Эллен Ла Мотт и другие медсестры-писательницы

Эллен Ла Мотт не походила на типичных писателей времен Первой мировой войны. Она была представительницей нейтральной страны, получившей прифронтовой опыт из первых рук. Ее интересовали скорее ужасы войны, чем ее герои. Она писала очерки во время войны, и тогда же они были запрещены. Она была ни на кого не похожа, и не было других книг, похожих на ее. И все же будет полезно рассмотреть ее рассказы в контексте других произведений о Первой мировой войне, особенно написанных другими медсестрами. Примечательно, что еще несколько сестер, работавших бок о бок с Ла Мотт – в парижском госпитале или в полевом госпитале в Бельгии, – также опубликовали книги про войну. Эти тексты содержат ценную информацию о военном опыте самой Ла Мотт и ее подопечных.

Медсестры-волонтеры Первой мировой коллективно создали солидный корпус военной прозы. Среди них – Вера Бриттен, чьи широко известные мемуары «Завещание юности» (1933) легли в основу снятого недавно художественного фильма, а также многие менее известные личности. В самом деле, заметки медсестер Первой мировой войны, особенно военные, до сих пор обнаруживают и публикуют, в частности «Войну Дороти: Дневники медсестры Первой мировой войны» (2013); «Медсестра на линии фронта: Дневники о Первой мировой войне медсестры Эдит Эпплтон (2012) и «Военные дневники Клэр Гасс, 1915–1918» (2000). В этих и других бесчисленных прозаических, а порой и поэтических мемуарах медсестры Первой мировой записывали свои мысли о раненых и о войне в целом.

Особенно интересно, как другие сестры милосердия, публиковавшиеся в военные годы, описывают раненых растерянных мужчин, за которыми ухаживают, – потому что их пациенты радикально отличаются от тех, что изображает в своей книге Ла Мотт. К примеру, учительница начальной школы, медсестра-волонтер, писала своим родителям: «Эти люди поступают практически прямиком из окопов, и все они искренне благодарны и очень ценят удобные кровати, вкусную еду и отсутствие паразитов, чистые, светлые палаты, как и наши старания сделать их жизнь как можно более комфортной и приятной». Анонимный автор «Дневника медсестры на Западном фронте, 1914–1915» (вышедшего в 1915) также не выражает ничего, кроме восторга по отношению к своим подопечным. Эта женщина работала при санитарном поезде, доставлявшем солдат из полевого госпиталя, расположенного у самой передовой, в тыловые. Описывая состав с 368 ранеными, поступившими с фронта в октябре 1914 года после первой битве при Ипре, она замечает: «Около двухсот из них, а может, и больше имели опасные и серьезные ранения». Но подчеркивает она только их мужество и бодрый настрой: «Что сразу бросалось в глаза и буквально ослепляло своим сиянием – это общая для всех молчаливая сила духа этих людей; они переносили страдания без единого стона, жалобы или простого замечания». У раненых солдат, по словам автора дневника, «не было ни малейшей досады на свои увечья». Их товарищи по несчастью из книги Ла Мотт, напротив, громко возмущаются и проклинают свою судьбу. Или хнычут и рыдают, как дети.

Безжалостные свидетельства Ла Мотт о поведении раненых – страшащихся смерти и неприятных в жизни – оказываются крайне полезными при сравнении ее очерков с текстами ее коллег-медсестер. Примечательно, что в сентябре 1916 года в The British Journal of Nursing появилась в высшей степени патетическая статья именно о том госпитале, где работала сама Ла Мотт (в том же месяце «На отливе войны» выходит в свет и подвергается запрету в Англии). В статье утверждается, что «все английские медсестры, имевшие честь ухаживать за французскими солдатами, знают, какое удивительное терпение и выносливость выказывают французы – таких пациентов больше нет нигде. Ни одного стона – они всегда полны мужества и бодрости духа». Эти перманентно «мужественные» солдаты, кажется, воевали на какой-то другой войне – или лежали в каких-то других палатах, нежели те, которых описала в своей книге Ла Мотт.

Пока продолжалась война, литературные условности прозы, написанной медсестрами, оставались универсальными; они утвердились в общественном сознании задолго до того, как Ла Мотт появилась в бельгийском госпитале. В публиковавшихся текстах утверждалось, что раненые принимают их заботы с искренней благодарностью и никогда не жалуются. Мемуары Виолетты Тёрстан «Полевой госпиталь и летучий отряд», опубликованные в апреле 1915 года, отличный тому пример. Тёрстан была английской сестрой милосердия, служившей в начале войны сестрой-хозяйкой в госпитале в оккупированной немцами части Бельгии. Она так пишет о своем опыте: «Я уверена, ни в одном госпитале не было таких замечательных пациентов. Французские солдаты, хотя все лежали с серьезными ранениями и побывали в немецком плену, переносили свое положение жизнерадостно, даже весело».

Интересно, что в 1917 году Тёрстан публикует «Учебник по военно-сестринскому делу», вскоре признанный авторитетным текстом по данной теме. В нем она утверждает, что медсестры «должны выносить гигантский груз скорби и жалости по отношению к происходящему, бесконечным смертям и увечьям и все же оставаться жизнерадостными и сохранять спокойствие, стараясь видеть светлую сторону жизни». Те же «розовые» правила относились и к медсестрам, писавшим о войне. Но если другие были сентиментальны и полны сочувствия, то Ла Мотт источает язвительность и сарказм.

Среди произведений военных медсестер те, что написаны коллегами Ла Мотт по госпиталю, предлагают особенно ценную перспективу. Одна из них даже упоминает Ла Мотт в своей книге «Военные записки американки» (1916). Их автор Мари фон Форст была писательницей-экспатрианткой, жившей во Франции и поступившей в качестве добровольца в военный госпиталь под американской эгидой в Париже. В конце 1914 года фон Форст пишет в письме, что Ла Мотт была одной из сестер, «всеми силами стремившихся на фронт». В другом письме, следующим летом, она описывает впечатления Ла Мотт после бомбардировки Дюнкерка: «Она говорила, что испугалась до смерти, что это был настоящий ужас».

Фон Форст приводит в своей книге глубоко трогательные описания парижского госпиталя и его обитателей. Она вспоминает, например, шок при первом появлении в палате для раненых с газовой гангреной: «Эта вонь казалась мне средоточием всей мерзости и зла мира – всепроникающая, пронизывающая; с тех самых пор эта ужасная вонь, кажется, пробирает меня до самых костей». И позже, в пассаже, поразительно напоминающем строки о раненых солдатах Первой мировой Уолта Уитмена, она описывает прибытие новых пациентов:

Этих мужчин доставили прямиком из окопов… Длинная вереница носилок с достойным сострадания грузом. Мужчин, которых перевязали прямо на поле боя, которые три недели не снимали свою обувь и одежду, некоторые из них – с посеревшими, странными лицами – что за отчаянный взгляд, что за бледность! И эти отвратительные бинты, не менявшиеся по многу дней.

В своей опубликованной переписке фон Форст красочно описывает тошнотворные запахи и ужасающие сцены, которые и она и Ла Мотт наблюдали в парижском госпитале. И все же, в отличие от последней, фон Форст оставалась целиком за продолжение войны и страстно желала вступления в нее Америки.

Три другие товарки Ла Мотт по бельгийскому госпиталю тоже описали свой военный опыт, только эти произведения были опубликованы почти тридцать лет спустя после событий. «Моя любовь, Полиус», сборник писем военных лет Агнес Уорнер, профессиональной американской медсестры, вышел в начале 1917 года. В том же году появилась и «Зеленая палатка во Фламандии», военный дневник Мод Мортимер, американской медсестры-волонтера. Через двенадцать лет, в 1929 году, выходят военные мемуары в модернистском духе – «Запретная зона» Мэри Борден, американской директрисы и патронессы полевого госпиталя. В 1946 году была опубликована другая книга Борден, ее мемуары «Путешествие в тупик», рассказывающие об обеих мировых войнах. Эти книги содержат ценную информацию об истории, структуре и успешной работе полевого госпиталя, где эти три женщины работали бок о бок с Ла Мотт.

Борден, американская наследница и писательница, не имевшая формального сестринского образования, была основательницей госпиталя. Как она объясняет в «Путешествии в тупик», она вступила в волонтеры в самом начале войны через французский Красный Крест, чтобы ухаживать за тифозными пациентами во временном госпитале в Дюнкерке. Там она увидела больных, лежащих на длинных рядах убогих кроватей при полном отсутствии медицинских средств для оказания помощи. Она описывает эту картину как «полумрак чистилища обтянутых кожей черепов, молящих глаз и судорожно сжатых пальцев». Это впечатление помогло ей осознать необходимость грамотно оборудованных госпиталей, и вскоре она заключила соглашение с французской армией о финансировании организации нового полевого госпиталя, в котором она будет управляющей с ежедневным присутствием. Соглашение также позволяло ей самостоятельно набрать сестер.

Hôpital Chirurgical Mobile № 1 открылся в июле 1915 года и, в соответствии со своим названием, стал первым мобильным хирургическим госпиталем французской армии. В нем было приблизительно 140 коек, двенадцать медсестер и одна операционная с тремя столами. Госпиталь располагался рядом с бельгийской деревней Росбрюгге, что между Дюнкерком и Ипром. Этот «мобильный» госпиталь оставался на месте все то время, что в нем работала Ла Мотт; как она объясняет в Предисловии в книге, воюющие армии не двигались с места, сохраняя свои позиции.

Коллеги-медсестры Ла Мотт оставили любопытные описания самого госпиталя и ближайшей деревни Росбрюгге. Так, Уорнер вспоминает: «Это стандартный полевой госпиталь, состоящий из большого числа переносных домиков и палаток; в некоторых устроены палаты для раненых, в одной – операционная, в остальных – аптека, кладовая, прачечная, жилые помещения для сестер и докторов и т. д. Это небольшая колония в чистом поле с дощатыми улицами». Она также позволяет нам взглянуть на сестринский быт: «Я делю небольшую комнату с двумя сестрами, места там не слишком много, – пишет она. – Столом и местом для умывания нам служат составленные у стены ящики, а стул только один. Другие сестры живут в палатках, по двое». Что касается окрестностей госпиталя, Мортимер рассказывает: «Из окон [бельевой] открывается вид с птичьего полета на ближайшую деревню, по единственной извилистой улице которой змеится бесконечная вереница войск». Окна операционной, по словам Мортимер, выходят на «покрытые грязью поля Фландрии, тут и там усеянные водяными мельницами». Она добавляет, что госпиталь был «приятным местом с аккуратными домиками, крепко стоящими на зеленой траве».

Ла Мотт тоже описывает госпиталь. В начале рассказа «Дыра в заборе» она пишет: «Госпиталь стоял в поле возле деревни и был огорожен плотным, высоким, колючим забором. На его территории располагалась дюжина деревянных лачуг, выкрашенных зеленой краской и связанных друг с другом дощатыми дорожками» (35). В интервью для одной газеты она позже добавляет: «Госпиталь состоял из множества отдельно стоящих построек, поэтому, чтобы попасть из одной палаты в другую, сестрам приходилось выходить на улицу – днем и ночью, в любую погоду. А погода по большей части была ненастной, и, несмотря на печи, нам составляло немало труда, чтобы согреться».

Госпиталь отстоял примерно на десять километров от линии огня, и это означало, что военные действия были в нем прекрасно видны и слышны. Как писала Уорнер родным,

В первую ночь по приезде я не могла заснуть – пушки стреляли всю ночь, и мы видели вспышки снарядов очень ясно; все небо пылало. Французские и английские орудия создавали непрестанный громовой рык; но, когда немецкие снаряды взрывались неподалеку, все мы ощущали отчетливое сотрясение, и все в нашем маленьком убежище дребезжало.

Она также упоминала, что к моменту ее приезда в сентябре 1915 года в госпитале работали «четыре медсестры-англичанки, три американки и три француженки»; одна из них несомненно была Ла Мотт. В следующем письме Уорнер продолжает рассказ: «Некоторые из медсестер были в Дюнкерке во время бомбардировки, и они говорили, что именно звук был самым ужасным ощущением от всего этого». Очевидно, для медсестер, не говоря уж о раненых, находиться так близко к передовой было очень страшно, и это могло запустить процесс посттравматических воспоминаний.

Поскольку госпиталь располагался совсем близко от фронта, в нем лечили наиболее критических пациентов – и потрясающе эффективно. Как поясняет Мортимер, «к нам доставляли только тех раненых, которых было слишком опасно везти дальше». И даже при этом доктора и сестры умудрялись спасти немало жизней. Уорнер пишет, что начиная с 23 июля, когда открылся госпиталь, и до 1 января 1916 года из 750 пациентов там умерло всего 66. Для полевого госпиталя того времени это был крайне низкий порог смертности, который за последующие месяцы опустился еще ниже. После получения статистических данных за год Мортимер с гордостью записывает в дневнике: «Мы потеряли лишь одного из каждых тринадцати – ведь в основном к нам доставляли самых тяжелых раненых, так что госпиталь может гордиться своим результатом».

Работа Ла Мотт в полевом госпитале в первый год войны забирает все ее силы, и на страницах книги появляется больше десятка ее пациентов того периода. Просто поразительно, что некоторые из них фигурируют и в текстах ее коллег-медсестер. К примеру, раненый из очерка Ла Мотт «Герои», выстреливший себе в нёбо в неудачной попытке самоубийства, встречается в «Запретной зоне» Борден. Но в ее рассказе есть неожиданный поворот.

Во многих отношениях повествование Ла Мотт и Борден об этом пациенте совпадают. Обе женщины говорят об абсурдности стараний сохранить жизнь человеку, который затем должен предстать перед трибуналом и отправиться на расстрел. Схожим образом обе сестры описывают попытки раненого сорвать с головы послеоперационные бинты в новой попытке все-таки покончить с собой. В рассказе Ла Мотт его останавливают, а в «Запретной зоне» позволяют преуспеть. Борден рассказывает, как она велела ночной медсестре: «Когда он ночью сорвет перевязку, оставьте как есть». После чего, вспоминает Борден, та «с минуту смотрела на меня в сомнении. Она ведь была высококвалифицированной. Ее традиции, профессиональная сознательность, честь ее миссии пронеслись перед ее внутренним взором. Затем ее взгляд просветлел. „Ладно“».

В конце очерка Ла Мотт этот человек жив, а в конце очерка Борден мертв. Эта кардинальная разница в концовках рождает непростой вопрос. Повествование Ла Мотт явно ведется от лица ночной медсестры, а Борден в Предисловии к своей книге утверждает: «В этой книге я не придумала ни слова». Означает ли это, что той «высококвалифицированной» медсестрой, которая помогла бедолаге умереть, была Ла Мотт?

В текстах товарок Ла Мотт появляются и другие герои «На отливе войны». Поразительно, что один из них запечатлен в мемуарах и Уорнер, и Мортимер, и Борден и Ла Мотт. В рассказе «Бумага» Ла Мотт описывает, как тщеславный хирург пытается ценой бессмысленных и болезненных страданий продлить пациенту жизнь. Она пишет: «Он пролежал в госпитале несколько месяцев в страшных страданиях, но очень терпеливо» (111). Вторя ей, Мортимер признается: «Этот человек был любимцем всего госпиталя и гордостью врачей – но не потому, что значительно поправил своей здоровье… а потому, что все еще был жив, несмотря на то что они позволили себе с ним сотворить». Далее она пишет, как, проведя в госпитале четыре месяца, мужчина в конце концов умер в январе 1916 года на руках скорбящей медсестры.

Мортимер, Уорнер и Ла Мотт описывают события, последовавшие за смертью этого пациента, в удивительно схожей манере. Мортимер свидетельствует: «Двадцать минут спустя [прибыл] генерал с Croix de Guerre и Médaille Militaire в руках». Уорнер замечает: «Через полчаса после его смерти явился генерал, чтобы наградить его». А Ла Мотт пишет: «И наконец, после долгого ожидания, он умер, всего на двадцать минут опередив Генерала с его медалями» (115). Все три автора уловили трагическую иронию опоздания генерала, на самую малость. Но описание, данное Борден в «Запретной зоне», радикально иное: в нем генерал с его медалями не имеет никакого значения. Вместо этого она рисует драматическую сцену религиозного искупления. Она определяет этого страдальца как «вонючую дикую крысу из парижской канализации», называя его постель «средоточием мерзости», где «вокруг него гнездятся гадкий запах, гадкие слова, все самое гадкое на свете». Однако в конце ее истории священнику удается спасти душу несчастного, и тот умирает, с улыбкой созерцая рассвет.

Когда книгу Ла Мотт сравнивают с сочинениями Уорнер, Мортимер и Борден, возникают новые аспекты и осложнения. Ведь эти женщины не только заботились об одних и тех же пациентах; между ними зарождались крепкие связи, основанные на совместном опыте. На самом деле Ла Мотт посвятила свою книгу Борден, «маленькой начальнице». Она полгода пыталась получить назначение на фронт, и, как она пишет в посвящении, именно Борден в конце концов сделала возможным ее «опыт в зоне пребывания армии». В свою очередь Борден была очарована Ла Мотт. В начале сентября одна американка засвидетельствует: «Миссис Борден-Тёрнер (с которой они вместе) говорит, что мисс Ла Мотт – радость ее жизни».

Ла Мотт и ее коллеги писали и друг о друге. Борден, например, часто фигурирует в книге «На отливе войны» как Directrice. Что еще любопытнее, Ла Мотт не раз появляется в «Зеленой палатке» Мортимер. В начале своего дневника Мортимер описывает некую американку, «прекрасную, высококвалифицированную медсестру», «пацифистку до мозга костей, стоящую на позиции нейтралитета» и эксперта по эффективной работе госпиталя. Эту сестру Мортимер прозвали «Организацией». (Ла Мотт до этого была суперинтендантом Туберкулезного подразделения в Балтиморском департаменте здравоохранения.) Она также упоминает, что та «высокая и энергичная» (Ла Мотт была выше 170 см ростом). Что она только недавно вернулась из «своего прекрасного дома» (Ла Мотт провела продолжительный отпуск у себя дома в Париже). Далее, описывая литературные амбиции Организации, Мортимер пишет: «Она занимается этим не для того, чтобы исследовать физические слабости, но чтобы копнуть глубже и, совершенствуя искусство выражения чувств, добраться до неоспоримой порочности человеческого сердца». И далее проницательно замечает: «…логично рассчитав, что истинная правда произведет огромный эффект».

В записях следующего месяца Мортимер снова упоминает американскую сестру – поборницу правды:

Порой кажется, что Организация – просто брюзга. Однако, возможно, у нее простуда. Вот уже несколько дней она лежит на своей койке лицом к стене, как Езекия, и никакие «смоквы» не могут унять ее боль. «Как несправедливы люди, никому нельзя верить. Жизнь так неряшлива; о пусть найдется тот, кто осмелится взять и навести в ней порядок, хотя это и непросто». Она вернулась «в свой прекрасный дом» в смешанных чувствах. Но все же она, видимо, получила то, за чем приезжала. Ее портфель распух от документальных свидетельств слабостей человеческой натуры, которые она наблюдала среди мук в полевом госпитале .

Сестра Организация – почти наверняка Ла Мотт, изображенная глазами ее коллеги по госпиталю. Она в депрессии. Она утратила все иллюзии. И вернулась в Париж в очередной долгий отпуск с портфелем, набитым черновиками рассказов и записями, которые позже составят «На отливе войны».

О Первой мировой войне писало бесчисленное количество женщин и мужчин: солдат, журналистов, врачей, медсестер, гражданских. Опубликованы сотни томов поэзии, мемуаров, романов, сборников рассказов, дневников и так далее. Каждое из этих сочинений, написанное во время или после войны, отражает определенную перспективу, стиль и чувства, которые очень интересно сравнить с произведением Ла Мотт. А воспоминания других медсестер в особенности дополняют или противоречат ее рассказам, только добавляя им красок.

Писательницы-медсестры представляют взгляд на войну с исключительно женской позиции. Эта профессия была чисто женской, и сестры времен Первой мировой занимали уникальное пространство, куда мужчинам вход был заказан. Рискуя собственной жизнью, они ухаживали за больными, ранеными и умирающими, в то же время документируя войну, увиденную из санитарных поездов и госпитальных палат.