Рассказы

В своей книге «На отливе войны» Ла Мотт в значительной степени переизобретает принципы создания военной прозы. Ее рассказы, написанные в период с декабря 1915 по июнь 1916 года, отрицают условности военного времени и исследуют темы, как правило скрываемые от широкой публики. Ла Мотт ведет своего читателя по палатам госпиталя и даже в операционную, где с бровей хирургов течет пот, раненые лишаются конечностей – а нередко и жизни. Как проницательно отмечает литературовед Чарлз В. Джент, «[„На отливе войны“], безусловно, воплощает горчайшее крушение иллюзий среди всех произведений 1914–1918 гг.».

За двумя-тремя исключениями все рассказы в книге написаны от лица безымянной медсестры французского полевого госпиталя в Бельгии, расположенного в десяти километрах от линии фронта. Каждый рассказ посвящен конкретному раненому, происшествию или члену персонала, однако все они тесно связаны. Раненые постоянно ротируются – кого-то отправляют домой после ампутации, кого-то, подлатав, обратно на фронт, – но директриса госпиталя, доктора, сестры и санитары всё те же, и их персонажи появляются не раз и не два. А фоном, весьма громким и расположенным в опасной близости, идет война.

В первом рассказе, «Герои», речь идет о неудавшемся самоубийстве. Он начинается с места в карьер: «Когда выносить это стало невозможно, он взял револьвер и выстрелил себе в рот, – но неудачно. Пуля выбила левый глаз и застряла где-то под костью, так что, несмотря на крики и проклятия, его закинули в санитарную машину и увезли в ближайший поле-вой госпиталь» (15). В госпитале этого солдата с большим старанием выхаживают. Но за попытку самоубийства он считается дезертиром, и его спасают лишь для того, чтобы позже он смог предстать перед трибуналом и быть расстрелянным. Как объясняет Ла Мотт, «вылечить настолько, чтобы можно было поставить к стенке и расстрелять».

И в слове, и на деле война у Ла Мотт выглядит кровавой и отвратительной. Традиционно авторы военной прозы подчеркивали героизм как на поле боя, так и в операционной, изображая идеальных солдат и пациентов. Ла Мотт же с первых строк рассказа дерзко нарушает эти нормы. Солдат, попавший в полевой госпиталь, ведет себя «отвратительно». Понадобилось «с дюжину кожаных ремней и четверо или пятеро санитаров, чтобы обездвижить его для осмотра хирургом». Он плюется «крупными сгустками застоявшейся крови». Один из них попадает на безупречную униформу директрисы госпиталя, запачкав ее «от груди до ног».

Таким образом, в «Героях» Ла Мотт сразу лишает читателя каких-либо романтических иллюзий касательно войны. Она сдабривает первые абзацы рассказа россыпью коротких декларативных предложений: «Это – Война». «Это было омерзительно». «Как же это было омерзительно».

В «Героях» также подчеркивается парадоксальная роль военной медсестры, обязанность которой – сохранять жизни в средоточии уничтожения всего человеческого. Учитывая реалии войны, в чем же состоит ее истинный долг перед ранеными? В том, чтобы выхаживать солдат, чтобы те могли вернуться обратно в траншеи? Делает ли это ее соучастницей разрушительного процесса? А как же солдат, совершивший попытку самоубийства? В пассаже, полном горького сарказма, Ла Мотт рассуждает о противоречии, заключенном в ее собственной роли:

Благодаря искусной хирургии и профессиональному уходу некоторые из этих пациентов вернутся домой, réformés, навсегда искалеченные, и станут бременем для себя самих и для общества; других вылечат до такого состояния, что они снова смогут взвалить на себя восемьдесят фунтов боекомплекта и снова получат возможность разлететься на куски на линии огня. Но ухаживать за больным, который пойдет под трибунал и будет расстрелян, – воистину безнадежное занятие (18).

В другом абзаце, возвращаясь к той же теме, она спрашивает: «В чем же была разница? Разве это не в равной степени безнадежно – ухаживать за одним, чтобы его подлатали и вернули в окопы, или за другим, чтобы его подлатали, приговорили к смерти и расстреляли?» И дает на эти опасные вопросы величественный ответ. Переиначивая военную риторику эпохи, она говорит: «Разница была в Идеале». В конце концов, войны ведутся ради «святых идеалов» и «отважных мечтаний о свободе и патриотизме». Но Ла Мотт это, очевидно, не убеждает. Работа медсестры во время войны, как выразилась она с острой издевкой, по сути своей «безнадежное занятие». И делает совсем уже «еретическое» заключение: бессмысленна и сама война.

Медсестра-рассказчица Ла Мотт отказывается видеть войну сквозь розовые очки. Напротив, она рассматривает ее как всеобщую трагедию и фиксирует постыдные слабости окружающих. Генерал с безразличным видом раздает медали. Санитары в конце смены распивают вино, а рядом умирает никому не нужный раненый. Директрисе госпиталя пришлось оставить своих маленьких детей в далекой Англии, и при этом она считает некую бельгийку недостойной матерью.

Тогда как другие авторы военной прозы восхваляли доблесть раненых, подчеркивая их альтруизм и стоицизм, Ла Мотт рисует совершенно иные портреты этих людей. В само́м ироничном названии рассказа, «Герои», она описывает «несчастных» и «надоедливых» солдат, что делят одну палату с несчастным самоубийцей. Один из них, эгоистичный Александр, постоянно курит, несмотря на то что вызывает этим жестокую рвоту у соседа по палате, а другой, «бедный, взбалмошный, придурковатый Феликс», лежащий со зловонным свищом, только и делает, что подравнивает, начесывает и подкручивает свои усы. Эти мужчины, населяющие госпиталь, не несут в себе никакого отпечатка благородства или героизма – наоборот, они производят впечатление «таких низких, таких мелочных, таких обычных».

«Герои» впервые вышли в журнале Atlantic Monthly в августе 1916 года и принадлежат к числу других рассказов книги, повествующих о бессмысленных операциях, смердящих телах, безобразных смертях. Все до одного рассказы не имеют главного героя в общепринятом понимании. Собственно, наиболее героическим солдатом в книге оказывается парижский вор из рассказа «Бумага». Он служил в презираемом всеми Bataillon d’Afrique, в подразделении, состоявшем из преступников, которых принудили к военной службе. Смертельно раненный мужчина терпеливо сносил медицинские эксперименты хирурга, и в результате того, что Ла Мотт называет «месяцами пыток», его жизнь бессмысленно продлевалась, а боль «увеличилась стократ».

В произведениях сонма военных авторов романтического толка люди с готовностью сражались и умирали за свой народ. В книге Ла Мотт это не так. В рассказе Pour la Patrie священник заставляет умирающего солдата сказать фразу: «Господи, я по доброй воле отдаю Тебе жизнь во имя родины» (84). Но солдат оставляет за собой последнее слово. Рассказ заканчивается его заявлением: «Я был мобилизован вопреки желанию. А теперь вот заслужил Médaille Militaire. Ее добыл для меня мой капитан. Это он сделал меня храбрым. Помню револьвер в его руке» (86). В самом деле, каждый рассказ в книге заканчивается неожиданным поворотом, подчеркивающим всю бессмысленность войны, эгоизм людей, наделенных властью, и беспомощность тех, чьи жизни разрушены безвозвратно.

Ла Мотт была социалисткой и открытой анархисткой, поэтому в ее рассказах именно простые люди – превращенные в простых солдат безо всякого желания – страдают и умирают ради целей, в которых совершенно не заинтересованы. Их насильно загоняют в траншеи и насильно оставляют там. Они не выказывают никакого стремления воевать или готовности к смерти, но не в силах противостоять неодолимости войны. Это истинно как в отношении французских солдат, заполняющих палаты полевого госпиталя, так и в отношении солдат немецких, их противников. Примечательно, что рассказ «Герои» заканчивается вопросом, заданным французским солдатом своему товарищу: «А знаешь, mon ami, что в немецкой батарее, которую мы захватили на днях, были пулеметчики, прикованные цепями к своим орудиям?»

С жесткой иронией Ла Мотт выставляет напоказ отсутствие равенства во французской армии. В рассказе «Женщины и жены» она замечает: «Да, во Франции ведь демократия. Это война всей нации, и на ней воюют все мужчины нации, мужчины всех сословий. Просто некоторые воюют в местах получше. Окопы в основном предназначены для мужчин из рабочего класса, что логично, ведь их больше всех». Девиз французской нации – «Свобода, равенство, братство» (74). Однако именно эти ценности, по ее наблюдению, подозрительно не заметны во французской армии. Ла Мотт описывает, как люди с хорошими связями используют их для получения безопасных должностей, как, например, один из санитаров госпиталя, Фуке, которого мы встречаем в рассказе «Дыра в заборе». В нем шесть футов роста, это двадцатипятилетний здоровый детина. И все же для него «не было опасности, не было окопов на передовой», притом что раненые и больные солдаты, за которыми он с ленцой, с «намеренной неповоротливостью» ухаживает, – это «старики сорока – сорока пяти лет», которые выглядят «намного старше». Они ужасно злились на Фуке и называли его «тыловой крысой».

Весь груз войны ложится непропорциональной тяжестью на плечи подневольных людей из рабочего класса. Именно они получают увечья, находясь в окопах. Они заболевают, сидя там под холодным зимним дождем. Это их привозят в госпиталь в кузовах санитарных машин.

Рассказывая о простых людях, жизни которых уничтожены войной, Ла Мотт раскрывает эту катастрофу на человеческом уровне. Пусть солдаты с передовой, герои всех ее рассказов, грязно ругаются и сами покрыты грязью, но все они – жертвы. В рассказе La Patrie Reconnaissante парижский таксист умирает долгой мучительной смертью от немецкого осколка, попавшего ему в живот. В «Одном» тридцатидевятилетний садовник, вдовец, отец единственного ребенка, умирает от осколка, застрявшего в пробитом черепе, а его «развороченное» бедро заражено газовой гангреной. А в «Промежутке» полупарализованный солдат, умирающий от менингита, всхлипывая, жалуется, что не хочет умирать. Как показывает Ла Мотт, война зиждется на ужасных страданиях этих и других совершенно «обычных» мужчин.

Что еще неприятнее, война, согласно Ла Мотт, строится на ужасных страданиях и невоюющих людей, в том числе детей. В «Бельгийском гражданском» в полевой госпиталь привозят десятилетнего мальчика, смертельно раненного немецкой пулей, и там его воспринимают как обузу. Французский врач проводит бессмысленную операцию. После чего раненые французские солдаты с возмущением слушают его стоны до глубокой ночи, пока он не умер. Ла Мотт саркастично комментирует: «На войне гражданские – дешевый материал, а ребенок, к тому же бельгиец, – дешевле некуда» (52). Но ее истинная мысль кристально ясна: отнята невинная жизнь, но, помимо сентиментальной медсестры и огорченной директрисы, никому на войне нет дела до жизни ребенка.

Схожим образом в рассказе «Происшествие» в аварии на парижской улице при столкновении его перегруженного фургона с запряженной лошадью коляской тяжело пострадал мальчик-подросток. Вокруг быстро собирается толпа, а высокопоставленный военный чин в коляске, направлявшийся в Военное министерство, откидывается назад и подкручивает усы, нисколько не тронутый рыданиями и стонами юноши. И хотя это происходит вдали от фронта, мысль Ла Мотт ясна: те, кто затеял войну, пугающе равнодушны к страданиям.

В «Хирургическом триумфе» Ла Мотт рассуждает о потерях среди гражданских с иной точки зрения. В центре рассказа – парижский парикмахер, который неплохо устроил свою жизнь, его жена и сын, совсем юноша. Мальчик обучается искусству мытья, завивки и укладки волос, его ждет «радужное будущее». Но вот крепкого парнишку мобилизовали, «заставив сражаться за славную родину», и он был тяжело ранен. После нескольких месяцев в госпитале и множества операций его провозглашают «хирургическим триумфом» и отправляют наконец домой. И там наш парикмахер с ужасом видит, что «хирургический триумф» – это слепой калека, жалкий обрубок без ног, без рук.

Годы спустя американский писатель Далтон Трамбо напишет потрясающий роман «У Джонни есть оружие» от лица изувеченного солдата Первой мировой войны с ампутированными ногами и руками, к тому же слепоглухонемого. «Если моя книга на что-то и годится – то именно как антивоенное заявление», – говорил он. Но Ла Мотт была первым автором времен Первой мировой войны, которая попыталась представить страдания полного инвалида, и описанная ею душераздирающая сцена встречи отца и несчастного сына является сильнейшим обличением войны.

В «Хирургическом триумфе» и не только в нем Ла Мотт подчеркнуто / наглядно напоминает читателю, что жертвами войны становятся не только мужчины, сражающиеся и погибающие на поле боя, но и их близкие. Самый короткий рассказ книги, «У телефона», о лежащем на столе в операционной человеке с «холодным, как лед, и пепельно-серым» телом, с вероятностью выжить один к десяти тысячам. Ему делают спинальную анестезию, и тщеславный хирург борется за его жизнь, а раненый вспоминает свой дом и свою жену. Ла Мотт пишет: «Он говорил о ней не переставая и с чувством» (106). И нам совершенно ясно, что она имеет в виду: война не только убивает мужчин, но разрушает браки, порождая миллионы военных вдов.

Ломает война браки и в других отношениях, как показывает Ла Мотт в «Женщинах и женах». Французские военные законы не допускают жен в зону военных действий, объясняет она, потому что они приносят с собой тревоги о доме и вообще «подрывают моральный дух армии». Однако они разрешают присутствие иных женщин, что «подбадривает и укрепляет войска». Ла Мотт сухо констатирует: «Парижских проституток в зону боевых действий, конечно, не пустят, но местные бельгийские девчонки докатились до того, что другие уже и не нужны» (76). Политика Военного министерства, таким образом, провоцирует супружеские измены.

До этого авторы военной прозы вообще избегали упоминать о сексе. Но Ла Мотт открывает неприглядную правду: местные женщины и даже совсем юные девочки продавали себя военным. Поставщик госпиталя, «толстячок в хаки», каждую ночь берет санитарную машину, чтобы переспать с женщиной милях в двенадцати. Как и старик-доктор шестидесяти четырех лет, сам уже дед, регулярно ездит в четырнадцатилетней девочке в соседнюю деревню. И даже священник при госпитале «шмыгал в деревню, чтобы провести ночь с девчонкой».

Ла Мотт хотела, чтобы ее читатели осознали, что социальные сломы и сдвиги военного времени имеют уродливые последствия, зачастую идущие вразрез с провозглашаемой «защитой женщин и детей». Она весьма наглядно показывает, что война подтачивает институт брака и ведет к «падению» огромного количества незамужних женщин и девушек. Так, она пишет: «Предполагается, что после войны все солдаты найдут себе жен, но вряд ли ими станут те женщины, которые обслуживали и „ободряли“ их на фронте» (73).

Пыл, с которым Ла Мотт рассуждает на тему секса на войне, был в те годы чем-то радикально дерзким. Притом что большинство военных авторов утверждали, что солдатский быт высокоморален. К примеру, в своей книге «Воюющая Франция» 1915 года выдающаяся американская писательница Эдит Уортон пишет: «Будто вся нервозность, мелочность, мелкие личные увлечения, подлость и вульгарность сгинули в великом пожаре самопожертвования». В более далеких окопах, утверждает Уортон, сидят немцы – «те, кто вылепил эту войну». А в ближних – французские солдаты, «которые были вылеплены ею». Но в риторике Ла Мотт в войне нет ничего искупительного.

Раз за разом в своих рассказах она преподносит неприглядные темы, не поднимавшиеся в классических произведениях о войне. «Locomotive Ataxia» – еще один изумительный пример. Это история солдата, который постепенно теряет способность ходить. Его немощность становится все более явной: он движется «неуверенными, торопливыми, прерывистыми шагами», а его товарищи по палате хихикают, прыская в кулак, ведь все они знают его диагноз. Неспособность контролировать свои телодвижения – locomotor ataxia – характерный симптом сифилиса в последней стадии.

В своих рассказах Ла Мотт показывает то, что другие авторы скрывают; ей даже удается представить ужас и страдания в прифронтовом госпитале как привычную и надоедливую рутину. В «Промежутке» она пишет: «Сегодня идет атака. Вчера тоже шла атака. Позавчера тоже». Палаты заполнили «мужчины, седые и бородатые, умирающие в наших чистых кроватях, пропитавшие наши чистые простыни кровью, которая сочится из-под их перевязок», – продолжает она. И затем: «Когда они умрут, мы снимем кровавые простыни и заменим их свежими, чистыми, и аккуратно их заправим, чтобы принять на них муки очередного мужчины» (63). Война в оптике Ла Мотт утомительная, абсурдная рутина. Водители санитарных машин доставляют груз из кровавых тел. Раненые умирают, кто быстро, кто медленно. Периодически являющийся щеголь-генерал прикрепляет медали на больничные пижамы тех, кому суждено выжить и вернуться домой без руки или ноги, чтобы те героями разгуливали по улицам Парижа, вдохновляя массы. Откровенные до грубости и предельно несентиментальные очерки Ла Мотт мало в чем схожи с традиционными текстами военных авторов, особенно женщин. Как отмечалось в журнале The Detroit Magazine в начале 1917 года, «женщины, проникавшие в зону военных действий, описывали свой опыт, используя лишь „ланцет“… И только одна, Эллен Ла Мотт, создала истинный портрет разъяренного зверя». Если произведения других писательниц переполняли сентиментальность и сострадание, то Ла Мотт повествует о категориях жизни и смерти, казалось бы, в бесстрастной манере. Так, она пишет о мальчике в «Бельгийском гражданском»: «…дело было безнадежное. Ребенок умер бы без операции так же, как он умрет во время операции или после нее» (53). В рассказе «Во имя Родины» она так говорит о раненом: «Наступил третий день, он был жив, он умирал и знал, что умирает. Это было необычно и сбивало с толку» (83). А о троице раненых в «Промежутке» отзывается так: «Лучше бы им умереть. Немецкие снаряды сделали их нелепыми, отталкивающими» (64).

Стиль Ла Мотт одновременно графичен, парадоксален и экспериментален – очень похоже, что на него повлияли новаторские находки писательницы Гертруды Стайн, с которой ее связывали близкие отношения во время войны. Вот как описывается в «Промежутке» один пациент: «Он подхватил менингит, и скоро его кровать освободится. Из носа у него течет желтая пена, густая, желтая, пузыристая пена, и эта пена лопается, пузырится. Она вздымается пузырьками под его носом, выше и выше, и потом пузырьки лопаются и стекают густыми потоками в его лохматую бороду» (64). Игра слов и нарочитые повторения напоминают стиль Стайн, однако в своей книге Ла Мотт использует его для формирования нового типа военной прозы, обладающей оголенной восприимчивостью.

Именно восприимчивость обрела небывалую привлекательность в послевоенной литературе утраченных иллюзий «потерянного поколения», как окрестила его Стайн. Действительно, Ла Мотт пишет в отстраненной, сухой манере, которая будет характеризовать литературу о Первой мировой войне в последующий период. Как проницательно замечает Хейзел Хатчинсон в исследовании «Война, в которой закончились слова»: «Ничего подобного книге „На отливе войны“ до сих пор не было написано на английском языке. Это первый текст, в котором отчетливо прозвучала новая нота военного конфликта, который показал, как можно совместить в прозе его жестокость и его трогательность». Коротко говоря, Ла Мотт проложила для послевоенных писателей новый путь повествования о войне.

В своих рассказах она часто нанизывает одно за одним декларативные предложения, лишенные эмоций и нейтральные по тону, за которыми ощущается тщательно спрятанный ужас – так же будет поступать в своей военной прозе Эрнест Хемингуэй. Приведем пример из рассказа «Один»:

Ампутировать ногу, как они сначала хотели, было невозможно. Инфекция настолько высоко забралась по бедру, что это было исключено. Кроме того, у Рошара был проломлен череп. Один из осколков пробил ему ухо и застрял в мозгу. Обе раны были смертельны, но газовая гангрена в разорванном бедре убивала его быстрее. Рана воняла. Запах стоял омерзительный (45).

Очевидно, что у Хемингуэя, знаменитого своими четкими, отрывистыми предложениями, была предшественница. Стиль прозы Ла Мотт в самом деле мог оказать на него влияние. В начале 1920-х годов литературный салон Гертруды Стайн привлекал многих новых авторов, в числе искавших ее писательских советов был и молодой Хемингуэй, на чей стиль она оказала значительное воздействие. Возможно, Стайн дала ему прочесть свой экземпляр «На отливе войны» как образчик безупречного письма на военную тему или просто пересказала то, что почерпнула после прочтения книги.

Ла Мотт предвосхитила даже восприимчивость писателей более позднего поколения, в частности романиста, писавшего после Второй мировой войны, Джозефа Хеллера. В своей книге она часто использует горькую иронию, чтобы выставить напоказ всю алогичность и извращенную абсурдность войны и военных порядков, как позже сделает Хеллер в романе «Уловка-22» (1961), действие которого также начинается в полевом госпитале. А литературовед Эрик Соломон даже утверждал, что рассказ Ла Мотт «La Patrie Reconnaissante» содержит все элементы больничных сцен из «Уловки-22».

Схожим образом книга «На отливе войны», с ее преобладающим тоном холодного осуждения, предвосхитила и «Бойню № 5» Курта Воннегута (1969). В «Женщинах и женах» Ла Мотт пишет: «Сначала говорят о молодом авиаторе, которого наградили за то, что он в одиночку сбил дирижабль, а потом добавляют, что через несколько дней он разбился насмерть, решив полетать пьяным. То-то и оно» (74). Больше полувека спустя Воннегут демонстрировал подобные же абсурдизм и непоследовательность, рассуждая о Второй мировой войне. И фраза, проходящая красной нитью сквозь всю книгу при упоминании смерти, звучала так: «То-то и оно».

Во многих аспектах Ла Мотт была автором, опередившим свое время, и ее очерки мало напоминали тексты других писателей, публиковавшихся во время войны. Она писала о солдатах-самоубийцах, о сифилисе, о сексуальной жизни людей преклонного возраста. То есть, согласно подзаголовку ее книги, о «человеческом крушении на поле боя», которому она стала свидетелем.

Ла Мотт, безусловно, не собиралась подлаживаться под читателей, которые предпочитали произведения о войне, сдобренные сочувствием и добротой, но в конце концов она сделала небольшую уступку тем, кого привлекал мягкий подход. По крайней мере, она так заявила. К новому изданию «На отливе войны» 1934 года Ла Мотт добавила рассказ «Эсмеральда». Начинается он так:

Мне часто говорят: «Вы пишете о войне, о вашем опыте в прифронтовой зоне, крайне удручающе. Но, безусловно, с течение этих долгих месяцев вы должны были столкнуться с вещами не только мрачными и ужасными – но и с проявлением благородства, с чем-то вдохновляющим или забавным, с чем-то человечным…» Поэтому я расскажу вам об Эсмеральде, чтобы вы не думали, будто у меня настолько патологический склад ума, что я не способна замечать ничего, кроме трагедии, и видеть то хорошее, что есть вокруг (121).

Что касается Эсмеральды, достаточно сказать, что она была козочкой, всеобщей любимицей, в конце концов приготовленной на ужин. Даже в самые светлые моменты Ла Мотт демонстрирует все тот же юмор висельника.

Война, по мнению Ла Мотт, отвратительна и безобразна, особенно если смотреть на нее с наделенной неким преимуществом точки зрения медсестры. В конце Введения к изданию 1934 года она пишет: «Движение огромных, мощных сил сопровождается массой уродливых явлений, это и есть „отлив войны“. Этот отлив смывает множество частных жизней, вынесенных из привычного течения и вырванных из своей среды обитания. Посмотрите на них краем глаза – часто слабые, отвратительные, отталкивающие». Далее Ла Мотт заключает с неменьшей убежденностью: «Не бывает войн без „отлива“».