2. Регламентированный книжный рынок

2.1. Контроль издателей, их продукции и книготорговли

Как и RDS, Биржевой союз немецких книготорговцев и Союз книготорговцев Германского рейха на начальном этапе столкнулись с большими трудностями в управлении приемом членов в Палату. Речь шла о примерно 2500 издательствах, около 6000 регулярных книжных магазинов и около 10 000 вспомогательных книготорговых предприятий. После назначения весной 1935 года гау-старост и отраслевых гау-консультантов BRB решения лейпцигского офиса по заявлениям о приеме и по лишению членства готовились на региональном и местном уровне. В гау Большой Берлин, где федеральное отделение Палаты насчитывало больше всего членов, решающим правом голоса при допуске к профессии обладали два преданных национал-социалиста: Мартин Вюльфинг (земельный руководитель) и Густав Лангеншайдт (гау-староста). Они получали точную информацию по издателям и книготорговцам через окружных старост и отраслевых консультантов. Последние также отклоняли заявления по экономическим соображениям, аргументируя это тем, что открытие новых или расширение существующих предприятий может усилить конкуренцию и тем самым усугубить выживание берлинской книготорговли, сильно пострадавшей от мирового экономического кризиса. Если речь здесь еще шла о единичных случаях, то решение BRB перенять антисемитские предписания Рейхспалаты печати, согласно которым заявители, как и уже зарегистрированные члены палаты, должны были предоставить «доказательства происхождения» вплоть до 1800 года, затронуло большее число издателей и книготорговцев начиная с весны 1935 года.

Целью ужесточения допуска к профессии было исключение всех евреев из сферы немецкой книготорговли. 18 мая 1935 года Вильгельм Баур на учредительном собрании гау-комитета BRB объявил, что «неарийцам вскоре будет направлено требование продать или ликвидировать бизнес». Хотя представители обоих союзов не возражали, исполнительный директор Палаты Хаупт все же предложил, прежде чем рассылать извещения об исключении, в неформальных беседах со старостами гау и местных групп BRB убеждать работающих в книжной торговле неарийцев отказаться от бизнеса самостоятельно. В любом случае, при поддержке партийных офисов и полицейских властей следовало избегать «посягательств неблагонадежных людей». Баур хоть и не хотел действовать шантажом, необходимо было четко дать неарийцам понять, что им «больше не место в книжной торговле». На тот момент в BRB все еще состояло 619 еврейских членов, включая 200 одних только издателей. Их исключение следовало провернуть таким образом, чтобы «не уничтожить хозяйственные ценности и не навредить зарубежным связям». Однако, как объяснил Хайнц Висман своему министру 27 мая 1935 года, осуществить двойную стратегию можно было «лишь шаг за шагом» и в такой форме, чтобы «внедрением арийского капитала заместить неарийский капитал».

Эта процедура использовалась при ариизации издательства S. Fischer. Уже в марте 1935 года Готфрид Берман Фишер – вероятно, в испуге от неистовых покупательских намерений мюнхенского издателя и покровителя Гитлера Хуго Брукмана, – лично отправился «в логово льва», чтобы договориться об ариизации своего издательства. На встрече в Рейхсминистерстве пропаганды глава Литотдела, к удивлению Бермана Фишера, был полностью согласен с тем, что управление S. Fischer Verlag следует поручить Петеру Зуркампу, который, по сути, вел детальные переговоры. Висман также одобрил контракты, осуществлявшие смену владельца, и перед подписанием даже проверил их на соответствие Закону «О Палате культуры». После того как 15 апреля 1936 года Берман Фишер покинул издательство, руководство перешло к Зуркампу. До этого Хедвиг Фишер, вдова Самуэля Фишера и с октября 1934 года единственный акционер S. Fischer Verlag AG, передала право голоса по своим акциям председателю наблюдательного совета, берлинскому юристу Фридриху Карлу Зарре и Зуркапму как члену правления – «с настоятельным указанием продать издательство наилучшим образом, возможно, распустив акционерное общество и преобразовав его в индивидуальное предприятие». Для подготовки к сделке 15 декабря 1936 года было создано «Коммандитное товарищество в компании S. Fischer Verlag», в которое помимо Зуркампа как лично ответственного учредителя входили также боннский адвокат Клеменс Абс, Кристоф Ратьен и гамбургский фабрикант Филипп Ф. Реемтсма на правах коммандистов. Целью коммандитного товарищества, уставной капитал которого составлял 325 000 рейхсмарок, было указано приобретение компании Fischer-Verlag AG. Договор между Зарре, Зуркампом и Хедвиг Фишер был заключен 18 декабря 1936 года. Вероятно, самым важным пунктом этого договора было то, что Fischer KG могла принять на себя «права, вытекающие из договоров Verlag A.-G. на издательское и сценическое распространение произведений, включая соответствующие авторские права и материалы». Их перевезли в Швейцарию, где Берман Фишер изначально намеревался основать новое издательство. Поскольку швейцарские издатели препятствовали этому из соображений конкуренции, зять Самуэля Фишера разместил эмигрантское издательство в Вене. Туда же были перевезены обширные книжные фонды еврейских и политически неугодных авторов, которых больше нельзя было продавать в Германии.

Во второй половине 1935 года первые еврейские члены BRB получили письма об исключении. Если профассоциация сотрудников вообще не принимала неарийцев и отклонила около 180 заявлений за одним исключением (Клаус Коэн-Бувье), то 68 работавших в издательском деле еврейских книжных представителей были принесены в жертву, невзирая на потери. С владельцами, директорами и прокуристами издательств Палата, напротив, обходилась дифференцированно. Вильгельм Эрнст Освальт, который с 1901 года в третьем поколении руководил издательством Rütten & Loening во Франкфурте-на-Майне, и Адольф Нойман, который с 1913 года был исполнительным директором, а затем и совладельцем издательства, были вынуждены в 1935 году продать его потсдамскому издателю Альберту Хахфельду. 14 ноября 1935 года Палата запросила у Райнхарда Пипера точную информацию, используется ли «в Вашей компании неарийский капитал». В 1926 году Роберт Фройнд стал совладельцем и исполнительным директором мюнхенского издательства. Немедленное увольнение означало бы для Пипера «потерю оборотного капитала». Поэтому Висман договорился с издательством о взаимоприемлемом решении. После увольнения в сентябре 1937 года Фройнд получил дивиденды за внесенный им капитал, а также издательские права и фонды некоторых авторов, которыми занимался. Попытка построить на этой основе собственное издательство в Вене несколько месяцев спустя провалилась из-за аншлюса Австрии. Ариизация издательства Julius Springer, которое в период Веймарской республики превратилось в крупнейшее научно-техническое издательство в мире, также происходила поэтапно. С 1906 года совладельцами предприятия были два внука его основателя. Юлиусу Шпрингеру пришлось покинуть издательство еще в 1935 году по указанию Висмана, настаивавшего на скрытой, но быстрой ариизации. Его двоюродному брату Фердинанду Шпрингеру мл. удалось остаться, получив от Рейхсминистерства пропаганды спецразрешение. Лишь в ноябре 1942 года он также продал свою долю Тёньесу Ланге, чтобы предотвратить дележку издательства между нацистскими компаниями. Ланге уже работал в издательстве с 1934 года в качестве главного уполномоченного представителя и доверенного лица семьи, а в 1935 году взял в доверительное управление долю Юлиуса Шпрингера.

В начале 1936 года картотека неарийских или вступивших в родство с неарийцами членов в одном только гау Большой-Берлин насчитывала 162 человека. Циркуляр Хинкеля от 29 апреля 1936 года, предписывавший отдельным палатам к 15 мая исключить всех евреев, евреев на три четверти, на половину и на четверть, а также тех, кто состоит в браке с евреями, евреями на три четверти, на половину и на четверть, первое время еще не приводило к сколько-нибудь серьезным последствиям для книжной торговли. О причинах отсрочки можно судить по письму Ялмара Шахта Гитлеру от 13 февраля 1936 года. В нем президент Рейхсбанка, которому было поручено ведение дел министра экономики рейха и Пруссии, жаловался на набирающее обороты исключение еврейских промышленников, которые обращались к нему с петициями, прося помощи. Шахт тоже считал «необходимым устранение еврейского влияния на формирование немецкой культуры», но «с точки зрения вверенных интересов», он указывал на негативные последствия потери рабочих мест и валюты, связанные с закрытием или ариизацией еврейских культурных предприятий. Особенно в случае издательств, «во многом построенных на индивидуальных достижениях и отношениях», Шахт не видел возможности «произвести перестановку без ущерба для товарооборота». Кроме того, он опасался, что после эмиграции задействованные в экспорте еврейские издательства смогут беспрепятственно «ввозить напечатанную за рубежом, не враждебную государству немецкоязычную литературу», «так как немецкий книжный экспорт по-прежнему во много раз превышает импорт». Поскольку Шахт чувствовал, что Рейхсминистерство пропаганды игнорирует его в этом вопросе, он попытался через фюрера и рейхсканцлера добиться «необходимого по веским экономическим причинам» участия своего ведомства. Ответ, 9 марта направленный главой рейхсканцелярии Ламмерсом, не оставлял сомнений в том, что для Гитлера отстранение евреев от немецкой книготорговли входило в зону полномочий президента Рейхспалаты культуры. Однако исключать из отдельных палат можно было только по причине отсутствия «благонадежности и пригодности» в соответствии с § 10 Первого распоряжения о порядке исполнении Закона «О Рейхспалате культуры», а не потому, что речь шла «о евреях или вступивших в родство с евреями промышленниках». Поэтому Рейхсминистерству пропаганды было в то же время поручено «исправить обоснование принятых решений».

После зимних Олимпийских игр в Гармиш-Партенкирхене (6–16 февраля 1936 года) и окончания летних Олимпийских игр в Берлине (1–16 августа 1936 года), которые в расчете на иностранные государства и международных гостей вызвали кратковременную, обманчивую отсрочку ариизации в Германии, давление на еврейские предприятия в книжной индустрии вновь усилилось. В результате совещания в Рейхсминистерстве пропаганды Вильгельм Баур 5 декабря 1936 года сообщил в офис Книготорговой группы в Лейпциге, что компаниям, включенным в список «А» и уже получившим решение об исключении в конце 1935 года, был предоставлен окончательный срок до 31 марта 1937 года для ликвидации бизнеса и продажи фондов. Письмам полагалось быть индивидуальными, то есть «не тиражироваться методом оттиска». В случае поступления жалоб на исключение Баур договорился с Хинкелем, что президент Рейхспалаты культуры будет отклонять их без исключения. Предприятиям, которые не были ариизированы или распущены к 1 апреля 1937 года, грозило полицейское закрытие. Чисто иудейские книжные магазины также исключались из Палаты, но могли продолжать деятельность под надзором. Неарийским компаниям из списков от «B» до «D», напротив, позволялось временно оставаться в Палате. Чтобы контролировать соблюдение установленных сроков, гау-старосты Книготорговой группы в феврале 1937 года получили из лейпцигского офиса уведомления о неарийских компаниях, подлежащих окончательному исключению. Составленный Палатой в середине марта 1937 года «Перечень всех ныне задействованных в сфере книготорговли евреев, евреев на три четверти и на половину, а также состоящих в браке с евреями и евреями на три четверти» опирался на различение уровней исключения: 146 компаний, исключение которых было произведено с «установленными датами»; 30 компаний, исключавшихся без установленных дат; 28 компаний, по апелляциям которых против исключения еще не было вынесено решения; 20 спецразрешений (двенадцать из них – для издательств); две компании по изданию книг адресов и объявлений в Кёльне и Берлине, которые надлежало закрыть до 1 апреля 1937 года. Каждое из 77 соответствующих издательских предприятий Палата проверяла в индивидуальном порядке и выносила решение по каждому отдельному случаю, консультируясь со спецдепартаментом Хинкеля в Рейхсминистерстве пропаганды.

Издатель Рольф Билефельд из Этлингена получил спецразрешение, поскольку за него вступились Техуправление при руководстве НСДАП, Военное рейхсминистерство, Рейхсминистерство авиации и Рейхспалата культуры – «за различные важные военные изобретения и за особые заслуги в языковом отношении». Берлинское издательство Petropolis специализировалось на выпуске литературы на русском языке, которая продавалась русским эмигрантам в стране и за рубежом через оптовую книготорговлю. Его владелец, Якоб Блох, получил спецразрешение с условием, что он ограничится экспортом книг, будет поставлять их только компаниям-экспортерам в Германии и направлять новые издания на экспертизу в Рейхспалату письменности. Эрнст Денис Гофман заявлял о своем издательстве в Дармштадте, что «в нем выходила антисемитская литература еще до переворота» и что «многие его публикации […] получили положительные отзывы в авторитетной нацистской литературе». Хотя Палата расценила эти утверждения как «гротеск», она предоставила 65-летнему Гофману отсрочку до 30 сентября 1937 года «для обработки комиссионных поставок и взыскания оставшихся долгов». В случае с издательством Philo Эрнст Г. Лёвенталь, Ганс Райхман и прокуристка Лючия Якоби в феврале 1937 года представили в Палату «тщательно обоснованные ходатайства и возражения» против исключения. Кроме того, «для увеличения экспорта» издательство открыло филиал в Амстердаме. Чтобы остаться членом Палаты, Аннемари Лёб-Цетто, прокуристке издательства Prestel во Франкфурте-на-Майне, следовало представить доказательства, что «развод с ее проживающим за границей мужем-евреем завершен». Владелец издательства Gustav Lyon Луи Жозеф получил отсрочку, сославшись на блестящие продажи своих журналов мод. Продавая их за границу, в одном только 1935 году он перевел в Рейхсбанк валюту на общую сумму более 1 млн рейхсмарок. В Германии в издательстве было занято около 650 человек. Кроме того, от его продукции зависели лейпцигский комиссионный книжный магазин Вильгельма Опица с 40 сотрудниками и владельцы 75 торговых точек. Хайнца Каргера, владельца издательства, специализирующегося на естественных науках и медицинских журналах, освободили от принудительных мер «ввиду масштабов и значимости предприятия». 1 апреля 1937 года с одобрения Палаты ему удалось перевести свою всемирно известную компанию из Берлина в Базель. А вот Виктор Гольдшмидт, владелец издательства Grieben, известного на весь мир путеводителями, упустил благоприятный момент для продажи. По принуждению государственных властей, прибыльная компания в феврале 1939 года по смехотворной цене перешла в руки Эриха Купфера, исполнительного директора уже ариизированного издательства Albatross.

Радикализацию политики деевреизации ощутил на себе и Берман Фишер. После аншлюса Австрии гестапо закрыло основанное им в 1937 году издательство в Вене, а Рейхсминистерство пропаганды позаботилось о том, чтобы ни средства на банковских счетах, ни складские остатки Bermann-Fischer не удалось перевести в Стокгольм. До конца 1939 года в ходе ариизации австрийской экономики, в которой из 26 263 предприятий (из которых почти 600 были книготорговыми) 18 914 принадлежали евреям, была ликвидирована и еврейская книготорговля. Компании, сохраненные по экономическим соображениям, перешли к арийским владельцам. В случае с Phaidon Verlag британское издательство George Allen & Unwin весной 1938 года приобрело у эмигрировавшего в Лондон Белы Хоровица фонды и издательские права его предприятия, наибольший успех которого приходился на книги по искусству. Нацистским властям пришлось смириться с тем, что Allen & Unwin продолжили издавать политически нежелательную литературу и распространять ее в Германском рейхе, чтобы не лишать австрийские типографии и переплетные мастерские выгодных заказов. Издательства Ральфа А. Хёгера и Херберта Райхнера в октябре 1938 года перешли в собственность Carl Schünemann Verlag.

Пример издательства Zsolnay показывает, как беззастенчиво во время ариизации преследовались личные интересы. После того как Пауль фон Жолнай, эмигрировавший в Лондон осенью 1938 года, сначала посредством фиктивной ариизации попытался добиться права голоса в управлении издательством, назначенного им исполнительного директора Феликса Косту в марте 1939 года уволили, а подставного нового владельца Альберта фон Янч-Штреербаха выдавили с должности. В издательстве началась борьба за власть, в которой с одной стороны участвовали Йозеф Бюркель, назначенный Гитлером рейхскомиссар по воссоединению Австрии с рейхом и позже рейхснаместник в Восточной марке с собственной бюрократией, а с другой – рейхсминистр пропаганды Геббельс с Отделом II A, под руководством Хинкеля отвечавшим за ариизацию культурных предприятий, Литотделом и Рейхспалатой письменности. В апреле 1939 года адвокат Вильгельм Гофман, служивший референтом в венском управлении рейхспропаганды, был назначен «попечителем» издательства. Два года спустя Гофману, под руководством которого к июню 1941 года была получена чистая прибыль в размере 650 000 рейхсмарок, было поручено продать издательство. По предложению Рейхсминистерства пропаганды победителем торгов стал Карл Генрих Бишофф, которому удалось приобрести компанию всего за 45 120 рейхсмарок. В качестве референта Рейхспалаты письменности Бишофф уже с 1935 года занимался ариизацией немецкой книготорговли рейха, а с 1938 года – и книжной торговли Австрии. Теперь он сделал себя одним из ведущих издателей Восточной марки. Но выгоду из этого «рейда» извлек не только Бишофф. Капитал венского издательства был тайком переведен на счет берлинского филиала и в декабре 1941 года переписан на Германский рейх. Общая сумма в 900 000 рейхсмарок стала основой фонда Рейхсминистерства пропаганды для покупки издательств и субсидирования издательских компаний, которым предстояло действовать за рубежом в интересах нацистского государства. В июне 1942 года издательство Paul Zsolnay было переименовано в Karl H. Bischoff Verlag, Wien / Berlin. Прекрасные отношения с гослитбюрократией позволили Бишоффу, несмотря на растущий дефицит бумаги, обогнать всех конкурентов в сфере изящной словесности. Как по количеству новых публикаций и переизданий, так и по общему числу наименований, Bischoff Verlag в 1944 году занял лидирующие позиции.

В течение 1938 года немногие оставшиеся неарийские или вступившие в родство с неарийцами издатели были окончательно исключены из Палаты. Это означало, что они могли работать только в рамках «книготоргового гетто», которое спецдепартамент Хинкеля создал и контролировал в июле 1937 года в качестве страховочной сетки для ограниченного числа компаний. В нем оказались 30 книгоиздателей, в том числе такие традиционные и уважаемые компании, как Verlag J. Kauffmann во Франкфурте-на-Майне (с 1832 года), Verlag Siegfried Scholem (с 1861 года), Jüdischer Verlag (с 1902 года), Verlag der «Jüdischen Rundschau» (с 1902 года), Verlag Leo Alterthum (с 1924 года), Brandussche Verlagshandlung (с 1911 года), Philo Verlag (с 1919 года), Verlags- und Versandbuchhandlung Joachim M. Goldstein (с 1926 года), Salman Schocken Verlag (с 1931 года), а также основанное после 1933 года одноименное издательство Эрвина Лёве и Vortrupp Verlag Ганса Иоахима Шёпса. До окончательного закрытия в конце 1938 года еврейским книжным издательствам разрешалось исключительно для еврейской клиентуры публиковать еврейскую литературу, если она еще не была запрещена. Еврейской литературой называли «книги и сочинения – будь то на немецком, иврите, идише или другом иностранном языке, – авторы или издатели которых, или прочие причастные к изданию, – евреи». К этой литературе в особенной степени относились иудаика и гебраистика, но также переводы, «если авторы оригинальных произведений – евреи». Перед публикацией каждого произведения издателям надлежало получить согласие спецуполномоченного и перед сдачей в печать представить рукопись «с копией или двумя корректурными оттисками произведения для проверки и разрешения». Заявки также должны были включать доказательство того, что «автор – еврей». После выхода книги один экземпляр следовало отправить в Немецкую библиотеку, которой, однако, по указанию Хинкеля не разрешалось вносить поступающие произведения еврейской литературы ни в Ежедневный перечень книжных новинок, ни в серию «А» «Немецкой национальной библиографии». С января 1939 года и до 1942 года выпуск еврейских книг в Германском рейхе был ограничен недавно основанным издательством Еврейского культурного союза.

Изданное Палатой 31 марта 1939 года Постановление «О защите ответственных лиц в книжной торговле» дополнительно закрепляло, что тем, «кто не может представить доказательства происхождения от предков немецкой или родственной крови до 1800 года для себя и супруга, с которым они состоят в браке на момент вступления в силу настоящего постановления или с которым они вступают в брак позднее», Палата больше не выдавала допуск к профессии. Исключения делались только для евреев на четверть и книготорговцев, состоявших в браке с евреями на половину. Например, Фриц Брокгауз не смог предоставить доказательства безупречного арийского происхождения своей матери Милли, урожденной Вайс. Согласно экспертному заключению, представленному Рейхсведомством по вопросам генеалогии в июне 1939 года, он считался полуевреем, а два его племянника Ганс и Вольфганг Брокгаузы – евреями на четверть. Это означало, что владельцы издательства F. A. Brockhaus подлежали исключению из Рейхспалаты письменности. Однако нацистское государство пренебрегло собственными законами. С одной стороны, Карл-Хайнц Хедерих, исполнительный директор Партийной аттестационной комиссии, не был заинтересован в том, чтобы лишиться влияния на новые и переиздаваемые энциклопедии Брокгауза, которым успешно пользовался с 1934 года. Он рекомендовал владельцам компании подать Гитлеру «прошения на высочайшее имя», что они и сделали в июле 1939 года. Во-вторых, солидное лейпцигское издательство пользовалось высокой репутацией как в стране, так и за рубежом, и в его программе были Свен Гедин и Колин Росс, поддерживавшие Гитлера и нацистское государство в плане пропаганды. На этом фоне неудивительно, что весной 1940 года Хинкель – при поддержке Геббельса – выдал исключительное разрешение всем трем владельцам компании. Вальтер Лист, с 1929 года руководивший издательством Paul List & von Bressensdorf в Лейпциге, также оказался в категории евреев на четверть. Он уже просил Хинкеля о поддержке в личном письме от 7 декабря 1936 года, заверяя, что будет «бороться за рейх Адольфа Гитлера так же, как и раньше, в соответствии с моим образом жизни и культурными достижениями двух издательских предприятий, которыми руковожу». Лист был принят в Палату на регулярной основе в декабре 1938 года, а 10 июня 1939 года, то есть после издания вышеупомянутого постановления, подтвердил членство еще раз. Получив спецразрешение, издатель смог продолжать работу до конца войны и обеспечивать производство главным образом за счет переноса заказов на печать в оккупированные страны.

Из-за утраты около 70 000 личных дел Книготорговой группы во время воздушного налета на Лейпциг в начале декабря 1943 года можно лишь в общих чертах восстановить, как допуск к профессии стал инструментом борьбы с политически «нежелательными» издателями. Начиная с ноября 1936 года для подачи заявлений о приеме в Палату требовалось получить экспертное заключение от соответствующих гауляйтеров НСДАП. Однако к тому времени большинство политически левых издательств и пунктов реализации книжной продукции Веймарской республики уже были экспроприированы, а их руководители эмигрировали. Тем не менее такие издатели, как Эрнст Ровольт и Густав Кипенхойер, чья продукция республиканского периода была почти полностью запрещена в 1933 году, были приняты в Палату. И все же сфера влияния обоих была сильно ограничена. Кипенхойеру удалось с августа возродить издательство, обанкротившееся в конце апреля 1933 года, лишь благодаря финансовой поддержке Эрнста Ровольта, исключению политически «нежелательных» авторов, которые при посредничестве Фрица Ландсхоффа стали выходить в амстердамском издательстве Querido, и значительному сокращению производства. Когда же после ухода Ровольта в июне 1934 года и конфискации книги Отто Панкока «Страсти Христовы в 60 картинах» в 1937 году издательство вновь оказалось в затруднительном положении, банкротство удалось предотвратить благодаря привлечению средств Ганса Корте в качестве совладельца. В 1938 году Палата отложила исключение Кипенхойера, которое рассматривалось по политическим причинам, чтобы дать ему возможность «показать, что он действительно думает». Издатель хотел «постараться доказать свою пригодность и благонадежность» и реорганизовал производство по согласованию с Палатой. С 1942 года он даже начал получать заказы от вермахта и Центра по работе фронтовых книжных магазинов, что составляло почти половину его оборота и обеспечивало дальнейшее существование компании вплоть до ее закрытия в сентябре 1944 года после ухода Корте в том же году.

Эрнст Ровольт тоже лавировал. С одной стороны, после 30 января 1933 года он начал издавать агитационную документальную литературу о национал-социализме, а на первое место в издательской программе поставил аполитичную художественную и туристическую литературу. С другой стороны, игнорируя правовые нормы, Ровольт продолжал трудоустраивать свою еврейскую ассистентку Клару Плошицки, а также еврейских редакторов Франца Хесселя и Пауля Майера, поддерживать политически спорных авторов, таких как Фаллада и Эрик Регер, и публиковать переводы современной американской и французской литературы. Чтобы упрочить свое положение, в 1937 году Ровольт даже вступил в НСДАП. Тем не менее, в мае 1938 года Геббельс исключил его из Палаты, поскольку он «стал совершенно неприемлемым», – он уехал в Бразилию, на родину второй жены. Из Палаты его исключили на основании «разбирательства о чести» Книготорговой группы за распространение книг еврейских авторов: после новых тиражей первой книги Маши Калеко «Блокнот с лирическими стенограммами» 1933 года и опубликованного в 1934 году томика стихов и короткой прозы «Маленькая хрестоматия для взрослых», в 1936 году в Rowohlt также вышла биография Адальберта Штифтера за авторством Урбана Рёдля (Бруно Адлера). В октябре 1938 года Deutsche Verlags-Anstalt в Штутгарте, которая через Vera-Verlagsanstalt GmbH уже была включена в состав концерна Eher, приобрела акции Rowohlt Verlag GmbH у Deutscher Verlag (ранее Ullstein). Управляющим директором стал Генрих Мария Ледиг, внебрачный сын Эрнста Ровольта, в 1939/40 годы еще на пару с Францем Мораллером, которого Геббельс выгнал с поста управляющего директора Рейхспалаты культуры. 1 ноября 1943 года Rowohlt GmbH было «слито с DVA и тем самым распущено».

Существенным политическим репрессиям подвергались также издатели религиозной литературы. Уже в 1930-е годы по поручению Палаты конфессиональные издательства, типографии и библиотеки неоднократно подвергались обыскам со стороны полицейских властей на предмет обнаружения вредной и нежелательной литературы. В связи с распространением папской энциклики «С глубочайшей тревогой» в течение 1937 года гестапо закрыло в общей сложности двенадцать типографий, а их владельцев лишили собственности. В дополнение к таким индивидуальным мерам Служба безопасности стала подвергать деятельность этой экономически сильной и политически влиятельной группы издательств систематическому надзору. В 1937 году «Методичка по издательскому делу» предоставила сотрудникам СБ подробный обзор католических и протестантских издательств. С 1938 года «Известия рейха», изучаемые отдельными департаментами СБ, регулярно касались продукции конфессиональных издательских предприятий. Например, в Отчете Главного управления безопасности за 1938 год говорилось, что конфессиональная литература занимает второе место среди новых изданий, хотя к ней следовало добавить большое количество религиозно окрашенных книг из группы художественной литературы, численно превосходящей остальные. Служба безопасности также сообщала, что «рассчитанная на массовое воздействие агитационная письменность политического католицизма (брошюры) уступила место более притязательной литературе, предназначенной для развлечения, назидания и углубления христианской мысли и веры». В декабре 1939 года «Известия рейха» зафиксировали увеличение доли конфессиональной литературы в общем объеме изданий с 9,5 до 10,5 % по сравнению с предыдущим годом. Система квотирования бумаги, введенная Рейхсминистерством пропаганды с целью ограничения конфессиональной литературы, на практике, очевидно, имела мало эффекта. В первом квартале 1940 года продукция конфессиональных издательств действительно сократилась примерно на 17 %. Однако это было меньше снижения общего объема производства в немецкой книготорговле, составлявшего в среднем 21 %. Как показала Служба безопасности в начале июля 1941 года, некоторым католическим издательствам даже удалось значительно увеличить производство во время войны. Дополнительной головной болью для СБ стало то, что книжный рынок наводнили около 7000 малых сочинений, которые использовались в качестве «конфессиональной пропаганды» против национал-социалистической идеологии. Большие тиражи, которыми отдельные книги религиозной направленности в середине 1942 года продолжали поступать на рынок, заставили СБ заподозрить, что у конфессиональных издательств, «очевидно, все еще оставались большие запасы бумаги».

Ряд мер был направлен на ограничение продукции конфессиональных издательств. В Постановлении «О защите ответственных лиц в книжной торговле» закреплялось, что «предприятия, которые в первую очередь служат определенному, не формирующему мысль немецкого народа мировоззрению, религиозной конфессии или служащему ее целям учреждению, […] должны недвусмысленным и понятным каждому образом выражать такое целеполагание». Изданное 3 мая 1939 года «второе распоряжение о порядке исполнения» дополнительно разъясняло, что издатель незамедлительно «ставит себя на службу религиозной конфессии», опубликовав хотя бы одно художественное, научно-популярное или научно-богословское произведение. Это положило начало процессу, который вполне можно назвать геттоизацией конфессиональной книготорговли. Таким издательствам, как Herder, Kösel & Pustet, Ferdinand Schöningh и Vandenhoeck & Ruprecht, ранее выпускавшим и беллетристику, и богословскую литературу, предстояло в течение года сделать выбор: или полностью отказаться от конфессиональных публикаций, или заявить о себе как о чисто конфессиональном издательстве. Однако, по опыту Рейхсминистерства пропаганды и Палаты, издатели и авторы конфессиональных сочинений достаточно часто оставались продуктивными, даже не получив членства в Палате. Чтобы устранить этот пробел в системе контроля, 17 июля 1940 года Совет министров обороны рейха издал Указ «О подтверждении принадлежности к Рейхспалате письменности». Указ предусматривал, что каждая типография, выпускающая предназначенное для публики произведение, должна перед принятием заказа на печать удостовериться, что «его издатель или, если такового нет, автор исполнил свои обязательства перед Рейхспалатой письменности». Проверка осуществлялась на основании членского билета или освобождающего документа.

Дополнительно Геббельс распорядился отказывать в приеме в Палату всем священнослужителям, получившим в соответствующем руководстве гау НСДАП или гестапо и Службе безопасности негативную политическую оценку. Наконец, в августе 1940 года была отменена прежняя свобода распространения произведений ниже ценового предела в 0,50 рейхсмарки, чтобы можно было контролировать массово распространяемые конфессиональные брошюры, а также популярную детективную и приключенческую литературу. В 1941 году путем «усиленного вычесывания или закрытия конфессиональных типографий» надлежало замедлить или полностью остановить производственные процессы издательств. Этой же цели служил отказ в выделении бумаги, позволивший только в июне-июле 1941 года предотвратить выпуск около 1,6 млн экземпляров литературы от конфессиональных издательств. Тем не менее, в конце июля 1941 года Геббельс признал перед Борманом, что путем «спланированного саботажа с использованием всех возможностей» церкви сорвали «окончательное решение проблемы». Рейхсминистерство пропаганды делало ставку на постепенное устранение конфессиональных издательств через отказ в выделении бумаги, частичное индексирование и полный запрет публикаций отдельных издательств или изъятие рабочей силы из издательских и типографских предприятий. Однако даже кампании по «вычесыванию», проводимые Рейхсминистерством пропаганды в 1943 году, кардинально не разрешили ситуацию. Не были полностью закрыты ни крупные издательства, такие как Bertelsmann, Herder, Schöningh, Kösel & Pustet или Josef Bercker в Кевеларе, ни средние компании, такие как Vandenhoeck & Ruprecht или Bachem Verlag в Кёльне. За исключением Rufer-Verlag в Вуппертале (приобретено в 1939 году, закрыто в 1943-м), принадлежавшего издательству Bertelsmann, принудительные меры гослитбюрократии затронули в первую очередь небольшие семейные предприятия, послужившие показательным примером того, что ожидало всю конфессиональную книготорговлю после «окончательной победы».

Контроль над допуском к профессии входил в целый арсенал инструментов формально-юридического и неформального политического контроля, с помощью которых Палата пыталась направить издательскую деятельность в национал-социалистическое русло. В «Конфиденциальных ведомостях» Профассоциации издательского дела, выходивших с 1935 по 1945 год, издатели получали – помимо чисто профессиональных – большое количество политических указаний. Чтобы получить представление о продукции определенных издательских групп и пустить их в нужном направлении, был создан ряд наблюдательных или консультационных центров. Основанный в апреле 1934 года Наблюдательный (с 1936 года – Консультационный) центр по вопросам разъездной книготорговли должен был без особого запроса получать уведомление о каждом произведении, распространяемом через разъездную книготорговлю, и подвергать его экспертизе. В феврале 1936 года был создан Консультационный центр по астрологической и смежной литературе. Издатели «сочинений астрологического, графологического, хирологического и оккультного содержания» должны были по требованию Консультационного центра представлять всю продукцию на экспертизу до публикации. Вслед за этим в конце апреля 1936 года был создан Консультационный центр для специализированных издательств при Рейхспалате письменности. В его задачи входило усилить агитацию за научную и справочную литературу, с 1935 года пользующуюся господдержкой, устранить с книжного рынка «нежелательную» специализированную литературу и влиять на издательские планы в соответствии с потребностями экономики. Наконец, в октябре 1936 года был открыт Консультационный центр по изданию книг адресов и объявлений. Главным образом в его обязанности входил «надзор за ценообразованием и методами сбыта», но также предполагалось, что он сможет издавать «инструкции по традициям и обычаям» в сфере издания книг адресов и объявлений. Вместе с еще одним отделением по «народной медицине» весной 1937 года консультационные центры были объединены в Издательский консультационный центр. В апреле 1938 года ответственность за этот центр была передана из Палаты в Литотдел Рейхсминистерства пропаганды. Вместе с Рейхсведомством по делам письменности и Экономическим ведомством немецкой книготорговли он все больше регламентировал продукцию немецких издательств.

Методы работы основанного в июле 1935 года Консультационного центра развлекательной литературы, в который издатели должны были представлять новые издания до их выхода в печать, можно проиллюстрировать на примере Wilhelm Goldmann Verlag. Гольдман, построивший издательство в 1920-е годы в первую очередь на успехе детективных романов, уже осенью 1934 года представил на рассмотрение Палаты в общей сложности 47 книг. В начале июля 1935 года он обратился в Палату с просьбой сообщить, «есть ли какие-либо возражения против этих произведений, чтобы можно было то или иное учесть, принимая решение о будущих публикациях». В ответ 12 августа Палата попросила издателя регулярно представлять в Консультационный центр новые издания развлекательной литературы. Заявки издателя на приобретение прав на перевод английских и американских детективных романов Палата отклонила «по принципиальным соображениям». Кроме того, в марте 1937 года Палата велела Гольдману включить его предприятие в Содружество издателей народной литературы. В ответ на такую попытку подчинить себя контролю Гольдман заявил, что хочет распродать изданную ранее развлекательную литературу и переключить программу издательства на художественную и научную литературу. На самом же деле Гольдман сперва отклонял только те книги, авторами которых были евреи и которые, следовательно, в любом случае не сулили прибыльной реализации. В июне 1937 года Палате удалось доказать издателю, что он продолжает публиковать развлекательную литературу в новых изданиях или переизданиях. Она настояла на обязательном предоставлении информации, пригрозив исключением из Палаты в случае нарушения. После собеседования с юрисконсультом Книготорговой группы Гольдман в августе наконец предоставил запрошенный Палатой перечень всех наименований развлекательной литературы. В конце 1937 года он также представил в Консультационный центр на утверждение планируемые наименования новых изданий романов чрезвычайно популярного британского автора детективов Эдгара Уоллеса. Избежать политического давления гослитбюрократии, которое для экономической жизнеспособности издательства не прошло бесследно, Гольдману в конечном итоге удалось, лишь переключив издательскую продукцию на такие тематические области, как мировая политика, мировая экономика, история, искусство и, в меньшей степени, художественная литература.

В октябре 1941 года Палата впервые обратилась к книгоиздателям с призывом занимать только тех работников, которые «необходимы для надлежащего изготовления необходимой для войны продукции, с применением самых строгих стандартов». С августа 1942 года Литотдел Рейхсминистерства пропаганды начал систематически изымать рабочую силу из издательств, «на книгопроизводство которых во время войны больше не может быть выделено необходимого количества бумаги». К концу 1942 года проблемы в сырьевом секторе и потребности военной экономики в рабочей силе стали настолько острыми, что стали обсуждаться первые планы приостановки работы широкого круга издательств. Однако в заявлении от 5 января 1943 года исполнительный директор Палаты высказал серьезные опасения по поводу этого намерения. Поскольку задуманное сокращение числа издательств с 2000 до примерно 500 затронет в первую очередь мелкие и средние семейные предприятия, а крупные компании с большим штатом во многом уцелеют благодаря военным заказам, он ожидал, что от работы будет отозвано не более 100–200 сотрудников. К тому же следовало ожидать, что оставшиеся издатели вскоре обратятся в Палату с просьбой о выделении рабочих для обеспечения производства. Однако Иде также беспокоили радикальные структурные изменения – неизбежные в результате неэффективной, как ему казалось, программы свертывания: привязка авторов к немногим сохранившимся крупным издательствам; концентрация издательской жизни в крупных городах, таких как Берлин, Лейпциг, Мюнхен, Штутгарт или Гамбург, а значит и «духовное запустение остальной Германии»; «самоубийственное сокращение кадрового состава» за счет перехода заслуженных и молодых специалистов из сферы книготорговли в более прибыльные отрасли экономики; долгосрочная потеря значительного экономического потенциала, а также утрата «культурно-творческой» инициативности многих издателей. По этим причинам Иде рекомендовал пропагандистским ведомствам рейха вместо запланированного закрытия около 1500 издательств сначала навести справки на местах о конкретных возможностях и последствиях увольнения работников. В случае с издательствами, «чья программа не имеет культурно-политического интереса или должна быть даже отвергнута государственным руководством», функционер Палаты теперь тоже видел повод «закрывать их без лишних церемоний».

Несмотря на эти опасения, Рейхсминистерство пропаганды придерживалось идеи закрыть по меньшей мере 1200 издательств. Однако принять такие меры можно было только «по согласованию с Рейхспалатой письменности (через ответственных земельных руководителей)». В апреле 1943 года Палата обязала затронутые издательства составить обзор запасов на складах и незавершенного производства и заняться его реализацией в соответствии с указаниями Палаты. Разрешалось завершить текущее производство, на которое уже была утверждена бумага, но ходатайствовать о новом выделении бумаги было нельзя. Авторам закрытых издательств запрещалось заключать опционные или генеральные договоры с оставшимися издательствами. Ослушавшимся приходилось считаться с блокированием разрешения на бумагу. Дозволялось только передавать незакрывшемуся издательству «ограниченное издательское право без побочных прав». Однако на совещании Биржевого союза и Книготорговой группы в Лейпциге 5 октября 1943 года было решено, что первая «акция по закрытию» не имела «существенного значения» для книгоиздателей. В середине 1943 года Литотдел Рейхсминистерства пропаганды представил обширный список издательств, подлежащих закрытию. Однако о быстрой реализации не могло быть и речи ввиду сложных административных процессов принятия решений. Как и предсказывал Иде, после апелляций компаний и вмешательства рейхскомиссаров обороны, экономических советников гау или культур-управителей земель многие издательства пришлось вычеркнуть из списка на закрытие и включить в «список издательств, подлежащих сохранению». Очевидно, программу закрытий не удалось даже использовать для устранения политически непопулярных компаний.

Например, издательство Peter Suhrkamp, у которого Главное управление безопасности рейха и Литуправление Розенберга констатировали «до сих пор чрезвычайно ярко выраженные либеральные черты», в начале марта 1943 года было включено в «список издательств, подлежащих закрытию». Однако после ходатайств известных представителей немецкой культурной жизни перед Геббельсом от этого намерения отказались. Верховное командование вермахта, изначально голосовавшее за закрытие, внезапно объявило свое решение «ошибкой со стороны причастных представителей». Даже партийная канцелярия была готова отказаться от «сомнений по поводу Suhrkampf [!]» после заверений Рейхсминистерства пропаганды, что издательство «в будущем будет работать правильно в плане идеологии». В конце марта 1943 года руководитель Литотдела сообщил комитету, которому было поручено составить список закрываемых издательств, о решении Геббельса, что о закрытии издательств «следует решать исключительно на основании экономических аспектов войны, не руководствуясь доводами культурной политики, а дело Зуркампа было приведено в качестве примера недопустимой эксплуатации полномасштабных мероприятий военного времени».

Масштабные закрытия начались только после того, как 20 июля 1944 года Гитлер назначил Геббельса рейхсминистром по вопросам тотальной войны. 1 августа было полностью прекращена печать новой художественной литературы. Из примерно 30 000 человек, до сих пор занятых во всей немецкой книготорговле, надлежало «по меньшей мере половину освободить от работы для вермахта и вооружения». В письме от 22 августа Геббельс уполномочил президентов отдельных палат высвободить своих членов для использования в вермахте или в оружейной промышленности. «Памятка о полномасштабной мобилизации книжной торговли», приложенная к номеру Börsenblatt от 9 сентября 1944 года, обязывала издателей передать в компанию Lühe & Co. все книги в цельнотканевом или полутканевом переплете, выпущенные без специального разрешения Экономического управления немецкой книготорговли. В Экономическое управление следовало представить обзор имеющихся на складе переплетных материалов. Владельцев и сотрудников всех компаний, подпадавших под требования Палаты, обязали до 15 сентября «самостоятельно зарегистрироваться в соответствующем центре занятости для работы в оружейной промышленности». Исключение составляли лица, имевшие от Рейхспалаты культуры справку об освобождении, и сотрудники компаний стратегического военного значения. До конца сентября 1944 года в 29 гау было закрыто 1902 издательства. В одиннадцати оставшихся гау планировалось реализовать дальнейшие закрытия до конца октября, хотя возможностей трудоустроить сокращенных работников в других отраслях экономики практически не было. Однако это все еще не означало конец издательской деятельности в нацистском государстве. В отношении издательств, чья продукция подпадала под юрисдикцию других отдельных палат, Рейхспалата письменности могла издать лишь ограниченное распоряжение о закрытии. Ряду издательств удалось доказать выполнение военно-стратегических заказов для администрации, экономики, вермахта или СС. Некоторые издатели добились отмены приказа о закрытии благодаря личным контактам с Литотделом Рейхсминистерства пропаганды, из-за чего, как сетовал исполнительный директор Рейхспалаты письменности в начале января 1945 года, «в экспертном сообществе складывалось впечатление, будто жестокосердие Палаты всегда приходится исправлять великодушным пониманием Министерства». Это, в свою очередь, вело к необходимости в ограниченном объеме сохранять комиссионную и розничную книготорговлю, чтобы, с одной стороны, обеспечить поставки оставшейся издательской продукции, а с другой – подхватить и распределить фонды закрывшихся издательств. Кроме того, Палата, как и Биржевой союз, была заинтересована в сохранении книжной торговли после войны – переход заслуженных и молодых специалистов книготорговли в другие отрасли экономики воспринимался с большой озабоченностью. Несмотря на то, что проводить «вычесывание» до самого конца старались максимально приемлемо, в итоге образовался остов книжной торговли, существенно деформированный уже не только политической регламентацией, но и грубым вмешательством в экономические структуры и имущественные отношения. В печатном списке издателей от 4 ноября 1944 года значилось всего 273 издательства, распределенных в основном между гау Берлин (74), Саксония (53), Вюртемберг-Гогенцоллерн (29), Мюнхен-Верхняя Бавария (19), Вена (16) и Бранденбургская марка (11). Таким образом, почти 74 % немецких издательств было сосредоточено в крупных и средних городах шести гау, в то время как в 35 других гау оставалось лишь несколько разрозненных издательств.

2.2. Инструменты и методы книжной цензуры

В декабре 1933 года берлинский писатель и издатель Вильгельм Ясперт обратил внимание Рейхсминистерства пропаганды на то, что с момента прихода фюрера к власти было запрещено и конфисковано более 1000 печатных изданий. В этом участвовало не менее 21 ведомства, что посеяло значительную «тревогу […] в среде читающей публики, но в первую очередь – розничных магазинов и издательств». Ясперт считал, что «настало время либо прекратить запреты в принципе, либо создать центральное ведомство, в которое можно будет обратиться как в момент сдачи рукописи в печать, так и до того, или которое в качестве единственного официального органа будет впоследствии запрещать уже изданные книги». В завершение он также упомянул о негативной реакции в зарубежной прессе. Ведь о запрете книг сообщалось не только в Deutsches Kriminal Polizeiblatt и Deutscher Reichsanzeiger, но и «в литературных приложениях почти всех газет, включая крупную ведущую всенародную периодику». Спустя больше года после этого заявления руководитель Литотдела Рейхсминистерства пропаганды был вынужден признаться своему министру, что система запрета книг пребывает «в плачевном состоянии». К середине декабря 1934 года не было «единого свода, а следовательно и единых стандартов и директив […], по которым в каждом конкретном случае издается запрет». Висман предложил, чтобы запреты на книги издавались не министерством, а президентом Рейхспалаты письменности на основании § 10 и § 25 Первого распоряжения о порядке исполнения Закона «О Рейхспалате культуры» – «при широком, по возможности даже полном недопущении полиции». В январе 1935 года Висман также рекомендовал составить «рейхссписок запрещенной и конфискованной литературы».

По этому предначертанному пути пошло Распоряжение «О вредной и нежелательной литературе» от 25 апреля 1935 года, поручавшее Палате вести два запретительных списка. Первый содержал книги и сочинения, которые «ставят под угрозу национал-социалистическую культурную волю» и поэтому не могут распространяться ни публичными библиотеками, ни «книжной торговлей в любой форме (издательства, книжные магазины, книга – почтой, разъездная книготорговля, платные библиотеки и т. д.)». Второй список включал вредные для молодежи произведения, которые до сих пор были запрещены в соответствии с Законом «О защите молодежи от бульварных и грязных сочинений», отмененным 10 апреля 1935 года. Индексированные произведения запрещалось выставлять в витринах и на книжных стендах, продавать через книготорговцев, не имеющих торгового зала, и выдавать на руки лицам, не достигшим 18 лет. Нарушителям этих положений грозило исключение из Палаты за недостаточную благонадежность и пригодность, а в менее тяжких случаях – наложение штрафа. Заявки на включение произведений в один из двух списков можно было подать на имя президента Палаты, который принимал решение по согласованию с рейхсминистром пропаганды. В случае с научной литературой включение в Список 1 было возможно только в том случае, если рейхсминистр воспитания подавал заявку на запрет или давал на него согласие. Все запреты, уже изданные «в соответствии с прежними положениями», оставались в силе.

Однако в циркуляре от 16 мая 1935 года Министерство внутренних дел рейха и Пруссии обратило внимание всех полицейских властей на то, что задачи, возложенные на них согласно § 7 Указа «О защите немецкого народа», не затрагиваются новым распоряжением Палаты. В соответствии с чрезвычайным постановлением от 4 февраля 1933 года за конфискацию и изъятие печатной продукции продолжали отвечать гестапа на территории всей Пруссии, управления госполиции и отделения на местах, а также «полицейский президент в Берлине как орган земельной полиции (действующий на всей территории государства), в тех случаях, когда нарушение морали и приличий угрожает обществ. безопасности или порядку». Получалось, что задуманная унификация системы книжных запретов, едва успев вступить в силу, уже изобиловала прорехами.

Например, в конце 1935 года Рейхсминистерство пропаганды было вынуждено принять к сведению «серию ошибочных запретов книг» со стороны Баварской политической полиции и Центрального управления земельной полиции Баварии. Для главы министерского правового отдела Шмидт-Леонхардта этот случай был лишь «новым звеном в длинной цепи локальных мер, которые внесли в политику руководства рейха сумбур и сумятицу». Суть проблемы он видел в том, что Рейхсминистерству пропаганды приходилось «с момента своего создания отстаивать единообразное и фактически правильное регулирование» вопросов, входящих в сферу его ответственности. «Лишь несоизмеримыми усилиями» удавалось «то тут, то там достигать предварительных соглашений», на практике себя не оправдавших. Поэтому административный юрист рекомендовал своему министру еще раз четко прописать сферу полномочий Рейхсминистерства пропаганды «решением фюрера». Когда возобновившиеся переговоры между Рейхсминистерством пропаганды и Рейхсминистерством внутренних дел по вопросу о системе запрета книг и прессы в очередной раз не увенчались успехом, статс-секретарь Ламмерс наконец добился от Гитлера принятия соответствующего решения.

15 апреля 1936 года Геббельс получил желанное подтверждение своих полномочий во всех сферах деятельности Рейхсминистерства пропаганды, «включая полицейские задачи». Циркуляр рейхсминистра пропаганды от 7 мая диктовал правительствам всех земель, верховным начальникам окружного управления и начальнику полицейского управления в Берлине будущий порядок проведения запрета книг. Согласно инструкциям, книги можно было конфисковать и изымать лишь в том случае, если они входили в «Список нежелательных произведений», который вела Рейхспалата письменности. Для включения неугодных произведений в список необходимо было обратиться к президенту Палаты. В случае претензий к книгам, опубликованным за рубежом окончательное решение Геббельс оставлял лично за собой. В экстренных случаях полицейские власти были уполномочены проводить предварительную конфискацию, о причинах которой надлежало незамедлительно проинформировать рейхсминистра пропаганды.

Гослитбюрократия теперь обладала формальной властью, чтобы книги запрещались по ее предписаниям. Однако до содержательного решения проблемы было еще далеко. Объявленный в распоряжении от 25 апреля 1935 года «Список 1 вредной и нежелательной литературы» был представлен лишь в конце 1935 года по состоянию на октябрь. Список, разбитый на отдельные издания, собрания сочинений и журналы, был, по сути, компиляцией уже существующих запретительных индексов, в частности, опубликованного Баварской политической полицией осенью 1934 года «Перечня печатных изданий, конфискованных и изъятых полицией и запрещенных для платных библиотек», в котором содержалось 6834 наименования в общей сложности 2293 авторов. Список Палаты содержал 3601 отдельное наименование и 524 общих запрета. Под запрет попало большое количество еврейских авторов, но индексация научно-популярной и художественной литературы не основывалась исключительно на расистских критериях. Среди запрещенной политической литературы были тексты рабочего движения в Германии и ведущих представителей СДПГ, труды о русской революции и возникновении Советского Союза, а также сочинения КПГ, работы отдельных национал-консервативных авторов, литература «Черного фронта» Отто Штрассера, все труды убитого предводителя Штурмовых отрядов Эрнста Рёма и все посвященные ему работы, конъюнктурная литература о национал-социализме и расовых исследованиях, книги о политической системе Веймарской республики и все сочинения ряда пацифистов. Индексация юридической литературы особенно затронула еврейских правоведов. Нежелательными и вредными оказались также тексты Исповедующей церкви, труды по антропософии, психоанализу, женской эмансипации, прерыванию беременности, натуризму, а также просветительская литература на тему сексуальности и однополых отношений, эротика и бульварная литература. В разделе беллетристики была представлена почти вся литература модерна и авангарда – не только немецких, но и зарубежных авторов.

Как и все остальные запретительные перечни, Список 1 носил гриф «Строго конфиденциально! Только для служебного пользования!» Первоначально информацию о включении новых наименований в список планировалось регулярно публиковать в Deutsches Kriminalpolizeiblatt и Börsenblatt. Практикуемая конфиденциальность преследовала две цели: во-первых, избежать дальнейших иностранных нападок на культурную политику национал-социализма; во-вторых, заставить немецкую книготорговлю сотрудничать со своим профессиональным представительством и Литотделом Рейхсминистерства пропаганды – в случае сомнения там можно было получить информацию об индексированных произведениях. Предполагалось также, что книготорговцы будут по собственной инициативе развивать необходимое «чутье» на нежелательные и вредные произведения. В первое время Список 1 постоянно расширялся Палатой. С июля 1936 года решения о запрете принимались на регулярных запретительных конференциях, в которых под председательством главы Литотдела участвовали представители Палаты, комиссии Булера, гестапы, главного управления Службы безопасности и Рейхсминистерства воспитания.

Новые запрещенные книги вносились в печатные перечни через разные промежутки времени. Однако вскоре стало очевидно, что эти дополнения, как и основной список, непригодны для использования на практике. Это было связано с тем, что государственный запретительный индекс не содержал никакой информации об издательстве, месте или годе издания отдельных запрещаемых произведений или собраний сочинений. Кроме того, в запретительных списках было много ошибок в написании и категоризации авторов, а также в указании названий книг и серий, что объяснялось не только поспешностью их составления, но и профессиональной некомпетентностью соответствующих ведомств. Поэтому в связи с масштабным разделением обязанностей между отдельными палатами Рейхспалаты культуры и Рейхсминистерством пропаганды ответственность за рассмотрение заявок на запрет с 1 апреля 1938 года была передана Литотделу. С этого момента Палата была уполномочена лишь следить за тем, как министерская бюрократия вносит запреты на книги в «Список вредной и нежелательной литературы». С декабря 1938 года Геббельс сохранил за собой исключительное право выносить решение о запретах во всей сфере деятельности своего министерства. В конце 1939 года было представлено фундаментально переработанное и дополненное новое издание «Списка вредной и нежелательной литературы». Он был составлен по поручению Рейхсминистерства пропаганды сотрудниками Библиографического отдела Немецкой библиотеки. Библиотекари исправили и дополнили запретительные списки 1935–1937 годов, включив в них все издания, запрещенные до 31 декабря 1938 года. В предисловии дополнительно подчеркивалось, что включенные в список произведения запрещены «во всех изданиях», в том числе, если они публиковались разными издательствами. Запрет распространялся также на «все переводы, независимо от того, включены они в список или нет». В общей сложности список теперь содержал 4175 отдельных наименований и 565 общих запретов. Кроме того, были введены запреты на серии и журналы и, впервые, индексированы отдельные издательства со всей их продукцией.

Новое издание «Списка 1» содержало официальную ссылку на специальные запретительные полномочия рейхсфюрера СС и начальника немецкой полиции в Рейхсминистерстве внутренних дел. Необходимость этих спецполномочий диктовалась тем, что Распоряжение Палаты «О вредной и нежелательной литературе» не соответствовало правовым возможностям Чрезвычайного Указа рейхспрезидента от 28 февраля 1933 года. Закрепляемая в нем отмена фундаментального права на свободу слова давала Политической полиции неограниченные возможности для борьбы с политическими и идеологическими противниками. Еще одним недостатком распоряжения Палаты было то, что только ее члены обязывались соблюдать запрет на распространение. В случае необходимости это ограничение мог снять Гиммлер, по собственной инициативе или по поручению других государственных и партийных ведомств издававший «дополнительный общий запрет на определенные произведения». Объявив допустимыми «распоряжения об обысках и конфискациях, а также ограничения на собственность, выходящие за пределы установленных законом границ», чрезвычайный указ позволял получить доступ к библиотекам частных домовладений или частных учреждений, не контролируемых Палатой.

После 1 января 1939 года Немецкая библиотека по поручению Рейхсминистерства пропаганды ежемесячно публиковала «Список печатных изданий, помещенных в спецхран Немецкой библиотеки». Он состоял из двух групп. Пометку «запрещено» получали, во-первых, все произведения, с 1939 года включенные Рейхсминистерством пропаганды в «Список вредной и нежелательной литературы»; во-вторых, произведения, перечисленные как конфискованные в Бюллетене немецкой уголовной полиции, если они еще не были включены в «Список вредной и нежелательной литературы»; и в-третьих, все новые публикации издателей или авторов, вся продукция которых была проиндексирована. Припиской «секретно» помечались, во-первых, все произведения, с самого начала не предназначенные для широкой публики (например, конфиденциальные сообщения партийных и государственных ведомств); во-вторых, публикации, которые «по определенным причинам надлежало рассматривать как конфиденциальные» (например, руководства по противовоздушной обороне, военно-научная литература, труды по антропософии); и в-третьих, сочинения, которые Управление связи СС передало в Немецкую библиотеку либо как «безвредные по содержанию, но подлежащие секретности из-за личности их авторов», либо как «не совсем безупречные по содержанию, но не стоящие запрета». Обработкой запретительных списков занимались четыре сотрудника, оплату которых Немецкая библиотека взимала с Биржевого союза. Последний ежемесячный список Немецкая библиотека передала в берлинский Литотдел Рейхсминистерства пропаганды в феврале 1945 года. С 1939 по 1943 год включительно ежемесячные списки дополнительно обобщались, чтобы сформировать годовой список.

Новая версия Распоряжения касательно списков вредной и нежелательной литературы от 15 апреля 1940 года запрещала не только издавать, продавать, распространять, предоставлять под залог, сдавать в аренду, выставлять, рекламировать и предлагать произведения, «противоречащие культурным и политическим целям национал-социалистического государства», но и хранить их на складе. Произведения всех еврейских и полуеврейских авторов, как живых, так и умерших, были впервые запрещены принципиально и независимо от индивидуальной индексации. Однако академическая литература нуждалась в ряде переходных положений. Например, можно было распродать имеющиеся в запасе фундаментальные труды немецкой науки и интеллектуальной истории. Даже новые издания можно было отдать в печать с «ясно выраженного разрешения» Рейхсминистерства пропаганды. Сборники, справочники и научные журналы, содержащие тексты еврейских или полуеврейских авторов, также разрешалось распродать. Для новых изданий требовалось получить предварительное согласие Рейхсминистерства пропаганды. Сборники научных трудов и научные справочники, написанные или изданные «в значительной степени или исключительно» еврейскими или полуеврейскими авторами, надлежало до 31 декабря 1940 года зарегистрировать в Рейхсминистерстве пропаганды, которое затем принимало индивидуальные решения о дальнейшем распространении. Академическая литература еврейских или полуеврейских авторов, вышедшая в свет до 1850 года, освобождалась от запрета на распространение при условии отсутствия индивидуального индексирования.

Распоряжение ссылалось также на составленный Палатой «список таких книг и сочинений, которым нельзя попадать в руки молодежи и которые не должны храниться в библиотеках». Этот реестр уже заявлялся в 1935 году как «Список 2» вредной и нежелательной литературы. Однако лишь в октябре 1940 года Литотдел Рейхсминистерства пропаганды опубликовал «Список печатных изданий, непригодных для молодежи и библиотек», который, в свою очередь, был разработан Немецкой библиотекой. В отличие от «Списка 1», он публично распространялся издательством Биржевого союза. Первое издание содержало в общей сложности 20 обширных серий и несколько сотен отдельных наименований. В него вошли криминальные и детективные романы (из них 151 – одного только Эдгара Уоллеса), приключения и романы о Диком Западе, научная фантастика и любовные романы. Список пополнялся в актуализированных изданиях 1942 и 1943 годов.

Анализ государственных списков запрещенных книг с 1935 по 1943 год показывает, что включение произведений автора в список не обязательно сказывалось на его допуске к профессии или дальнейшей профессиональной деятельности. Даже «полное индексирование» не вело неизбежным образом к запрету на профессию. В 1936 году один из советников Палаты предложил делать авторам, чьи произведения были запрещены целиком, «дальнейшее пребывание в Палате невозможным», но его позиция не возымела успеха. Случалось, что запреты на книги отменялись. Например, шесть книг Вальдемара Бонзельса были внесены в «Список 1» по состоянию на 31 октября 1935 года (стр. 18). Но уже в пересмотренном списке по состоянию на 31 декабря 1938 года автор полностью отсутствует – «ввиду положительного эффекта» работ Бонзельса за рубежом и его готовности к политической адаптации Литотдел Рейхсминистерства пропаганды решил больше не чинить писателю «никаких трудностей». В 1933 году романы Франка Тисса «Похищение невест» (1927) и «Проклятые» (1930) были включены в «Список нежелательной литературы» Союза борьбы за немецкую культуру с пометкой «Искажение и разложение нравственности». Когда в 1934 году Рейхсведомство по продвижению немецкой письменности выступило за запрет всего творчества Тисса, писатель обратился за поддержкой к государственному комиссару в Министерстве культуры Пруссии. Далее уже Хинкель ходатайствовал за писателя перед Рудольфом Гессом и Карлом Ханке, главой министерской канцелярии Геббельса. Оба запрещенные в 1933 году романа были включены в «Список 1 вредной и нежелательной литературы» (стр. 121). Гослитбюрократия также отказалась продвигать Тисса, «поскольку его проблемы, описания и интонации настолько пропитаны духом индивидуалистской либеральной эпохи, что его нельзя считать прогрессивным автором». Однако в сентябре 1935 года Геббельс одобрил предложение Хинкеля «в будущем проверять задуманные Тиссом новые публикации и выносить по ним индивидуальные решения в зависимости от результатов проверки». До конца войны его книги больше не запрещались. Напротив: для компании Tobis Тиссу разрешили написать сценарий экранизации его романа «Путь к Изабелле», а к 1944 году и его книги, несмотря на дефицит бумаги, достигли очень больших тиражей.

В 1934 году исторический труд Рикарды Хух «Михаил Бакунин и анархия», вышедший в Insel Verlag в 1923 году, был внесен в изданный Политической полицией Баварии «Перечень печатных произведений, конфискованных и изъятых полицией и запрещенных к выдаче в библиотеках». Однако в «Список 1 вредной и нежелательной литературы», представленный Рейхспалатой письменности в 1935 году, наименование не вошло, хотя «все сочинения» Михаила Бакунина были запрещены. Зато в первый общегосударственный запретительный индекс была включена опубликованная в 1932 году книга Фридриха фон Оппельн-Брониковского (1873–1936) «Справедливость. К решению еврейского вопроса», к которой Рикарда Хух написала небольшое вступительное слово.

Ряд авторов, чьи произведения оказывались в списке, лишались возможности заниматься профессиональной деятельностью в Германии. Запрет романов Ирмгард Койн «Гильги – одна из нас» (1931) и «Девушка из искусственного шелка» (1932) положил конец карьере многообещающей молодой писательницы. Поскольку в 1936 году ее прошение о приеме в Палату было отклонено, она эмигрировала в Бельгию и Голландию. Пересмотренный запретительный список 1938 года включал уже все сочинения Ирмгард Койн (стр. 71). В 1935 году отрицательное экспертное заключение Рейхсведомства по продвижению немецкой письменности привело к запрету романа Иоахима Мааса «Богема без Мими», вышедшего в издательстве S. Fischer в 1930 году. В 1939 году, еще до публикации романа «Завет» в Henry Goverts Verlag, писатель эмигрировал в США, так как не видел дальнейших возможностей для творческой самореализации в нацистском государстве. В 1936 году из Рейхспалаты письменности исключили «полукровку» Элизабет Ланггессер после разгромной рецензии на ее роман «Путь сквозь камыш» со стороны Управления поддержки литературы. Решение Георга Кайзера эмигрировать в Швейцарию в 1938 году было тесно связано с запретом его творчества. Сначала три его пьесы 1920-х годов были включены в «Список 1», еще четыре в 1938 году. Произведения драматурга-экспрессиониста, написанные после 1933 года, не печатались и не ставились. Один роман и три пьесы были опубликованы эмигрантскими издательствами только в 1940 году – их распространение на территории Германии было немедленно запрещено. У Герберта Ойленберга в государственном запретительном индексе числилось всего два наименования, но его попытки добиться новых публикаций, постановок на сцене или переводов для зарубежного читателя пресекались гестапо.

4 августа 1936 года Партийная аттестационная комиссия по защите национал-социалистической письменности сообщила в гестапо, что подборка стихов Готфрида Бенна за 1911–1936 годы, вышедшая в Deutsche Verlags-Anstalt, «дает повод к серьезным сомнениям» и «никоим образом не может расцениваться как конструктивный вклад в созидание нынешней эпохи». Стихи Бенна не только «делают честь последователям фрейдистского психоанализа», но и «по цинизму и патологическому самобичеванию не уступают произведениям бывших величин, с тех пор экспатриированных и эмигрировавших». Хедерих попросил «задуматься над тем, чтобы призвать издателя к ответу или сообщить ему, что о дальнейшем распространении книги в ее нынешнем виде не может быть и речи». Эта оценка совпадала с резким осуждением поэта в разгромной статье «Самовозбудитель!», вышедшей в печатном органе СС «Черный корпус» 7 мая 1936 года. Однако Палата, которую к делу подключило гестапо, поначалу проигнорировала этот вопрос, равно как и Рейхсминистерство пропаганды. По распоряжению Йоста против Бенна и его сочинений не следовало предпринимать никаких действий. В 1937 году, благодаря вышедшему в J. F. Lehmanns Verlag памфлету Вольфганга Вилльриха «Чистка храма немецкого искусства» с подзаголовком «Художественно-политическая борьба за оздоровление немецкого искусства в нордическом духе», Бенн – на тот момент старший полковой врач в ганноверской инспекции по укомплектованию вооруженных сил – вновь попал под огонь критики как «своевременно „приспособившийся“ культурбольшевик». По просьбе Бенна президент Палаты подключил лично Гиммлера. В письме от 23 июля 1937 года «дражайшему и глубокоуважаемому герру Йосту» Бенн подчеркивал, что с 1933 года вел себя как писатель «образцово», а в июне 1937 года благодаря «достижениям, добросовестности и безупречной позиции» получил должность старшего врача в Военном министерстве рейха в Берлине. В рядах СС, а также у главы Управления аграрной политики Рихарда Вальтера Дарре, покровительствовавшего Вилльриху, рейхсфюреру СС удалось предотвратить дальнейшую публичную кампанию против Бенна, которая могла также неприятно сказаться на Йосте – бывшем соратнике по экспрессионизму. Однако под настойчивым политическим давлением, к которому присоединился и Геринг, 18 марта 1938 года Геббельс все же вынудил Рейхспалату письменности исключить Бенна, сославшись на его недостаточную «благонадежность и пригодность» в соответствии с § 10 Первого распоряжения о порядке исполнения Закона «О Рейхспалате культуры», и вынести ему запрет на профессию писателя. В письме от 30 марта 1938 года Бенн прямо указал президенту Палаты на абсурдность этого решения с учетом его функций и доверительного положения, которыми он обладал на должности врача в вермахте. Однако он оказался в том же положении, что и его коллеги-писатели, которых он весной 1933 года инициированным им «Объявлением лояльности» довел до исключения из Прусской академии искусств.

Из творчества Ганса Хайнца Эверса в «Список 1» по состоянию на октябрь 1935 года попали «все произведения», за исключением «Хорста Весселя» и романа «Всадники в немецкой ночи». Писатель, пошедший на сделку с национал-социализмом, потерял доход от дистрибуции сочинений, опубликованных с 1900 до 1933 года, работы, созданные им после прихода к власти национал-социалистов, также не допускались к публикации. В июне 1940 года Эверс, вступивший в НСДАП еще 1 ноября 1931 года во время визита Гитлера в Коричневый дом в Мюнхене, обратился в Палату с протестом против «совершенного идиотизма общего запрета» и потребовал от Рейхсминистерства пропаганды «снять запрет с первой до последней строчки на все, что я написал». В ответ на это запрет был уточнен: «все произведения до 1933 года», за исключением «Мертвых глаз» и «Муравьев». Когда же в июне 1941 года Эверс вновь обратился в Палату по поводу снятия ограничений, после тщательной общей проверки он получил в ответ принципиальный отказ, касавшийся его художественного творчества до 1933 года, поскольку оно вредит «здоровым чувствам народа». Более того, Литотдел Рейхсминистерства пропаганды помешал запланированному на 1942 год переизданию «Всадников в немецкой ночи», отказав издательству Cotta Verlag в выдаче бумаги, на которую то подавало заявку.

Цензурные решения государственных властей дестабилизировали атмосферу в литературных кругах, что усугублялось цензурными заявками партийных ведомств и различных объединений. Так, в 1941 году под перекрестным огнем критики оказалась новелла Курта Цизеля «Забытый». Цизель, которого можно было упрекнуть в чем угодно, только не в идеологической оппозиции национал-социализму, описал судьбу инвалида войны в послевоенной Австрии, вынужденного зарабатывать на жизнь шарманщиком. Безжалостный реализм книги вызвал яростное негодование со стороны нацистской организации помощи жертвам войны. Геббельс приказал конфисковать книгу. Но поскольку первый тираж уже был распродан, Рейхсринг национал-социалистической пропаганды и народного просвещения мог лишь предложить изменить спорные места в переиздании. В июне 1937 года фюрер аграрной политики рейха обратился к президенту Палаты с просьбой воспрепятствовать дальнейшему распространению брошюры д. м. н. Эрвина Зильбера «Почему болит желудок?». В качестве обоснования было указано, что глава «Яд в пище» была неприемлемой ввиду современной ситуации с питанием: содержащиеся в ней «заблуждения и преувеличения […] самым чувствительным образом мешают» работе фюрера и аграрной политике рейха, «особенно в рамках битвы за производство и кампании „Борьба с порчей“, а также при выполнении важных задач четырехлетнего плана». 23 июля 1937 года Рейхссоюз автомобильной промышленности подал в Рейхспалату письменности заявку на запрет произведения Вальтера Аллерханда «Черная тень. Автомобиль едет в Африку». Ассоциации, ставшей влиятельной благодаря ускоренному строительству автобанов в Германии, не понравилось, что автор «признает лишь ухоженность швейцарских дорог, на которых он, кстати, удивительным образом не увидел ни одного немецкого автомобиля, хотя немецкая автомобильная промышленность составляет бо́льшую часть швейцарского автомобильного фонда». Откровенным «бесстыдством» Рейхссоюз автопрома назвал тот факт, что Аллерханд оценил все остальные европейские дороги как «Авгиевы конюшни» по сравнению с швейцарскими – и это «несмотря на то, что на странице 41 можно прочитать, что автор проехал небольшой отрезок пути по рейхсавтобанам и характеризует их как хорошие и широкие».

После выхода в свет обширной биографии Теодора Хойса о Фридрихе Наумане (1860–1919), одном из основателей Германской демократической партии в эпоху кайзера, Вильгельм Баур 21 декабря 1937 года с возмущением обратился к Максу Винклеру, чья компания Vera GmbH управляла акционерным капиталом Deutsche Verlags-Anstalt. Вице-президент Палаты счел уже само издание книги «в высшей степени ненужным по политическим причинам». Но тот факт, что биография «одного из самых известных членов еврейско-демократической партии», к тому же в 1932 году привлекшего к себе негативное внимание книгой «Путь Гитлера», была опубликована национал-социалистическим издательством, Баур счел «очередным нахальством герра Кильпера». Для Баура существовало только два возможных объяснения: генеральный директор DVA либо «настолько политически наивен», либо «держит нас, ответственных сегодня за политическую ориентацию книжной торговли, за таких глупцов, что думает, будто может себе такое позволить». «Если герр Хойс полагает, – продолжает Баур, – что сегодня самое время на 740 страницах воздвигать памятник старым демократам в Третьем рейхе, он глубоко заблуждается». Биографию Ганса Пёльцига Хойсу пришлось опубликовать в 1939 году в Verlag E. Wasmuth, а книгу об Антоне Дорне, основателе немецкой Зоологической станции в Неаполе, в 1940 году в Atlantis Verlag, при том что лишь в 1941 году Палата поняла, что книги вышли без получения автором членства в Палате. Помимо статей и рецензий для ряда журналов, Хойс в течение следующих нескольких лет работал над обширной биографией Роберта Боша, но ей было суждено выйти в свет лишь в 1946 году.

Когда Управление НСДАП по гау Франкония попыталось заблокировать роман писательствующей женщины-врача, поскольку в нем якобы искажалась роль женщины в национал-социалистическом обществе, не выдержал даже исполнительный директор Рейхспалаты письменности. В письме Йосту от 14 апреля 1943 года Иде с достойным благоразумием сетовал: «Сам факт, что дело вообще дошло до жалобы, – одна из прискорбных страниц сегодняшней литературы: что не шаблонно, то обречено. Некоторые в своей картине мира будто склонны приравнивать элементарные навыки чтения к умению критиковать. Критика такого сорта делает вид, будто национал-социалистическая идея – настолько слабая тростинка на ветру общественного мнения, что малейшая литературная ошибка переломит ее насмерть. Повсюду трубят в германские луры: „Живите опасно!“ А кто так и поступит, немедля получит по голове. Всякой музе, еще не растратившей достоинства, приходится покрывать голову».

Книжная цензура не ограничивалась немецкими писателями. В списках, составленных с 1933 года, наряду с множеством советских можно найти американских, английских и французских авторов. Даже произведения Бальзака, Боккаччо, Дидро, Мопассана и Золя оказались в категории вредных и нежелательных. С июля 1935 года издатели должны были получать разрешение президента Палаты, прежде чем заключать договоры на «печать и публикацию зарубежных произведений в Германии». Однако на бум переводной литературы это никак не повлияло, тем более что кругозор многих читателей выходил за пределы Третьего рейха, а популярная развлекательная или даже тривиальная литература сочинялась в других европейских странах гораздо успешнее, чем в Германском рейхе – несмотря на все усилия гослитбюрократии по продвижению «близкой народу» книжной продукции. В этой области особенно чувствовалось «напряжение между идеологией и стремлением к экономической выгоде, пропагандой и вкусом публики». Кроме того, несмотря на потерю неарийских коллег, оставалось множество хороших и начинающих переводчиков, 40 % которых составляли женщины. Кейт Штурге выявила в общей сложности 4315 наименований книг, за двенадцать лет нацистской диктатуры поступивших на немецкий книжный рынок в качестве переводов с иностранных языков. С 1933 по 1939 год было опубликовано 1216 переводов с английского, еще 125 – с американского английского, 344 – с французского, 476 наименований – со скандинавских языков (норвежского, датского и шведского), 157 – с русского, 149 – с голландского и 69 – с итальянского. Список наиболее значимых издательств, занимающихся выпуском переводной литературы, обширен и представляет собой спектр компаний с различными программами и целевыми группами. На первом месте находится Langen-Müller Verlag с 367 наименованиями, за ним следуют Goldmann (235), Insel (185), Franckh (149), Zsolnay (137), Aufwärts (128), Eugen Diederichs (115), S. Fischer (74), Holle & Co (64), Pustet (64), Knaur (58), A. Müller (53), Rowohlt (53), Deutsche Verlags-Anstalt (51), Kulturelle Verlagsgesellschaft (51), Paul List (50), Universitas (49), Schünemann (48), Reclam (46), Payne (43).

В специализированной прессе сотрудники государственных и партийных литературных ведомств неоднократно критиковали большое количество переводов на немецком книжном рынке. Однако возможность систематического подавления литературы целых стран появилась лишь во время Второй мировой войны. 15 декабря 1939 года немецкие издатели и книготорговцы через «Конфиденциальные извещения профассоциаций» были проинформированы, что на время войны с Англией и Францией дальнейшие поставка и распространение переводов художественных, научно-популярных и биографических произведений с английского и французского языков, если таковые еще защищены авторским правом, нежелательны. Этими мерами предполагалось предотвратить, чтобы «от дальнейшего распространения этих переводов активы в иностранной валюте не росли в пользу стран, всеми методами экономической войны пытающихся уморить немецкий народ голодом». Однако исключение составляли «безупречные с научной точки зрения работы, которые пойдут на пользу научным исследованиям или образованию», а также переводы ирландских и американских авторов. Распространение конкретной литературы могло продолжаться и «по особенному желанию» Рейхсминистерства пропаганды.

С октября 1940 года те же правила действовали и в отношении «работы с польской переводной литературой». Немецкие переводы книг польских авторов до конца войны запрещалось продавать, выдавать или рекламировать. Ввоз и распространение польской литературы контролировались по указанию Геббельса уже с ноября 1939 года. В марте 1941 года по заявкам на ввоз франкоязычной литературы принималось «принципиально отрицательное» решение, «поскольку с Францией до сих пор не достигнут мир и не наблюдается потребности распространять такую литературу у нас в стране». Ввозить книги и журналы из Франции разрешалось только административным органам через Auslands-Zeitungshandel GmbH в Кёльне. В июле 1941 года было запрещено дальнейшее распространение любых произведений русских авторов. Запрет, первоначально распространявшийся «на русскую литературу как современности, так и прежних эпох», был смягчен в начале октября 1941 года – стало можно продавать «классическую русскую литературу до 1914 года издания» при условии, что Литотдел дал на это согласие. Исключение составляли также произведения, дальнейшее распространение которых было желательно по «пропагандистским соображениям». Дополнительно Рейхсминистерство пропаганды запретило постановку «произведений русских авторов, то есть композиторов, писателей, драматургов и т. д., без каких-либо исключений». Зато был отменен запрет на антибольшевистскую литературу, введенный после пакта Сталина-Гитлера от 23 августа 1939 года. После вступления США в войну рейхсфюрер СС и глава германской полиции 22 декабря 1941 года по согласованию с Рейхсминистерством пропаганды издали запрет на распространение любых американских газет, журналов и книг. В феврале 1942 года управлениям госполиции, местным полицейским властям и районным администрациям было предписано провести обыски в книжной и газетной торговле, а также в библиотеках на предмет остатков запрещенных изданий. В том же году Литотдел – в целях содействия чистке книжного рынка и библиотек от англо-американской литературы – опубликовал «Перечень английских и североамериканских писателей». Реестр был составлен при помощи Немецкой библиотеки на основе «задокументированных переводов за последние 40 лет». Чисто научные работы не индексировались, поскольку они «в принципе продолжали допускаться». Авторы, умершие до 1904 года, включались в список, но их произведений, свободных от авторского права, не касался запрет на распространение. В случае некоторых авторов действовало спецразрешение на дальнейшую продажу или выдачу отдельных наименований.

На начальном этапе контроль за ввозом зарубежных печатных изданий во многом зависел от совпадений и доносов. После того как статс-секретарю Людвигу Грауэрту на почте в Берлин-Шёнеберге выдали запрещенный журнал World Jewry («Мировое еврейство»), Министерство внутренних дел рейха и Пруссии обратилось с жалобой к рейхсминистру почты. В ответе от 23 декабря 1935 года барон Пауль фон Эльц-Рюбенах счел невозможным, «чтобы тысячи и тысячи каждодневных общих и местных распоряжений о конфискации, имеющих решающее значение для каждого отдельного почтового отделения, могли исполняться моими сотрудниками, которые также следят за всеми прочими политически подозрительными отправлениями почтовой службы». Общий надзор над импортом был введен только с Указом «Валютного управления касат. заявок на обмен валюты, подаваемых коммерческими отраслями и частными лицами, находящимися в подчинении Рейхспалаты печати, Рейхспалаты письменности и Рейхспалаты кинематографии» от 2 июля 1936 года. Предприятия книжной индустрии теперь должны были подавать заявки на выделение иностранной валюты в Палату «на оценку». В марте 1939 года Рейхсминистерство пропаганды уполномочило Экономическое управление немецкой книготорговли контролировать не только экспорт, но и импорт книг. С мая книготорговым компаниям вменялось в обязанность подавать заявление на получение разрешения на ввоз для каждой отдельно взятой зарубежной книги. Импортная печатная продукция могла поставляться только после получения разрешения от Экономического управления и разрешения на использование иностранной валюты от Рейхсведомства по вопросам бумаги. В начале октября 1939 года, после начала войны, немецкие книготорговые импортеры получили конфиденциальный циркуляр, регламентирующий закупку книг из Англии, Франции и США. Согласно документу, книги из вышеупомянутых стран можно было импортированы лишь в том случае, если вместе с заявкой на импорт покупатель представил закрепленное юридически обязывающей подписью заявление о том, что импорт необходим «по соображениям государственной политики, военного дела или оборонной экономики» и что ввозимую литературу «на территории Германии невозможно ни приобрести в магазине, ни взять в библиотеке».

В октябре 1939 года Экономическому управлению вверили еще один инструмент цензуры, позволив ему распределять бумагу и переплетные материалы между издательствами. В мае 1939 года введение системы квотирования бумаги было пока еще отклонено на рабочем заседании Профассоциации издательского дела, поскольку потребление бумаги в книжной торговле составляло лишь 2 % от общего потребления бумаги и поскольку система квотирования затронула бы в первую очередь издателей развлекательной литературы и, следовательно, работодателей мелких писателей. Однако после начала Второй мировой войны распоряжение «О статистике потребления бумаги» 25 ноября 1939 года обязало издателей в сфере искусства, начиная с 1940 года, для каждого нового наименования, тиража или переиздания указывать точный и полный объем тиража, а также количество и тип использованной бумаги. Теперь Биржевому союзу и Палате надлежало оценивать материалы уже с политической точки зрения. Однако использовать квотирование бумаги как инструмент предварительной цензуры пока не удавалось, из-за нехватки персонала Палата не проводила всесторонней оценки отчетов о расходе бумаги, тем более что они поступали только после публикации книги. Ситуация начала меняться, когда в феврале 1940 года Геббельс дал издателям указание «с позиций целесообразности своевременно предоставлять на рассмотрение соответствующих ведомств книги и брошюры, касающиеся политических, особенно внешнеполитических, экономических и военных вопросов». Литотдел Рейхсминистерства пропаганды дополнительно уточнил это распоряжение 1 апреля, обязав к регистрации издательские планы в сфере военной, политической и художественной литературы, «если она затрагивает интересы вермахта или упоминает его в названии», а также в области внешнеполитической и исторической литературы, «если она имеет отношение к текущей войне». На экспертизу следовало представлять два экземпляра принятых или уже сверстанных для печати рукописей. Помимо произведений, «подлежащих плановой регистрации», издатели должны были подать в Экономическое управление заявку на выделение бумаги и переплетных материалов для каждого книжного наименования. Оценка проводилась сотрудниками Экономического управления в тесном сотрудничестве с Литотделом Рейхсминистерства пропаганды. На «Кантате книготорговцев» весной 1941 года сотрудник Литотдела Эркман настроил издателей художественной литературы, на долю которых в 1940 году приходилось 72 млн экземпляров, составлявших львиную долю от общего объема книжной продукции в почти 250 млн экземпляров, на «плановую ценностную вычитку с позиций литературной политики». При этом издателям полагалось в первую очередь ориентироваться на «закон превосходства политики над эстетикой», который «мы некогда провозгласили как аксиому национал-социалистической культурной политики и с тех пор соблюдаем», но от которого «в последние два года […] ряд изданий имел очевидную тенденцию отклоняться».

Окончательно распределение бумаги стало инструментом предварительной цензуры, когда после вторжения в Советский Союз началось всеобщее рационирование сырья. Во второй половине 1941 года по указанию Геббельса в Экономическом управлении была создана комиссия, под председательством Пауля Хёвеля принимавшая решения по каждой заявке издателей на выпуск продукции. На заседаниях присутствовали представители Рейхсминистерства пропаганды, Рейхсминистерства воспитания, Рейхсминистерства экономики, Палаты, Верховного командования вермахта, литведомств Булера и Розенберга, Партийной канцелярии НСДАП и Главуправления рейхсбезопасности. Чтобы иметь возможность до определенной степени рационально контролировать обостряющуюся борьбу за распределение и транслировать их общественности, осенью 1941 года Литотдел Рейхсминистерства пропаганды разработал сетку планового распределения бумаги «по принципу ответственности перед народом». Согласно новым правилам, к литературе, значимой для ведения войны, относились «актуальная политическая и военная литература, исследования по всем основным научным направлениям, поэзия прошлого и настоящего, развлекательная и расслабляющая литература всех видов, немецкие школьные учебники ключевых групп, специализированная литература для профессий, значимых для ведения войны, детская и юношеская литература». Однако в конечном счете предоставление бумаги зависело от того, насколько книги, предназначенные для публикации в этих секторах, «оказывали благотворное влияние на борьбу нашего народа за жизнь». Оценка качества издания теперь основывалась не на фактических аспектах, а «на общем количестве имеющейся бумаги». Поскольку во время войны также полагалось доказать неослабевающие производственные возможности немецкой книгоиздательской промышленности, значимые для войны книжные новинки получали преимущество перед переизданиями. Чтобы сохранить «богатство и разнообразие немецкой книжной продукции, не имеющей аналогов в мире», ограниченные тиражи были определены как стандартные, тираж которых следовало чаще повторять.

Как бы красиво ни смотрелись эти принципы на бумаге, практика литературной политики выглядела иначе. В феврале 1942 года Хёвель в открытой оппозиции коллеге Эркману жаловался, что «невероятное количество бумаги расходуется на политическую пропаганду и что люди, дающие разрешение на бумагу, прекрасно знают, что – за исключением заграницы – никто в Германии даже в руки не возьмет эти публикации, не говоря о том, чтобы их прочитать». А вот беллетристика при распределении бумаги всегда оказывалась обделенной, но проигрывала она и по другим причинам: «Постоянные вмешательства в духовную мастерскую поэта лишают его произведение внутренней полярности; всякий элемент напряжения устраняется в самом начале». Другой проблемой были серьезные задержки в издательском процессе, неизбежно возникавшие из-за сложной процедуры получения разрешения. Между принятием рукописи, подачи заявки на бумагу, ее одобрением, выдачей и непосредственно изданием книги проходило в среднем полтора года. Поскольку ситуация с сырьем в ходе войны стремительно ухудшалась, Экономическое управление с 1943 года было вынуждено неоднократно вводить «запреты на заявки на бумагу». С 1940 года Экономическое управление уже контролировало потребление бумаги как без содержания целлюлозы, так и с содержанием древесины – теперь же все больше регулировало и нюансы переплета.

Чтобы обеспечить ускоренное производство, а значит и доставку утвержденной книжной продукции, глава Производственного комитета с 1 апреля 1944 года ввел три уровня срочности для заявок на печать. В то же время Литотдел перешел от прежней процедуры одобрения к выдаче разрешений на основное производство. Издателям больше не нужно было подавать заявки на каждое наименование – они получали бумагу на годовую программу, которую проверяло Рейхсминистерство пропаганды. Как использовать выделенные квоты на бумагу и переплет, издатели решали сами. Однако Литотдел придерживался приоритетного списка, в котором предпочтение отдавалось «стандартным произведениям (по типу издательства Eher)», а «поток т. н. „политической“ литературы надлежало подавить». Научная и специализированная литература оставалась в списке срочной, равно как и развлекательная, за которой Гитлер и Геббельс осенью 1943 года признали особую значимость для военных действий. Последняя попытка повысить эффективность была предпринята в начале 1944 года, когда Шпеер, рейхсминистр вооружений и военного производства, назначил главу Литотдела спецуполномоченным в «сфере контроля книг, пропаганды и печати». Новое плановое управление, на которое Рейхсминистерство пропаганды выделило полмиллиона рейхсмарок, структурировалось как по предметам, так и по областям. В нем были созданы производственные комитеты для следующих секторов: «Технология и сырье», «Проформ», «Научные книги, специализированные книги, географические карты», «Книги и брошюры», «Учет потребностей», а также «Издательские и типографские переплетные мастерские». На региональном уровне в распоряжении Вильгельма Хегерта было семь уполномоченных по землям, восемь – по областям и 22 – по окружному производству. Производственный комитет по издательскому и типографскому переплетному делу, в состав которого также входили представители книжной торговли, должен был регулировать производство, давать предприятиям производственные инструкции, принимать меры по трудоустройству и проводить ревизии предприятий. Эти полномочия распространялись на все предприятия и отделения в сфере промышленного и кустарного издательского и типографского переплетного дела, включая публичные и частные муниципальные предприятия. Несмотря на столь широкие полномочия по регулированию, справляться с дефицитами на книжном рынке удавалось все труднее. 8 марта 1945 года Эркман на собрании книготорговцев в Лейпциге возгласил, что «сегодня, как никогда, каждый должен импровизировать», а «централизация, т. е. безоговорочное следование предписаниям сверху, теперь не поможет».

2.3 Регулирование промежуточной книжной торговли

В период Веймарской республики компания Koehler & Volckmar AG & Co. занимала 80 % рынка комиссионной, розничной и оптовой книготорговли, участвовала во внешней торговле (особенно с Советским Союзом) и насчитывала около 1500 сотрудников в типографских и дистрибьюторских филиалах. В начале 1930-х годов баланс сил внутри концерна изменился в пользу группы Volckmar. Директором концерна она сначала назначила Ганса Фолькмара, а с 1931 года его приемного сына Теодора Фолькмара-Френцеля, и к середине 1930-х годов ей принадлежало 75 % акций. В состав правления концерна входил также Герман фон Хазе как руководитель издательства Koehler & Amelang и издательства K. F. Koehler. Фон Хазе, вступивший в НСДАП в 1933 году, с момента прихода к власти национал-социалистов стремился устранить семейство Фолькмаров и кардинально реорганизовать структуру собственности. В этой точке личные интересы совпадали с интересами гослитбюрократии.

По указанию Главуправления политической полиции в Берлине комиссионный бизнес F. Volckmar уже находился под надзором лейпцигского гестапо в 1934 и 1935 годах. Это было связано с подозрением, что через лейпцигскую промежуточную книготорговлю в Германию может попасть запрещенная литература из-за рубежа. Феликс Гартман, директор в концерне Koehler & Volckmar и почетный руководитель Профассоциации книготорговли в Палате, отказался назвать книжные магазины, в которые были доставлены книги, красноречиво заметив, что он «не полицейский». Он также отметил, что контроль входящих и исходящих партий книг «все же не проводится регулярно». Тем самым Гартман лишь подтвердил недоверие со стороны госорганов. Толчком к конфликту, потрясшему всю немецкую книготорговлю в 1936 и 1937 годах, послужил первый государственный индекс запрещенных книг. Его секретность привела к значительным проблемам в таком важном звене, как промежуточная книготорговля. Например, каталог оптового книжного склада крупнейшего немецкого комиссионного предприятия за 1935/36 год содержал большое количество индексированных наименований книг и журналов. Для розничной книготорговли, ориентировавшейся на эту важнейшую методичку, открывалась возможность заказа «вредной и нежелательной» литературы. 14 марта 1936 года по указанию Палаты офицеры гестапо провели обыски на книжных складах компаний Koehler & Volckmar в Лейпциге и Koch, Neff & Oettinger в Штутгарте. Было конфисковано 62 экземпляра складского каталога за 1935/36 год. Только после настойчивых переговоров компании удалось добиться выдачи хотя бы тех экземпляров, на которые уже были сделаны заказы от розничных магазинов. Однако в этих экземплярах надлежало «зачернить все наименования нежелательных книг». Хотя запрещенная литература немецких издательств, конфискованная гестапо 14 марта и повторно во время обыска 19 марта, была уничтожена, Палата разрешила вывезти зарубежные издания или вернуть их издателям.

Чтобы избежать повторения столь дорогостоящей кампании, 24 апреля 1936 года руководство Koehler & Volckmar представило в Палату подробные предложения по предотвращению распространения нежелательной литературы. В этом документе бремя ответственности перекладывалось на издательства. Ввиду «огромного количества заказов, ежедневно поступающих к комиссионерам [Лейпцига] и предназначенных для издателей и их отгрузочных пунктов, а также с учетом скорости, с какой они должны передаваться и обмениваться в Лейпцигском клиринге», проверять бланки заказов на наличие запрещенных наименований было невозможно. Издателям надлежало немедленно сообщать комиссионерам и оптовым складам о наименованиях, дальнейшая поставка которых запрещалась. Если издатель не исполнял свою обязанность по информированию промежуточной книготорговли или даже продолжал сбывать запрещенную литературу в последующих поставках, требовалось «лишь нащупать точку доверия между Рейхспалатой письменности и Профассоциацией промежуточной книготорговли, чтобы быстро выявлять такие случаи и надлежащим образом наказывать издателя». Чтобы иметь возможность самим проверять предоставляемые издателями данные, Koehler & Volckmar предложили, чтобы «наиболее важные универсальные предприятия промежуточной торговли, в особенности оптовые книжные склады, получали по копии секретных списков Рейхспалаты письменности касат. нежелательной литературы, а также все необходимые дополнения или поправки к этим спискам на постоянной основе». Что касается складского каталога за 1936/37 год, Палате хотели предоставить корректурные оттиски – «при условии, что Рейхспалата письменности сможет в течение двух дней проверить гранки и вернуть их с отметкой о благонадежности». Чтобы избежать задержек в изготовлении каталога и обеспечить его доставку «заблаговременно до начала рождественской торговли», озвучивалась даже готовность «оплатить возможные расходы для обеспечения присутствия в Лейпциге чиновника Рейхспалаты письменности, наделенного соответствующими полномочиями, с необходимыми доверенностями в течение наиболее важных периодов выпуска каталога».

Однако Палата не была готова возложить ответственность за изъятие «нежелательной» литературы с рынка на одних только издателей и не хотела открывать оптовикам доступ к Списку 1 вредной и нежелательной литературы. Поэтому в циркуляре от 14 июля 1936 года отдел Koehler & Volckmar по оптовой продаже просил «деловых друзей издательства» о содействии в производстве каталога на 1936/37 год. Издателей просили сообщить, есть ли на складах в Лейпциге и Штутгарте «еще наименования Вашего уважаемого издательства», которые «а) были конфискованы у Вас или у третьей стороны, либо были названы Вам или третьей стороне как „нежелательные“ для распространения в Германии и тем самым запрещены к дальнейшему сбыту, б) либо которые Вы по какой-либо причине (например, по содержательной или имеющей отношение к личности автора, сотрудника, соиздателя и т. п.) не можете или не сможете в будущем упоминать в собственных средствах сбыта или же больше не поставляете на территории Германии». Отделы закупок и сбыта «в силу отсутствия детальных знаний о содержании, авторах, сотрудниках и т. д.» зависят от этой информации и от последовательного уведомления о «нежелательной литературе». Однако сами издательства должны быть также заинтересованы в сотрудничестве, чтобы в каталоге «случайно или в силу недостаточного информирования с Вашей стороны не оказались наименования, способные дать повод каким бы то ни было претензиям и осложнениям, тем более что издатель несет полную ответственность за представляемые им произведения».

21 августа 1936 года Палата приняла предложение компании Koehler & Volckmar проверить гранки каталога на 1936/37 год на наличие запрещенной литературы. Однако вице-президент Висман настаивал на том, чтобы проверка проводилась в Берлине. С 7 сентября 1936 года надлежало ежедневно отправлять четыре корректурных листа по 64 страницы из Лейпцига референту в главном управлении СБ, который на следующий день возвращал исправленные гранки в Лейпциг. Для рабочего процесса Висман назначил трех сотрудников, которым Koehler & Volckmar предстояло выплачивать компенсацию в размере 0,50 рейхсмарок за каждую обработанную страницу. Руководство Koehler & Volckmar изъявило готовность взять на себя эти расходы – «на пробной основе и во избежание ущерба на будущие годы». Однако Висман категорически отклонил просьбу, чтобы рукопись каталога рассматривалась в присутствии представителя Koehler & Volckmar. По мнению компании, это давало бы преимущество: можно было немедленно получить информацию об исключении того или иного наименования и распорядиться о приостановке дальнейших поставок или привести доводы против запрета. Однако подобный инструктаж показался Висману совершенно неуместным: он обвинил Koehler Volckmar в том, что «при составлении каталога за прошлый год, за который они несут исключительную ответственность, они публично продемонстрировали», что «не в состоянии выполнить обработку в соответствии с единственно значимыми аспектами». Не вступая в дальнейшую полемику о практической осуществимости предложенной процедуры, вице-президент Палаты постановил, «что первая партия корректуры будет доставлена по указанному адресу 1 сентября». Политика запугивания со стороны Палаты явила первые плоды в деле Томаса Манна. В отличие от книг его брата Генриха и детей Эрики и Клауса, книги нобелевского лауреата поначалу беспрепятственно выходили в Германии. Только Баварская политическая полиция еще в 1934 году запретила романы «Волшебная гора» и «Королевское высочество», а также некоторые речи и эссе. И Рейхсминистерство внутренних дел, и Тайное управление государственной полиции неоднократно пытались добиться экспатриации Томаса Манна, но не возымели успеха из-за опасений МИДа. Лишь в ответ на письмо Эдуарду Корроди, опубликованное в Neue Züricher Zeitung 3 февраля 1936 года, в котором Манн впервые открыто высказался против нацистского режима и объявил себя сторонником немецкоязычной эмиграции, МИД также потребовал лишить его гражданства. Через два дня после экспатриации Манна 2 декабря 1936 года Рейхспалата письменности отдала в гестапу распоряжение «конфисковать и изъять все наличествующие на территории рейха экземпляры» его произведений. Утром того же дня сотрудник Koehler & Volckmar уже интересовался в Палате, как поступить с Манном и с тогда же экспатриированным Дитрихом фон Гильдебрандом. В качестве превентивной меры «поставки в Лейпциг и Штутгарт были немедленно заблокированы». Однако книги обоих авторов-эмигрантов все еще числились в складском каталоге на 1936/37 год. Вскоре Koehler & Volckmar было поручено разослать немецким подписчикам циркуляр, в котором сообщалось, что произведения Томаса Манна и фон Гильдебранда больше не поставляются. Соответствующее уведомление следовало опубликовать в Börsenblatt. Зарубежных заказчиков надлежало поставить в известность о прекращении поставок без объяснения причин.

Однако Палата больше не довольствовалась подобными жестами покорности. 23 января 1937 года Йост исключил директора концерна Теодора Фолькмара-Френцеля за недостаточную политическую благонадежность. В качестве обоснования приводилось пять фактов: в 1933 году Фолькмар-Френцель воспрепятствовал публикации в издательстве Koehler антиконфессионального разоблачительного сочинения, которому протежировал Альфред Розенберг; в выпущенном Koehler & Volckmar «Каталоге складских остатков на 1935/36 год» содержалось большое количество книг, «уже давно» запрещенных; до 1935 года он отказывался от «современного флага» на здании компании Koehler в Лейпциге; сотрудникам концерна он запретил занимать почетные должности в «профессиональном представительстве» немецкой книготорговли; участие концерна Koehler & Volckmar в Пожертвовании Адольфа Гитлера немецкой экономике и в «Зимней помощи немецкого народа» было совершенно неадекватным по отношению к капиталу и прибыли компании, причем сделанные пожертвования были подробно перечислены. В тот же день Гансу Фолькмару было запрещено занимать пост председателя наблюдательного совета концерна из-за брака с полуеврейкой. Предполагалось, что устранение высшего руководства концерна нанесет удар в самое сердце компании. Когда 27 января 1937 года Гартман справился в офисе Книготорговой группы о дальнейших действиях по делу Фолькмара-Френцеля и Фолькмара, Вильгельм Баур посоветовал ему, чтобы оба господина постарались как можно быстрее продать свои акции. В ответ на возражение Гартмана, что подобное требование о продаже нельзя обосновать юридически, Баур намекнул, что «правовую основу легко создать». Доверенный Аманна хотел, чтобы «RSK переняла действующее законодательство Рейхспалаты печати, согласно которому капитал должен находиться в чисто арийских руках, и, более того, чтобы в будущем владельцами книготорговых предприятий могли становиться лишь книготорговцы, отвечающие требованиям Закона «О Рейхспалате культуры». Баур намекнул, что, если оба господина не последуют его совету быстро продать акции, можно будет рассмотреть «и другие средства»: опубликовать приказ об исключении, что было бы равносильно остракизму в книжной торговле, или назначить врио. В заключение Баур обратил внимание Гартмана на то, что глава лейпцигских издательств Koehler & Amelang и K. F. Koehler Герман фон Хазе, выступивший для Палаты ключевым свидетелем в деле против Фолькмара-Френцеля, «находится под защитой рейхсфюрера СС».

Несмотря на столь бесцеремонное запугивание 17 февраля 1937 года Фолькмар-Френцель направил президенту Рейхспалаты культуры обстоятельную жалобу против исключения. Возражения его адвоката Карла-Фридриха Шрибера от 29 апреля не только ясно показывали, что решение президента Рейхспалаты письменности несовместимо с законодательством Палаты культуры, но и выявляли упущения прежней политики запрета книг. Например, легко было доказать, что, хотя «Список 1 вредной и нежелательной литературы» был объявлен президентом Рейхспалаты письменности в апреле 1935 года, опубликован он был лишь в конце 1935 года и не мог учитываться при составлении «Каталога на 1935/36 год». Более того, некоторые издательства продолжали поставлять многие издания из этого списка. В конце убедительной аргументации Шрибер, удачным образом работавший тогда еще и юрисконсультом Рейхспалаты культуры, заключил, что решение против Фолькмара-Френцеля было принято «из-за общего неприятия его личности по политическим или мировоззренческим причинам». Однако последние не были положены в основу решения от 23 января 1937 года и, пока этого не произошло, «в соответствии с правовыми принципами, действительными для любой процедуры, не должны приниматься во внимание».

Однако Висман, который наряду с Вильгельмом Бауром, заинтересованным прежде всего в бизнесе, был политической движущей силой этого процесса, не позволил отговорить себя от идеи полного подчинения промежуточной книготорговли. 2 марта 1937 года он сообщил Гартману и представителю Koehler & Volckmar AG о «желании Палаты», чтобы «лицо, наилучшим образом осведомленное о культурполитических целях Палаты, ознакомилось с особыми обстоятельствами промежуточной книготорговли и определило, до какой степени возможно привлечь ее к выполнению культурных задач всей книжной торговли». После того как Гартман волей-неволей дал согласие и посулил поддержку со стороны управителей промежуточной книготорговли, Висман 6 марта дал доверенному лицу Гюнтеру Хаупту спецпоручение сроком до 31 марта. Бывший исполнительный директор Рейхспалаты письменности получил следующие инструкции: «Цель состоит в том, чтобы сделать невозможными в будущем процессы, подобные тем, которые неоднократно имели место при составлении каталога, при экспорте и импорте нежелательных книг, при беспардонном капиталистическом обращении с находящимися за границей немецкими гражданами и компаниям, при рекламе посреднических книготорговых предприятий, которая не перестает ориентироваться исключительно на бизнес».

По итогу разысканий Хаупт представил ежемесячные отчеты о проделанной работе, а в июне 1937 года – подробную «Памятку о возможной реорганизации оптовых книжных складов Koehler & Volckmar в Лейпциге и Koch, Neff & Oetinger в Штутгарте». В ней дополнительно указывалось на политическую неблагонадежность складов в плане «чистки» книжного рынка от «вредной и нежелательной литературы», критиковалось «монопольное положение» обеих компаний, ставшее результатом умелой политики концентрации и интеграции «в рамках экономики сугубо частно-капиталистических интересов», а в деловой практике обоих предприятий констатировалась общая угроза, отчасти даже сознательная оппозиция «смыслу и мерам официальной и полуофициальной политики продвижения книги». В результате Хаупт рекомендовал, «чтобы прямую ответственность несли, с одной стороны, государство в лице Рейхспалаты письменности, которой поручено исполнять его требования, и, с другой стороны, вся книготорговля, зависящая от надежной во всех отношениях работы оптового склада». Оптово-складская система должна «стать цельным, превосходным инструментом национал-социалистической культурной политики и немецкой книготорговли, предприятием, которое будет как с точки зрения ясной культурполитики, так и в плане прозрачного финансового управления служить не интересам тщеславной группы владельцев, а исключительно книге, а значит, и нации». Ключ к реализации своих требований Хаупт видел в создании кооператива, который станет «коммерческим органом» для оптовых складов Koehler & Volckmar и в котором будет участвовать «каждый немецкий книготорговец». Директор-распорядитель кооператива будет «отвечать перед президентом Рейхспалаты письменности за культурполитическую, а перед кооперативом – за коммерческую и организационную сторону работы складов».

Однако после отстранения Висмана в конце июня 1937 года реализация плана была остановлена. Миссия его спецуполномоченного также была прекращена 1 августа, тем более что сомнительным поведением он настроил компании промежуточной книготорговли против себя. В случае с комиссионным книжным магазином Carl Friedrich Fleischer Хаупт решил совместить официальное поручение с личной выгодой. 6 марта 1937 года Висман исключил из Палаты Отто Вильгельма Клемма, с 1908 года управлявшего вторым по авторитетности и экономической мощности предприятием промежуточной книготорговли на Лейпцигской площадке наряду с Koehler & Volckmar, – за якобы недостаточную политическую благонадежность. После этого спецуполномоченный Палаты предложил себя в качестве преемника. Хотя эта попытка бесстыжего злоупотребления политическим положением провалилась, Клемму до октября 1939 года все же пришлось бороться за восстановление в Палате. Несмотря на неоднократные заявки Клемма и заступничество Шульте-Штратхауса в штабе заместителей фюрера, он неизменно получал отказ как от Палаты, так и от Литотдела Рейхсминистерства пропаганды. Длившееся более двух лет разбирательство завершилось решением фюрера, к которому владелец компании, чьи права и честь были нарушены, обратился с ходатайством о помиловании.

Усилия Палаты по политическому устранению влиятельного концерна не прекратились после ухода Висмана и Хаупта. 2 ноября 1937 года Йост обратился за поддержкой к Аманну. От Личного штаба рейхсфюрера СС президент Палаты узнал, что Фолькмар-Френцель якобы саботировал Распоряжение Рейхспалаты печати «О преобразовании анонимных корпораций в корпорации с персонально ответственными пайщиками». В связи с этим президенту Рейхспалаты печати следовало исключить Фолькмара-Френцеля из своей Палаты на том основании, что принципиально антинацистская позиция главы концерна «побудила его проигнорировать распоряжение Рейхспалаты печати». Однако руководитель правового отдела Рейхсминистерства пропаганды не был готов принять доводы, выстроенные задним числом. 6 декабря 1937 года Шмидт-Леонхардт отменил исключение Фолькмара-Френцеля. Впоследствии Хедерих, тогдашний руководитель Литотдела, подверг резкой критике ведение дел в Палате, недостаточную предметную базу для принятия решения об исключении, а также впечатление – буквально – «диктаторской процедуры», которое создали сотрудники стилем и тоном служебной переписки с концерном. Впрочем, на основании имеющихся материалов Хедерих признал и «общую идеологическую картину корпорации и ее штаб-квартиры», «делавшую оправданным» требование Палаты «установить в этом важнейшем издательском предприятии национал-социалистическое руководство или добиться решения, в полной мере отвечающего потребностям партии и государства». Благодаря вмешательству Гиммлера, который с осени 1936 года в кулуарах поддерживал позицию не только Йоста, но и фон Хазе, в сентябре 1938 года было заключено «мировое соглашение». Для концерна оно было финансово невыгодным, поскольку обеспечивало фон Хазе капитал, позволявший ему обособить свои акции от концерна. Однако, несмотря на огромное политическое влияние, ни фон Хазе не удалось реализовать свои цели внутри концерна, ни ряду крайне влиятельных функционеров из литературной бюрократии – полностью ликвидировать самое уважаемое и экономически значимое предприятие в немецкой промежуточной книготорговле.

Вильгельм Баур не желал мириться с таким исходом. С осени 1937 года он приступил к созданию «конкурентной и боевой компании», которая бы ликвидировала Koehler & Volckmar. В этих целях Баур вновь злоупотребил собственным положением главы Биржевого союза. По указанию председателя объединение книготорговцев внесло 55 000 рейхсмарок в капитал коммандитного товарищества Lühe & Co., которое было основано 23 октября 1939 года в служебных помещениях Центрального издательства НСДАП в Берлине с уставным капиталом в 100 000 рейхсмарок, хотя устав прямо исключал коммерческую деятельность Биржевого союза, а члены объединения не были проинформированы об этой сделке. Баур также организовал клиентов для управляющего директора Lühe & Co Карла Зеелигера. Заказчиками стали Центральное партийное издательство и его дочерние предприятия. По договоренности с Эберхардом Хеффе поставками для созданного в октября 1939 года Центра по работе фронтовых книжных магазинов первоначально занималась исключительно Lühe & Co. Рейхсминистерство пропаганды, Министерство иностранных дел, рейхсфюрер-СС и отделения НСДАП также все чаще размещали крупные заказы в новом партийном предприятии. К 1942 году объем продаж вырос до 10 млн рейхсмарок. Однако «образцовое национал-социалистическое предприятие», которое Баур хотел создать в лице Lühe & Co., было явно не в состоянии вести дела надлежащим образом. Поскольку назначенный аудитор обнаружил серьезные ошибки в управлении финансами и не смог получить достоверные данные о состоянии активов и доходов на 31 марта 1941 года, он отказался выдать компании аудиторский сертификат по балансу в августе 1942 года.

После того как 1 июля 1941 года издательство Langen-Müller приобрело долю в компании в размере 5000 рейхсмарок, в июле 1942 года – за счет увеличения вклада Биржевого союза до 150 000 рейхсмарок и доли Центриздата НСДАП в размере 150 000 рейхсмарок – общий капитал удалось повысить до 450 000 рейхсмарок. Ввиду ожидаемых заказов и прогнозируемого дефицита книжной продукции Баур в октябре 1941 года дал управляющему Lühe & Co. инсайдерский совет «как можно лучше» заполнить склад. Из-за крупных закупок и больших задолженностей Зеелигеру пришлось неоднократно увеличивать банковский кредит Lühe & Co. Однако, поскольку Хеффе, очевидно, был недоволен услугами Lühe & Co., с сентября 1942 года половину выгодных заказов на снабжение штабов фронтовых книжных магазинов получила Koehler & Volckmar. Когда книжный склад Lühe & Co. был полностью разрушен во время воздушного налета на Лейпциг 4 декабря 1943 года, компания оказалась в фундаментальном финансовом кризисе. В результате резкого сокращения объема продаж и истощения капитала поставщики комиссионных товаров, в том числе Центральное издательство НСДАП, вынуждены были долго ждать оплаты счетов Lühe & Co.. Баур решил в очередной раз увеличить уставной капитал. Однако даже ему уже не удалось убедить исполнительного директора и казначея Биржевого союза взять на себя еще большие финансовые обязательства перед Lühe & Co., необходимый капитал в апреле 1944 года пришлось привлекать через Herold Verlagsanstalt GmbH, дочернюю компанию Центрального партийного издательства. Но и этого оказалось недостаточно: в августе Бауру пришлось вновь выручать Lühe & Co., взяв у Herold Verlagsanstalt кредит в размере 200 000 рейхсмарок, а в октябре разбираться с жалобами Министерства иностранных дел на невыполнение поставок со стороны Lühe & Co.. Таким образом, несмотря на масштабную финансовую и политическую поддержку, провалилась и вторая попытка заменить Koehler & Volckmar конкурирующей компанией, подконтрольной НСДАП.

2.4 Регулирование розничной, разъездной и почтовой книготорговли, букинистических магазинов и книжных сообществ

В отличие от промежуточной книжной торговли, структура которой характеризовалась наличием крупного концерна и ограниченного числа средних предприятий, большое количество и разнообразие компаний, участвующих в книжной торговле, затрудняло целенаправленный доступ гослитбюрократии. Книготорговцы также принимались в Палату через гау-старост и гау-советников профассоциаций, которые, в свою очередь, принимали решения на основании оценок, сделанных окружными старостами и советниками. В сохранившихся отчетах по гау Большой-Берлин за 1936 год в качестве причин отклонения заявлений о приеме – помимо народнохозяйственных соображений – называются также недостаточный профессионализм в книготорговле или сбыт низкосортной литературы. Политически мотивированным в узком смысле был лишь один случай отрицательного заключения: владелец книжного магазина в Шёнеберге был интернирован в концентрационный лагерь, «потому что продавал научную и национал-социалистическую литературу, а также запрещенную и нежелательную литературу». Одинаково предосудительной считалась и чрезмерная ориентация на прибыль. Одного из книготорговцев на западе Берлина ответственный районный староста охарактеризовал как «прототип коммерческого менеджера, представляющего опасность для немецкой книготорговли, поскольку он рассматривает книги лишь как товар, а не как продукт умственного труда». А вот заявление книготорговки из Шарлоттенбурга было одобрено, несмотря на некоторые сомнения по поводу ее профпригодности: «благодаря всему ее настрою и внушающей доверие позиции она ведет свое небольшое дело в соответствии с книжной политикой Третьего рейха». Еще одного заявителя из западной части Берлина похвалили как «старательного молодого книготорговца» за то, что он ариизировал бывший еврейский бизнес.

Начиная с 1935 года усилия по ликвидации неарийских сотрудников розничной книготорговли и букинистических магазинов активизировались. В то время как рядовые служащие последовательно исключались без предоставления им отсрочек, как это было в случае с издательствами, Палата рассматривала каждый случай владельцев, управляющих и уполномоченных представителей 133 компаний индивидуально.

Например, лейпцигскому книжному магазину Josef Saul Ardel разрешили продолжать работу до 1938 года, поскольку от своего зарубежного бизнеса он получал иностранную валюту и все еще ожидал «значительные причитающиеся суммы» от экспорта книг в Грецию и Болгарию. Вильгельм Заломон также подчеркнул «приоритет своего экспортного книжного магазина» Francken & Lang в Нюрнберге, который получал ежегодный доход в иностранной валюте почти на 100 000 рейхсмарок. Еще в марте 1936 года Артура Арндтхайма, управляющего директора торгового дома Römischer Kaiser в Эрфурте, обязали распродать остатки и подвергли «немедленному запрету на закупку новой литературы любого вида». Однако, хотя ответственный гау-староста из Книготорговой группы в декабре 1936 года доказал у него «недопустимую продажу книг», в марте 1937 года Палата предоставила ему окончательную отсрочку. 65-летний Альберт Карлебах из Гейдельберга ходатайствовал о «продолжении своего дела до конца жизни», ссылаясь на «специализацию своего букинистического магазина на Бадении и Палатине». 63-летний Альберт Кон вместе с юрисконсультом регионального отделения по Средней Германии Центрального объединения немецких граждан еврейского вероисповедания 5 марта 1937 года в рамках личного визита подал письменное заявление в Палату о том, что в случае продажи его лейпцигского книжного магазина Janus вместе со специализированной букинистикой по естественным наукам у него «не останется средств к существованию».

Подобная участь грозила еще нескольким пожилым книготорговцам. 71-летний Рихард Франк просил разрешить ему проработать в сфере RSK еще несколько лет, чтобы получить пенсию. Макс Харрвиц, 77 лет, 25 февраля 1937 года просил Палату о гуманном обращении. Он хотел постепенно свернуть свой старый букинистический магазин (литература прошлых веков, которая поставлялась в библиотеки и музеи, например, в Британский музей в Лондоне). О смене профессии или эмиграции для него не может быть и речи. 68-летний Альберт Йолович обращал внимание Палаты на то, что он торгует книгами уже 50 лет и «очень страдает». Его магазин в Берлине специализировался на поставках полоники в немецкие государственные библиотеки и органы власти. Он просил продлить срок, поскольку ликвидацию компании, которая в октябре 1937 года отметила бы 75-летие, «с таким количеством обязательств […] невозможно осуществить за три месяца, на это уйдет несколько лет». «Учитывая его возраст (74 года)» и трудности с продажей берлинского магазина и антикварной лавки, Франц Зеелигер запросил отсрочку на 3–6 месяцев. Отто Ротшильд, исполнительный директор берлинского букинистического магазина Altmann, в ходатайстве от 20 февраля 1937 года подчеркивал, что он «потомок семьи, прожившей в Германии более четырех поколений», и чувствует «тесную связь с немецкой культурой и немецким культурным наследием». Он просил у Палаты аннулировать решение об исключении.

Отто Ландсберг, вместе с отцом Морицем и братом Вальтером державший в Ольденбурге магазин книг и предметов искусства с антикварной лавкой, 30 октября 1935 года получил от Союза книготорговцев рейха уведомление, что в «ходе исключения неарийских лиц из книготорговых предприятий […] в ближайшем будущем потребуется и ваш выход из Союза». Однако ему предоставляли «возможность самостоятельного решения» и просили до 15 ноября сообщить, «к какому кратчайшему сроку Вы сможете осуществить продажу Вашей компании подходящему арийскому лицу или ликвидацию Вашего предприятия». Чтобы усилить давление, вице-президент Висман 31 декабря был «к своему сожалению вынужден» исключить Морица Ландсберга из Палаты, так как «Вы еврейского происхождения» и потому «непригодны для работы в профессии, занятой посредничеством культуры». 16 января 1936 года три владельца подали апелляцию на исключение. Прежде всего они ссылались на многолетний профессиональный опыт: Мориц Ландсберг с 1877 года работал в книжном магазине, основанном его отцом еще в 1836 году, а его сыновья Отто и Вальтер – с 1920 года. Их благонадежность также «не может вызывать сомнений, тем более что еще 15 июля 1934 года они были приняты […] в Рейхспалату культуры». Для трех задействованных семей исключение имело бы «серьезные экономические последствия, поскольку, с учетом возраста, профессиональной подготовки и общих сложностей открытия другого предприятия, любая иная возможность зарабатывать на жизнь крайне ограничена». По крайней мере, обжалование привело к отсрочке, из-за внешнеполитических соображений в контексте олимпийского года Германии продлившейся 12 месяцев. 24 декабря 1936 года Вильгельм Баур установил для Морица Ландсберга окончательный срок – 31 марта 1937 года – для продажи или ликвидации компании. Повторной апелляцией от 1 февраля 1937 года владельцы попытались выиграть время. Однако их положение на переговорах лишь ухудшалось, покупатель никак не находился, а референт Палаты Бишофф, ответственный за ариизацию книжной торговли, настаивал на скорейшем решении дела. Учитывая оборот в 21 000 рейхсмарок за 1936 год и складскую стоимость в 19 500 рейхсмарок, семейство Ландсбергов затребовало покупную цену в 25 000 рейхсмарок. Предположив, что «Ландсберг с самого начала хотел сорвать продажу необоснованно завышенными требованиями», Бишофф в конце мая 1937 года вызвал владельцев к начальнику полиции в Ольденбурге, чтобы заставить их доказать состоятельность своих запросов. Ввиду безнадежности положения Мориц, Отто и Вальтер Ландсберги 11 июля заключили с бременским арт-дилером Генрихом Ф. Йорденсом договор о покупке, который далеко не соответствовал их первоначальным ожиданиям. Из покупной цены в 7100 рейхсмарок новый арийский собственник заплатил наличными лишь 500, взяв на себя также 5661,03 рейхсмарок задолженностей книжного магазина. Оставшаяся сумма должна была выплачиваться ежемесячными платежами по 100 рейхсмарок, начиная с 1 января 1938 года.

В конечном итоге ни валютные поступления, ни поставки специальной литературы, ни традиции компании, ни немецко-национальные убеждения, ни социальные трудности не могли воспрепятствовать ариизации или ликвидации магазинов. Когда в июле 1937 года истек срок действия «немецко-польского соглашения о защите меньшинств», Людвиг Фройнд в Бытоме, Карола Грэтцер в Гливице и Фриц Ринг в Берлине также оказались вынуждены продать свои книжные магазины. В том же году, в связи с ариизацией концерна Вертхайма утратило силу спецразрешение для Урсулы Вертхайм. С момента передачи активов ее мужем Георгом Вертхаймом в 1934 году она была официальной владелицей крупнейшего торгового дома Берлина с книготорговым отделом на Лейпцигерштрассе. С июля 1937 года еврейским книгораспространителям, пока еще допускавшимся спецдепартаментом Хинкеля, разрешили обслуживать исключительно еврейскую клиентуру. К ней относились «все евреи на территории Германского рейха, как это определено Нюрнбергскими законами и постановлениями о порядке их исполнения, все предприятия еврейской прессы и книготорговли, допущенные спецуполномоченными, ассоциации и организации, входившие в Союз еврейских культурных объединений рейха, общины еврейских синагог, еврейские школы, еврейские дома учения, еврейские ассоциации и организации на территории Германского рейха, допущенные Рейхсминистерством внутренних дел, евреи негерманского гражданства». Этой группе лиц разрешалось приобретать только еврейскую литературу. На прочую «литературу, представляющую общий еврейский интерес, но написанную нееврейскими авторами», на «произведения еврейских авторов, опубликованные арийскими издательствами» и на ввоз еврейской литературы из-за границы в каждом отдельном случае требовалось получить разрешение спецуполномоченного. 48 еврейских книгораспространителей, еще существовавших в августе 1938 года, в результате погромов в ночь с 9 на 10 ноября к концу года были закрыты. В Палате оставались только те книготорговцы, которые в качестве евреев на четверть или вступивших в родство с евреями смогли получить спецразрешение.

Помимо еврейской розничной книготорговли и букинистики, под особое подозрение Палаты попадала разъездная и почтовая книготорговля, то есть продажа не в магазинах, а через представителей или рекламу в буклетах и газетах. Через основанный в апреле 1934 года Консультационный центр по разъездной книготорговле Палата получила точное представление об их коммерческой практике. Кроме того, 22 октября 1936 года был издан «Запрет на создание магазинов разъездной книготорговли и книги-почтой», чтобы управлять количеством занятых в этом секторе предприятий. Другой проблемной сферой торговли, с точки зрения Палаты, были вспомогательные и малые книготорговые предприятия. В феврале 1934 года в Палату принимались владельцы таких компаний, чей оборот от книжных магазинов составлял 50 % от общего годового оборота, но не превышал 10 000 рейхсмарок. После обособления Биржевого союза от Палаты, Союз книготорговцев Германского рейха составил «Основной список вспомогательных и малых предприятий». Обязанность подавать в BRB заявку на включение в этот список распространялась на все книготорговые точки, которые функционировали как зависимая часть розничного бизнеса, оборот которого от продажи книг составлял не менее 10 % от общего оборота. Однако все эти меры регулирования отнюдь не гарантировали, что книготорговцы действительно соблюдают распоряжения Палаты по ведению бизнеса. В апреле 1936 года в статье под заголовком «Реакционная книготорговля» Das Schwarze Korps критиковала тот факт, что «злонамерение до сих пор обнаруживается в широких кругах всей немецкой книготорговли, среди розничных магазинов и платных библиотек даже больше, чем в издательской среде». Хрестоматийные труды Гитлера и Розенберга, выставленные в витринах книжных магазинов, – «зачастую лишь политические фиговые листочки, которыми господа книготорговцы пытаются прикрыть свою откровенно реакционную позицию». Дескать, за немногочисленными сочинениями ведущих представителей нацистского государства «к сожалению, слишком часто громоздятся порождения либерального или однобоко конфессионального мышления, на публикацию которых до сих пор идут немецкие издатели». В статье предлагалось проверить книжные – а в особенности, букинистические – магазины на западе Берлина и в Лейпциге, центре книготорговли, чтобы выяснить, сколько «вредных и нежелательных» произведений, индексированных Палатой, там еще можно купить. За доносом последовали обыски в лейпцигских книжных магазинах и букинистических лавках весной 1936 года. Гестапо удалось «извлечь на свет» большое количество запрещенной литературы. В административном округе Кёнигсберг в мае 1936 года гестапо конфисковало около 3000 изданий в 63 книжных магазинах.

По результатам выборочных проверок было решено провести «тщательную ревизию всех книготорговых предприятий». С октября 1936 года по июнь 1937 года по всему рейху «молниеносно» прошли обыски примерно в 5000 книжных магазинов, букинистических лавок и платных библиотек. В административном округе Дюссельдорф отделение дюссельдорфской госполиции в сотрудничестве с главным западным отделением Службы безопасности провело с сентября до ноября 1936 года в общей сложности 38 операций. У 898 предприятий было конфисковано не менее 37 040 томов. В итоговом отчете для гестапы глава дюссельдорфского отделения госполиции сообщил, что книготорговцы в целом «удовлетворены», что «из их складов и магазинов была изъята подобная литература». Однако многие «сожалели», что им «не удалось получить список [вредной и нежелательной литературы], чтобы сразу после получения заказов от населения знать, можно ли вообще приобретать данные книги». Отсутствие информации из списка неоднократно приводилось в качестве оправдания относительно большого количества запрещенных книг, обнаруженных в магазинах. В административном округе Кобленц в октябре 1936 года агенты местного подразделения СБ и сотрудники отделения госполиции «планомерно и молниеносно» обыскали в общей сложности 61 книжный магазин и библиотеку. Здесь также было изъято значительное количество запрещенной литературы. Обзоры запрещенной литературы, конфискованной у книготорговцев в двух административных округах, гестапа направила в Палату «с просьбой принять необходимые по их усмотрению меры». Затем Палата вынесла многочисленным книготорговцам предупреждения и дисциплинарные взыскания.

Общее число порядка 300 000 конфискованных и изъятых произведений показалось национал-социалистическим литературным функционерам «неожиданно высоким», учитывая, что прошло уже больше трех лет после «внутренней и внешней реорганизации немецкой литературы». В качестве причин удручающего итога в Общем докладе назывались политическая несостоятельность отдельных книготорговцев и их преимущественно экономическая ориентированность, секретность «Списка 1 вредной и нежелательной литературы», реклама «нежелательных произведений, авторов и издателей» в специализированных журналах, таких как Börsenblatt, или в каталогах и библиографических указателях, а также «недостаточную литературную подготовленность» офицеров гестапо, которые использовали «технику обыска, недостаточно приспособленную к лабиринтам книготорговых предприятий». С большим непониманием отмечалось, что даже у назначенных BRB старост «приходилось проводить особенно масштабные конфискации, так как в своем служебном положении они, очевидно, чувствовали себя в безопасности от обысков». Среди конфискованных книг были произведения эмигрировавших и еврейских авторов, марксистская и конфессиональная литература, произведения, направленные против национал-социализма, «бульварщина и грязь», порнографические изображения.

Главное управление СБ считало, что запрещенная литература уже «большей частью изъята из книжной торговли». Однако «периодические обыски» все еще полагались необходимыми, поскольку «книжная торговля, в первую очередь букинистическая, неоднократно наводнялась большим количеством запрещенной литературы из частных библиотек» и поскольку «не было возможности постоянно информировать книжную торговлю о запрещенных книгах». Новая редакция Постановления Палаты «О вредной и нежелательной литературе» от 15 апреля 1940 года, по которой теперь запрещалось и хранение индексированной литературы, дала в руки гестапо и СБ дополнительную легитимацию для принятия мер против книжной торговли. «В свете последних событий» Палата в январе 1941 года опубликовала в Конфиденциальных ведомостях для Профассоциации книготорговли информацию для своих членов об их обязанности «предоставлять в распоряжение гестапо запрещенные и вредные книги или приводить их в негодность путем разрывания и хранить в обособленном помещении до тех пор, пока они не будут переданы для списания в макулатуру».

После начавшейся в 1941 году депортации еврейских граждан их личные библиотеки с большим количеством запрещенной литературы попали в букинистические магазины, особенно в крупных немецких городах. Поэтому весной 1942 года Палата предписала букинистам «немедленно отбраковать вредную и нежелательную марксистскую и еврейскую литературу» в своих книжных фондах, приобретенных, как правило, на аукционах, и либо списать ее в макулатуру, либо передать Немецкой библиотеке в Лейпциге. Продажа научной литературы еврейских или полуеврейских авторов, которая до конца 1942 года еще дозволялась при наличии спецразрешения, с 1943 года оказалась под полным запретом для книготорговцев и издателей. Однако для самого гестапо было практически невозможно контролировать, как розничная книготорговля и букинистика соблюдают это предписание, поскольку и у него не было «достаточно документов о том, кто, собственно, еврей или полукровка».

Несмотря на подробные инструкции, «просветительские» статьи в книготорговых журналах и политические тренинги, полностью прекратить продажу запрещенной литературы так и не удалось. Помимо большого количества законодательных регламентаций и специальных положений, это было связано, прежде всего, с ощутимым начиная с 1941 года несоответствием между возросшим спросом и сократившимся предложением. В начале мая 1942 года в Börsenblatt Палата сетовала, что «обусловленный войной дефицит нового материала для чтения» побуждает книготорговцев «то и дело обращаться к нераспроданным, устаревшим и отчасти низкосортным книжным запасам, дабы удовлетворить желания покупателей». Обращаясь в первую очередь к представителям розничной и антикварной книготорговли, Йост предостерегал: «Кто пользуется военной конъюнктурой, чтобы распространять бесполезный залежалый товар или политически нежелательные книги, тот нарушает свой профессиональный долг и будет привлечен к ответственности». Тем не менее, в Конфиденциальных ведомостях для Профассоциации издательского дела от 20 июня 1944 года, ссылаясь на «многочисленные имеющиеся» доклады, в очередной раз высказывалось недовольство тем, что розничные книжные магазины, а в особенности букинистические, «все чаще предлагают пережиточную, давно устаревшую, политически и мировоззренчески сомнительную литературу».

Наряду с Домашней немецкой библиотекой и Книжного объединения Гутенберга в тройку крупных книжных сообществ входило Немецкое книжное сообщество, основанное в Берлине в 1924 году. В экспертном заключении, подготовленном Содружеством книжных сообществ в Рейхспалате письменности по заказу Рейхсминистерства пропаганды в июле 1934 года, число членов оценивалось в 156 000–200 000 человек. Общий оборот Немецкого книжного сообщества в 1934 году составил около 4 млн рейхсмарок. К этому добавились доходы в размере около 120 000 рейхсмарок, полученные отделом закупки книг от продаж в пяти магазинах в Берлине, Франкфурте-на-Майне, Гамбурге и Дрездене, и около 50 000 рейхсмарок от отдела книги – почтой. Владельцем компании был Пауль Леонхард. После его смерти все акции перешли к вдове Эрне, поэтому в 1933 году Немецкое книжное сообщество считалось «арийским» предприятием. В том же году в наблюдательный совет были назначены два члена НСДАП: писатель К. М. Кён, занявший также пост председателя, и Вильгельм Баур (до сентября 1936 года). Несмотря на то что Немецкое книжное сообщество можно было считать «прошедшим гляйхшальтунг», в 1936 году Палата все еще сомневалась в идеологической надежности многолетних руководителей Генриха Зимера и Пауля Гютцлаффа. Недоверие подпитывала информация из Экономического управления немецкой книготорговли, которое в данном случае также оказалось орудием органов цензуры. В Палату неоднократно сообщали о запрещенных наименованиях – к примеру, о книгах Томаса Манна, Валериу Марку, Георга Форстера и подборке «Немецкие новеллы» с текстом Стефана Цвейга, – которые были доставлены за границу Немецким книжным сообществом и рассчитаны в рамках компенсационного книжного экспорта. Однако Палата была вынуждена согласиться с мнением двух управляющих, что, учитывая общее количество около 1,5 млн ежегодно экспортируемых книг, речь шла о «случайных организационных ошибках». Кроме того, в письме от 22 апреля 1937 года руководство компании предложило во всех нюансах показать Палате «меры предосторожности, принятые нами в отношении вредных и нежелательных произведений в наших помещениях», а также представить протокол, составленный по результатам уже проведенной гестапо проверки книжного склада и каталогов в Берлине. В 1940 году «Немецкое книжное сообщество» было объединено с C. A. Koch’s Verlag под руководством Эриха Земрау и Густава Энда.

После реорганизации имущественных отношений и предлагаемых программ Палата во время войны начала все чаще вмешиваться в работу книжных сообществ. Изданное в конце сентября 1940 года распоряжение ставило создание новых книжных сообществ или их присоединение к существующим книготорговым предприятиям в прямую зависимость от одобрения президента Палаты. Книжные сообщества могли распространять лицензированные издания только через год после выхода оригинального издания. «Одновременный выход произведения» в издательстве и в книжном сообществе допускался при условии, что книги, предлагаемые книжными сообществами, будут отличаться от оригинальных изданий переплетом. 1 августа 1941 года всем книжным сообществам запретили принимать новых членов. Хотя реклама внутри страны была полностью запрещена, Книготорговая группа по соображениям пропаганды настоятельно рекомендовала управляющим книжных сообществ активизировать рекламу за рубежом. С 1942 года книжным сообществам разрешалось поставлять своим членам только 50 % книг, оговоренных в договоре как полагающиеся. От этих ограничений освобождались только иностранные члены. Такова была реакция Палаты на обусловленный войной дефицит издательского производства. По сути, государственные меры регулирования обеспечивали прежде всего доли участия Домашней немецкой библиотеки и Книжного объединения Гутенберга в высококонкурентном книжном рынке, то есть тех книжных сообществ, которыми владела партия.

2.5 Регулирование деятельности платных библиотек

Отношение национал-социалистической литературной бюрократии к платным библиотекам определялось, с одной стороны, знанием о том, что современная арендная книготорговля способна привлечь более широкий круг читателей, чем розничная. Мировой экономический кризис даже обострил эту конкуренцию, сокращение покупательной способности населения привело к настоящему буму новых учреждений, и все больше людей предпочитали недорогую выдачу книг на дом. Государственная литературная бюрократия хотела извлечь из этого выгоду, используя платные библиотеки для просвещения населения в духе национал-социализма. С другой стороны, арендная книготорговля вызывала большие подозрения, касавшиеся как профессиональных навыков владельцев библиотек и экономической жизнеспособности их предприятий, так и ассортимента книг, которые можно было взять на дом.

В начале 1934 года Палата наложила запрет на учреждение новых платных библиотек, который постоянно продлевался до 1945 года. Он препятствовал расширению этой книготорговой отрасли и облегчал Палате учет профсословия. В феврале 1934 года Палата издала «Типовые правила для занятия библиотечной коммерцией». Согласно этим правилам, платные библиотеки «как правило» могли работать только в качестве индивидуальных предприятий. Всем владельцам библиотек и их сотрудникам надлежало быть членами Палаты. Библиотечная коммерция могла располагаться только «в магазинах или иных закрытых, пригодных к этой деятельности помещениях», «но не в передних, коридорах, на улицах, дорогах и т. д. или на открытых стоянках». Регламентировался даже порядок закупок: новые поступления можно было приобретать только через издательства или промежуточную книжную торговлю. В мае 1934 года Профассоциация платных библиотек огласила членский список с названиями и адресами компаний, допущенных к библиотечной коммерции. Издательствам, крупным книжным магазинам, оптовым книжным складам или комиссионерам больше нельзя было снабжать компании, не включенные в этот перечень или в «Адресную книгу немецкой книготорговли». Чтобы можно было проверять соблюдение этого предписания, компании, уполномоченные снабжать платные библиотеки книгами, должны были направлять список клиентов в Профассоциацию платных библиотек. Эти меры благоприятствовали также выявлению управляемых евреями платных библиотек, 14 из которых полиция по указанию Палаты закрыла к 1937 году. Еще одно распоряжение от мая 1934 года ввело для каждого владельца библиотеки минимальную абонементную плату, о которой договаривались представители платных библиотек и старосты Профассоциации.

В середине сентября 1934 года Висман в качестве вице-президента Рейхспалаты письменности предложил Геббельсу провести комплексную «чистку библиотечной коммерции», в которую следовало включить следующие фонды: «еще наличествующие» в платных библиотеках запрещенные и конфискованные книги; книги, которые «не запрещены и не конфискованы, но должны быть названы нежелательными и поэтому, на основании списка, который я некоторое время назад представил герру министру, уже вытеснены из книжной торговли без участия полиции»; большое количество «литературных поделок, которые не запрещены или конфискованы, не включены в список нежелательной литературы, но по своему содержанию […] настолько заурядны и никчемны, что также должны быть вытеснены из книжной торговли». В отношении первых двух групп фондов Висман еще в начале августа 1934 года отдал в Книжное рейхсуправление Профассоциации платных библиотек поручение о проведении «акции чистки». После одобрения Геббельса к работе приступил недавно созданный Центр надзора за платными библиотеками. Вначале он потребовал от всех платных библиотек прислать списки их книжного фонда, полноту которых следовало подтвердить заявлением, равносильным данному под присягой. В октябре 1934 года шесть редакторов приступили к тщательному изучению списков. По завершению проверки арендные книготорговцы получили уведомление о книгах, которые надлежало немедленно изъять из фонда и к установленной дате вернуть в центры, созданные координационными комитетами Профассоциации платных библиотек.

В начале 1935 года 3875 из примерно 5000 платных библиотек Германии представили в Центр надзора книжные перечни, 3290 из которых уже были обработаны. В одном только Берлинском округе, где в акцию было включено 994 компании арендной книготорговли, на 950 предприятиях к тому времени было зарегистрировано около 28 000 нежелательных книг, 23 170 из которых были сданы. Однако Конрад фон Хойдук, берлинский окружной староста Профассоциации платных библиотек и – как владелец библиотеки и книжного магазина Vineta – лично заинтересованное лицо, в развернутом меморандуме от декабря 1934 года высказал ряд серьезных сомнений по поводу «чистки». К примеру, индексация произведений Вальдемара Бонзельса, Бруно Франка, Георга Германа, Александра Лернет-Холениа, Якоба Вассермана, Ромена Роллана и других «вызвала непонимание у всех без исключения платных библиотек», поскольку книги этих авторов – «мировая литература, которая по стилю и содержанию никак не способна навредить сегодняшнему государству, не представляет собой китч и не запрещена на территории Германского рейха». Тысячи экземпляров этих книг имелись также в частных библиотеках, их по-прежнему можно было купить в книжных магазинах и букинистических лавках или взять в народных библиотеках. Фон Хойдук делал вывод, что действия Палаты были «юридически необоснованной мерой, принижавшей арендную книготорговлю и ставившей ее в особо унизительное положение». Кроме того, окружной староста и владелец платной библиотеки раскритиковал обязательство вернуть отбракованные книги. Это распоряжение было единодушно «воспринято как незаконное посягательство на частную собственность и нарушение закона». Оно затрагивает ремесло, «представители которого, преодолевая тяжелейшие экономические трудности, всегда шли на большие личные жертвы, чтобы приобрести книги, необходимые для их библиотек».

Однако государственная литературная бюрократия проигнорировала эту резкую критику и не отреагировала на предложение фон Хойдука возместить стоимость конфискованных книг в размере 30 % от розничной цены или выдать ваучеры на закупку новых книг. Распоряжением от 6 апреля 1935 года Палата дополнительно подтвердила миссию Центра надзора в плане очистки платных библиотек от нежелательной литературы и его полномочия «направлять официальные запросы владельцам платных библиотек», в частности, на возврат отбракованных книг. Более того, оправдались высказанные фон Хойдуком опасения многих арендных книготорговцев, «что одной этой мерой дело не ограничится, но что в любой момент могут быть приняты аналогичные дальнейшие меры». Платные библиотеки также пострадали от вышеупомянутых обысков со стороны госполиции и Службы безопасности 1936 года. Отделение госполиции по административному округу Дюссельдорф лаконично заявило в итоговом отчете, что акции в этих магазинах прошли «совершенно гладко». В административном округе Кобленц обыски прошли в 18 платных библиотеках. Даже гау-консультант, содержавший в Кобленце Новую современную платную библиотеку, получил от Палаты предупреждение из-за выдачи вредной и нежелательной литературы. В июне 1940 года через Конфиденциальные ведомости для Профассоциации платных библиотек арендным книготорговцам вновь напомнили об их «обязанности» проверять списки их фондов на наличие «запрещенной и нежелательной литературы». В случае сомнений и если список проверялся «уже давно», рекомендовалось направлять копию списков книжного фонда в Агитационно-консультационное управление по немецкой письменности на перепроверку. Годом позже арендных книготорговцев конфиденциально проинструктировали о том, что книги, внесенные в «Список печатной продукции, непригодной для молодежи и библиотек», также необходимо передавать в гестапо или списывать в макулатуру. Платным библиотекам, допущенным к продаже книг, по крайней мере, еще предоставили возможность продать эту печатную продукцию или хранить ее вне торговых помещений.