дали ей время поразмыслить о войне и о том, в каком ключе ее преподносят читающей публике. Очень скоро она осознала, что французское правительство держит обывателей на «диете» дистиллированной информации и что узнать правду из «цензурированной парижской прессы при подавлении свободы слова и общих законов военного времени» крайне затруднительно. Аналогичным образом, подозревала она, и Германия практикует цензуру, распространяя собственную пропаганду. По ее ироничному замечанию, «одни и те же действия подавались как проявление крайнего зла или, напротив, крайнего благородства, смотря кем они совершались!» И все же Ла Мотт горела страстным желанием работать военной медсестрой и применить свои «ценные умения там, где в них была наибольшая необходимость».

На протяжении того времени, что Ла Мотт провела в Париже, в ее личной жизни тоже произошло нечто значительное. У нее начались длительные романтические отношения с Эмили Крейн Чедборн, разведенной дамой из Чикаго, которая вот уже около десяти лет жила за границей. Обе они были американками из влиятельных семей, почти ровесницы, но в других отношениях – полные противоположности. Ла Мотт убежденная анархистка и профессиональная медсестра, отдавшая сфере общественного здравоохранения больше десятилетия. Чедборн – богатая наследница («Крейн Компани», основанной ее отцом), увлеченный коллекционер искусства (она приобрела тысячи произведений живописи, в том числе Гогена, Матисса и Дали) и никогда не работала. В отличие от Ла Мотт, которой вечно не хватало денег и которая привыкла ездить третьим классом и жить в третьесортных гостиницах, Чедборн вела жизнь обеспеченную и утонченную. Перед войной одна американская газета писала, что ее особняк в престижном лондонском районе Мэйфейр был «центром встреч различных слоев бомонда, особенно литературного и артистического толка».

Находясь в Париже во время первой военной зимы, Ла Мотт и Чедборн стали тесно общаться с писательницей Гертрудой Стайн и ее многолетней спутницей Элис Б. Токлас. Как пишет Стайн, «та зима была не слишком радостной. Люди приходили и уходили, и новые знакомые и старые. Приезжала Ла Мотт, она героическая женщина, но боится обстрелов». Чедборн позже вспоминала, как они «сидели на лестнице с Гертрудой Стайн во время бомбардировки немцами Парижа» в марте 1915 года. Однако в том же году Стайн написала в высшей степени экспериментальную повесть о попытках Ла Мотт найти себе серьезное применение в качестве военной медсестры.

Наконец в конце весны 1915 года Ла Мотт предложили роботу медсестры-волонтера в военно-полевом госпитале в Бельгии, который устраивала и оборудовала для французской армии Мэри Борден – еще одна чикагская наследница-экспатриантка. С конца июня 1915 года до начала июня 1916 года Ла Мотт чередовала долгие рабочие периоды с продолжительным отпуском, который проводила в Париже или отправляясь для восстановления здоровья в Южную Францию или Испанию.

Но еще до приезда в госпиталь Ла Мотт получает травматичное впечатление от пребывания в зоне боевых действий. Она уехала из Парижа 20 июня и вместе с другими сестрами добралась до французского портового города Дюнкерка. Во вторую ночь их пребывания там немецкая дальнобойная артиллерия начала обстрел города и окрестностей. С обескураживающей оперативностью она пишет о 14-часовой бомбардировке в своем эссе «Под огнем в Дюнкерке» следующее: «Впервые я увидела войну во всей мощи, увидела разор, что причиняют эти гнусные пушки».

Когда Ла Мотт прибыла во вновь открытый госпиталь в Бельгии, то приступила к ежедневному уходу за ранеными и больными французскими солдатами с ближайшей передовой. Как Чедборн писала Стайн в августе 1915 года, «мисс Ла Мотт находится в тринадцати милях от Ипра в передвижном госпитале (который никуда не движется). Она хотела туда попасть, но боялась до смерти». Хотя она и «боялась обстрелов», но преодолела свой страх и оставалась в госпитале все начало осени. Как позже вспоминала Чедборн о том сентябре, «мисс Ла Мотт пока в „боевом“ настроении». В начале октября она наконец возвращается в Париж, проводит с Чедборн пару недель на юге Франции, после чего устраивается в своем парижском доме.

Находясь там, Ла Мотт пишет первые два рассказа будущей книги «На отливе войны». «Герои», рассказ о вопящем и плюющемся кровью солдате, которого персонал госпиталя пытается спасти вопреки его воле, и «La Patrie Reconnaissante», о мобилизованном парижском таксисте, который умирает «после трехдневных страданий и проклятий». Во время описания ужасов полевого госпиталя Ла Мотт готовится к тому, чтобы вернуться. И в середине января 1916 года она снова едет туда, планируя остаться как минимум на месяц.

В конце февраля 1916 года она снова в Париже, где продолжает работу над книгой. В письме близкой подруге она откровенничает: «Это был для меня грандиозный год, я наблюдала… человеческие эмоции с очень близкого расстояния. А еще моим сочинениям улыбнулась удача». Она была весьма польщена, что «консервативный старый журнал Atlantic Monthly не только напечатал ее статью о бомбардировке Дюнкерка, но и принял к публикации «Героев»; она также была довольно тем, как продвигается книга. По ее признанию в том же письме: «Ты знаешь, я всегда хотела стать писательницей. И вот я планирую новую книгу – на этот раз настоящую, мою. В последней [„Туберкулезной медсестре“] не было меня. Работа над новой пошла хорошо. Две десятых ее окончены, остальные восемь десятых пока в тумане, в черновиках, но через несколько месяцев все будет готово».

После совместного отдыха с Чедборн в Испании и возвращения в Париж в мае 1916 года Ла Мотт вновь отправилась в бельгийский госпиталь. Она снова принялась за работу в палатах с ранеными и однажды днем отправилась в обернувшуюся кошмаром поездку на передовую у Ипра, где впервые попала под обстрел, а потом – под атаку с воздуха немецким бомбардировщиком. Вскоре после этого Ла Мотт окончательно покинула Hôpital Chirurgical Mobile No. 1 и вернулась в Париж, где быстро дописала свои рассказы.

Надежно упаковав рукопись, 1 июля Ла Мотт и Чедборн, оставив позади раздираемую войной Европу, отправились в Америку. Они прибыли в Нью-Йорк 11 июля. На следующий день Ла Мотт отнесла рукопись в G. P. Putnam’s Sons, издателям «Туберкулезной медсестры», – и через две недели та была принята к изданию, а ее выход запланирован на начало сентября. Ла Мотт, имевшая претензии к предыдущей книге о сестринском деле, была откровенно довольна новой. «Думаю, она тебе понравится, – писала она старой подруге. – Надеюсь, ты оценишь стиль, а еще заметишь, что я в известной степени начинаю обретать себя… Книга состоит из тринадцати очерков и называется „На отливе войны“».

Однако в момент выхода книги Ла Мотт не было в Штатах. После полутора месяцев пребывания там они с Чедборн отправились в продолжительную поездку по Азии. Как пишет Ла Мотт своей знакомой, «…мы собираемся совершить долгое путешествие вглубь Китая… Собираемся провести там около года». После того как они навестили родных Чедборн в Чикаго, подруги поехали в Калифорнию, затем на Гавайи, а в самом начале сентября сели на корабль.

Прибыв в Азию, они несколько недель путешествовали по Японии и Корее, после чего направились в Китай. Остановились они в Пекине. На протяжении своего долгого, растянувшегося на год путешествия они посетили Гонконг, Французский Индокитай, Сиам и Сингапур. Для двух американок это была весьма дерзкая затея, которой они еще добавили рискованности, решив посетить такую отдаленную достопримечательность, как развалины храма Ангкор-Ват, поглощенные джунглями, куда они добирались на пароходе, сампане, повозке, запряженной буйволами, и, наконец, верхом на слонах.

Важно то, что азиатский опыт привлек внимание Ла Мотт еще к одной угрозе общественного здоровья: опасности опиумного трафика. Она изучила этот вопрос в каждой стране на своем пути и с возмущением обнаружила, что Англия и другие колониальные державы заставляли культивировать, обрабатывать и продавать опиум в своих колониях при строжайшем запрете его в метрополии. Как она резюмирует позже, «наиболее влиятельные страны в мире вовлечены в наиболее прибыльное предприятие – травить людей на пяти континентах и семи морях! Весь „опиумный вопрос“ можно описать одним словом: „злодейство“».

К тому времени, как подруги наконец вернулись обратно в Америку летом 1917 года, «На отливе войны» находилась в продаже уже около года и могла похвастаться высоким спросом. Книгу особенно приветствовала радикальная пресса. Так, литературный критик журнала Issues and Events: American Liberal Review отмечал: «[Ла Мотт] оказала неоценимую услугу человечеству. Оно должно устремиться к миру, и единственный путь достичь этой цели состоит в демонстрации отвратительной правды о сути современной войны». Ла Мотт была польщена успехом своей книги, но в то время ее внимание уже было смещено с войны в Европе на опиумную торговлю в Азии.

В начале 1918 года они с Чедборн строили планы о возвращении в Азию, но в воюющей тогда Америке было слишком рискованно обращаться за особыми паспортами, которые были им нужны. Альфред И. Дюпон предупредил свою кузину, что крайне неразумно привлекать внимание Госдепартамента в то время, как Шпионский акт 1917 года урезал свободу слова и сделал незаконным «вмешательство в действия или успешное продвижение Сухопутных или Военно-морских сил Соединенных Штатов». «На отливе войны», очевидно, нарушала новый закон, а радикальные политические взгляды Ла Мотт ставили ее под удар. Что примечательно, в начале 1918 года она становится внештатным редактором нового социалистического журнала The Liberator, который открыто поддерживает русскую революцию и выступает против войны в Европе.

Ла Мотт обосновалась в Нью-Йорке, и, когда в октябре 1918 года на город обрушилась эпидемия инфлюэнцы, она в последний раз облачилась в сестринскую униформу. Как позже она рассказывала Дюпону, «…я пошла работать в госпиталь для больных инфлюэнцей в разгар эпидемии. Сама ее тоже подхватила и была совсем плоха около месяца». Она была еще больна и лежала в постели, когда Первая мировая война наконец была завершена в ноябре 1918 года.

Сразу по выздоровлении Ла Мотт завершила и опубликовала две книги на основе своей поездки по Азии. Одна, «Пыль Пекина», представляла собой путевую переписку, и в ней Ла Мотт выражает страстное порицание опиумной торговли. Другая была сборником рассказов «Цивилизация: Восточные сказки», в которой она резко критикует западный империализм. Как с одобрением заметил критик, „На отливе войны“ создало ее репутацию, а „Цивилизация“ станет тем, что укрепит эту репутацию надолго. Ла Мотт предельно откровенна и обладает мощнейшим зарядом пессимизма».

В последующие годы борьба против опиумного трафика будет оставаться в центре внимания публицистики и общественной деятельности Ла Мотт. Всего в период между 1919 и 1934 годом она опубликовала шесть книг и десятки статей о пороках колониализма и об опиумной торговле, возглавила международную антиопиумную кампанию и играла ведущую роль на конференциях Лиги Наций по этой проблеме. И в Америке, и за ее пределами ее стали считать самым авторитетным экспертом в этой сфере. Один конгрессмен на слушаниях 1928 года заявил: «По моему мнению, она – самая информированная женщина в мире по опиумному вопросу». Бороться с опиумным трафиком, однако, было непросто. Как отмечала сама Ла Мотт, «трафик наркотиков слишком живуч. На кону гигантские финансовые интересы, как государств, так и частных лиц».

В 1934 году, немного отвлекшись от опиумной проблемы, Ла Мотт занялась подготовкой переиздания «На отливе войны». Как она с радостью сообщала Дюпону, «Путнамы собираются выпустить новое издание той моей старой книги». Она дописала для нее новый рассказ, который хотела поместить в конце, – историю в духе черного юмора о ручной козочке, «Эсмеральда». Она также написала новое Предисловие, в котором подробно рассказывает, как ее книга подвергалась цензуре, и недвусмысленно предупреждает об опасности беспечных настроений в мирное время.

После выхода переиздания Ла Мотт прекратила писать и ушла из общественной жизни. В письме к Гертруде Стайн в начале 1936 года она объясняет это так: «Я больше не пишу… И, кажется, не хочу. Кто станет читать про опиум в эти тревожные времена? Все мои мысли занимает биржа. Она приносит неплохой доход. Это доставляет мне большое удовольствие». Год спустя, когда многолетний финансовый консультант Чедборн был пойман на растрате, Ла Мотт стала управлять финансовыми делами подруги, заработав для нее на биржевом рынке больше 1 миллиона долларов в 1940–1950-е годы. И даже в 1959 году, в возрасте 85 лет, Ла Мотт сыграла ключевую роль в нелегкой борьбе за возрождение почтенной «Крейн Компани», основанной отцом Чедборн еще в 1855 году.

Здоровье Ла Мотт, однако, ухудшалось, и 2 марта 1961 года в возрасте 87 лет она скончалась от сердечной недостаточности, которая преследовала ее на протяжении многих лет. Через два дня Чедборн исполнилось девяносто. Близкие отношения подруг продлились более сорока шести лет. По свидетельству одной из племянниц Чедборн, «дамы жили вместе, в одном доме или в домах по соседству, начиная с конца Первой мировой войны и до самой смерти Эллен Ла Мотт».

Эллен Ла Мотт была необыкновенной женщиной. Она не только дерзко нарушала «приличия» в своей прозе, но также бросала вызов социальным нормам в иных, не менее провокативных отношениях. Будучи уроженкой разветвленной семьи Дюпон, она решительно отвергала предписанную ей определенную роль в обществе американки из высшего сословия. Она была профессиональной медсестрой, поборницей и защитницей общественного здравоохранения, лесбиянкой, суфражисткой, самопровозглашенной анархисткой, плодовитой писательницей и неутомимым лидером международной антиопиумной кампании. Забытое классическое произведение «На отливе войны» и его позабытый автор Эллен Ла Мотт сполна заслуживают нашего внимания и дальнейшего изучения.