Войти в систему
Войти с помощью соц. сетей:
Законодательство культурной палаты обязало каждого писателя подавать заявление о вступлении в Рейхспалату письменности. Согласно юридическому комментарию от 1934 года, не выполнивший это обязательство «выносит себя за рамки профессионального представительства, лишаясь условия для дальнейшего занятия профессией». «Право на занятие профессией» отзывалось в случае отказа в приеме или «прекращения членства». Однако президенты палат могли принимать решение об отказе в приеме или исключении члена из-за недостаточной «благонадежности и пригодности» лишь «от случая к случаю» и «с учетом особых обстоятельств». Поскольку по внешнеполитическим и экономическим соображениям в Закон «О культурной палате» не был включен «арийский параграф», в Рейхспалате письменности изначально царила неопределенность, как решать деликатный вопрос о еврейских писателях. Вице-президент Висман был готов идти жестким курсом. Гримм же, как следует из письма президенту палаты Блунку от 18 ноября 1933 года, хоть и придерживался мнения, что «в будущем и, по крайней мере, на какое-то время следует исключать всякого очередного еврея, что попробует навязаться», но все же выступал за то, чтобы допустить и оставить в палате «евреев, успевших зарекомендовать себя на писательском поприще и ничем себя не скомпрометировавших». Блунк, со своей стороны, хотел «любой ценой избежать несправедливого отношения к еврейским согражданам, которые отличились на войне, твердо стояли на стороне нашего государства и не принимали участия в пропаганде деградации, – лучше постараться […] изолировать молодых, что напирают в обход этого обстоятельства».
В начале декабря 1933 года RDS представил Палате первый расширенный список писателей, которым следовало отказать в приеме. Заявителями были авторы, которых RDS отклонил «из-за прежней нигилистической или откровенно деструктивной деятельности, но которые не последовали за эмигрантским эшелоном в марте этого года, а остались в рейхе и готовы сегодня проявить преданность новому государству, как того требует декларация о приеме». Таким «основаниям для мягкого суждения» Блунк все же противопоставил «ответственность за поддержание нашей репутации и воспитание в себе высочайшего долга перед общим благом». Президент палаты прекрасно осознавал последствия отказа в приеме: «Отказ означает вынужденную эмиграцию или же экономический и моральный остракизм, а в большинстве случаев – уничтожение гражданского существования». Решение по 57 «делам» было принято на заседании Президентского совета Палаты 16 января 1934 года. Гримм предложил, чтобы авторов, которые «в прошлом занимали не национальную и не самую комплиментарную для репутации немецкой письменности позицию, включить лишь в предварительный список, а об их окончательном приеме в RDS решить в зависимости от их дальнейшего поведения в течение года». Такой порядок был применен сразу к 32 писателям. Возможность «испытательного срока» предоставили даже Эриху Кестнеру. На год ему разрешили «в порядке эксперимента» писать под псевдонимом Бертольд Бюргер. То же было сделано в случае писавшей для издательства Rowohlt Маши Калеко и ряда других неарийских писателей. В отношении же Альфреда Дёблина президентский совет единодушно высказался против, тот не захотел подписать содержащееся в декларации обязательство «всегда выступать за немецкую письменность в духе национального движения».
На заседании Рейхспалаты культуры в Рейхсминистерстве пропаганды в феврале 1934 года президенты и президентские советы отдельных палат получили от своего верховного начальника основополагающие инструкции по решению неарийского вопроса. Геббельс сетовал, что евреи, которых постепенно вытеснили из других профессий, из-за отсутствия «арийского параграфа» ищут новую возможность задействовать себя в культурной жизни. Он тоже не видел юридической возможности ввести арийский параграф в Рейхспалату культуры и в связанные с ней объединения, но все же рекомендовал палатам ограничительно применять § 10 Первого распоряжения о порядке исполнения Закона «О Рейхспалате культуры». По мнению Геббельса, если кто-то представлялся неблагонадежным или непригодным, ему можно было отказать в членстве в объединениях, а евреев он в принципе называл непригодными для управления культурными ценностями Германии. Такая новая интерпретация, противоречившая предыдущему толкованию закона о палатах, а также не согласовывавшаяся с указанием руководства Рейхспалаты культуры от конца 1933 года о полном исключении вопроса о «расовой принадлежности» из бланков заявлений на вступление в профессиональные объединения, запустила усиленный процесс отбора. На заседании административного совета Рейхспалаты письменности 7 марта 1934 года Блунк неожиданно заявил, что с самого начала опасался «еврейского засилья в RDS» и намеревался «принимать в RDS евреев в количестве не более 5 % от общего числа членов». Согласно речи президента Рейхспалаты культуры, следует «строго следить за тем, чтобы, по крайней мере в отношении самих творческих работников, не допустить большего наплыва неарийцев в палаты и при необходимости принимать лишь активных ветеранов войны или особо заслуженных людей». Таким образом, новые директивы палаты предусматривали, что в RDS могут быть приняты только евреи, способные доказать свой «статус фронтовика или, в случае женской особы, вдовы войны». Исключения следовало делать и для пожилых людей, уже не способных освоить новую профессию.
В 1934 году 428 еврейских писателей все еще оставались членами Рейхспалаты письменности. Активно исключать их начали во второй половине года. Участие в Первой мировой войне в качестве «фронтовика» теперь полагалось подтверждать официально заверенными свидетельствами. Но уже в 1935 году исключения проводились без учета национальных заслуг, литературных качеств или социальных трудностей. К примеру, 54-летний писатель и журналист Пауль Ландау, за которого Гримм ратовал из-за «его хорошего немецкого прошлого», 7 марта 1935 года получил следующее уведомление от Палаты: «Ввиду огромного значения духовного и культурно-творческого труда для жизни и будущего немецкого народа, несомненно, лишь те лица пригодны для занятия такой деятельностью в Германии, которые принадлежат к немецкому народу не только через гражданство, но и через глубокую связь рода и крови. Лишь тот, кто, исходя из расовой общности, чувствует сопряженность со своим народом и долг перед ним, вправе брать на себя ответственность оказывать влияние на внутреннюю жизнь нации трудом столь глубоким и судьбоносным, какой представляет из себя интеллектуальное и культурное творчество. В силу вашего качества неарийца вы не в силах чувствовать и осознавать такой долг». Связанная с этим невозможность дальнейшего существования в Германии вынудила Ландау эмигрировать в Палестину.
Ханс Густав Эльзас, 1894 года рождения, известный как Фриц Эльзас, 11 августа 1914 года записался в добровольцы. С сентября он служил на Западном фронте, получил звание унтер-офицера и лейтенанта в резерве, а в июле 1917 года был тяжело ранен, из-за чего вернулся домой. Постоянный паралич правой ноги сильно ограничивал его адвокатскую деятельность в Штутгарте. Поэтому Эльзас также зарабатывал на жизнь литературным творчеством, издаваясь под псевдонимом Хельмут Гаупп-Тургис. Газета Westfälische Nachrichten даже провозгласила его «швабским Бальзаком» за роман «Мещанин», вышедший в Propyläen Verlag в 1934 году. Заявление Эльзаса о приеме в Союз писателей рейха, поданное 14 февраля 1934 года, было сначала отклонено в июле, но затем одобрено в знак признания его заслуг в Первой мировой войне и из соображений пользы для внешней политики. Однако 9 марта 1935 года Эльзас получил из Палаты такое же уведомление об исключении, которое, с учетом его заслуг перед немецкой нацией, трудно было воспринять иначе как насмешку. По просьбе Эльзаса Георг Шмюкле, региональный руководитель Рейхспалаты письменности и культурный смотритель в гау Вюртемберг-Гогенцоллерн, написал президенту палаты «Плунку» подчеркнуто «частное» письмо, в котором передавал на его «усмотрение, не требуют ли интересы рейха пересмотреть данное дело». Однако, как и в других случаях, Блунк ничего не предпринял, так что исключение осталось окончательным, а Эльзас в 1936 году вместе с семьей эмигрировал в Бразилию.
В марте 1935 года были также исключены Юлиус Баб, Людвиг Фульда, Генрих Галеен, Мартин Гумперт, Вилли Хаас, Франц Хессель, Георг Хиршфельд, Маша Калеко, Рудольф Кайзер, Ганс Кейльзон, Макс Мор, Ганс Натонек, Макс Осборн, Якоб Пикард, Курт Пинтус, Ойген Розеншток-Хюсси, Алиса Заломон, Генрих Шпиро, Макс Тау и ряд других еврейских писателей. Альфред Момберт, при приеме в RDS указавший президента Палаты Блунка в качестве одного из своих «поручителей», оказался одним из последних еврейских писателей, остававшихся в Палате, и был исключен 18 октября 1935 года. Ганс Барон, Оскар Би, Эрнст Бласс, Мартин Бубер, Эрих Айк, Людвиг Фейхтвангер, Артур Гольдшмидт, Курт Хиллер, Фердинанд Лион, Рудольф Лотар, Феликс Зальтен, Ганс Йоахим Шопс, Эдгар Штерн-Рубарт, Теодор Визенгрунд (Адорно), Карл Вольфскель и другие заявители получили отказ в приеме в Палату.
В конце мая 1935 года Висман доложил Геббельсу, что число еврейских писателей в Палате сократилось до пяти. Однако в связи с принятием Закона «О гражданах рейха» от 15 сентября 1935 года вопрос о членстве неарийцев пришлось поднимать заново. Согласно положениям Первого постановления к Закону «О гражданах рейха», изданного Рейхсминистерством внутренних дел 14 ноября 1935 года, около 300 000 человек по всему рейху были отнесены к евреям и около 750 000 человек – к еврейско-немецким полукровкам 1-й и 2-й степени. Однако прошло еще шесть месяцев, прежде чем Рейхсминистерство пропаганды приступило к реализации новой правовой ситуации. В циркуляре от 29 апреля 1936 года Хинкель сообщил администрациям палат, что к 15 мая следует исключить из всех отдельных палат всех евреев, евреев на три четверти, на половину и на четверть, а также всех, состоящих в браке с евреями и евреями на три четверти, на половину и на четверть. Впрочем, соблюсти такой амбициозный график было невозможно хотя бы потому, что недоукомплектованная Рейхспалата письменности была перегружена перепроверкой свидетельств об арийском происхождении, которые должны были представлять все члены палаты. Проблемы усугублялись необходимостью интегрировать в палату 1958 писателей из Австрии, которые должны были подать заявление о приеме в палату после аншлюса в марте 1938 года. Наконец, в начале 1939 года Геббельс сам изменил требования в Рабочих инструкциях для Рейхспалаты культуры. Хотя «евреи по определению Нюрнбергских законов» по-прежнему исключались, полуевреи или состоявшие в браке с евреями могли оставаться членами палаты в отдельных случаях на основании спецразрешения Геббельса. Евреи на четверть или состоявшие в браке с полуевреями подлежали исключению, только если они «совершили преступления против государства или национал-социализма или иным способом доказали, что питают склонность к иудаизму».
В марте 1937 года 1232 неарийских писателя были исключены из Палаты или получили отказ в приеме. Такая же участь постигла 17 еврейско-немецких полукровок, включая Элизабет Ланггессер, и 21 писателя, вступившего в родство с евреем. В то же время шесть «полноеврейских» писателей продолжали числиться членами Палаты, поскольку, будучи жителями Верхней Силезии, они до конца июля 1937 года были освобождены от правовой дискриминации в соответствии с гарантированным Лигой Наций Германо-польским соглашением о защите меньшинств от 15 мая 1922 года. Еще 17 писателей, классифицированных как полукровки 1-й и 2-й степени или состоявшие в браке с евреями, остались в Палате, поскольку получили спецразрешение, которое, однако, могло быть отозвано в любой момент. К сентябрю 1938 года число таких спецразрешений возросло до 34. Список Палаты включал такие известные имена, как Штефан Андрес, женатый на полуеврейке и в 1937 году уехавший в итальянский Позитано, Вернер Бергенгрюн, состоявший в браке с еврейкой на три четверти, Элизабет Даутендай (еврейка на четверть) и Карл Рознер (полуеврей), а также Йозеф Винклер, женатый на еврейке. Йохена Клеппера, также женатого на еврейке, лишь большой успех романа «Отец» спас от запрета на профессию. Исключение из Палаты, наложенное 25 марта 1937 года, было отменено 16 августа после апелляции писателя, которому было выдано спецразрешение. Однако с этого времени Клеппер должен был представлять рукописи в Палату, а с апреля 1938 года – в Литотдел Рейхсминистерства пропаганды для одобрения. Вильгельм Хаузенштайн был исключен из Рейхспалаты письменности 24 ноября 1936 года, однако решением министра ему было разрешено остаться членом Рейхспалаты печати, несмотря на «полноеврейскую» жену. Это позволяло Хаузенштайну не только продолжать работать ответственным редактором женского и литературного приложения к Frankfurter Zeitung, но и публиковать свои книги в Societäts-Verlag. Срок действия «спецразрешения» Отто Зура, ограниченный 31 декабря 1939 года, в начале 1940 года был продлен «до дальнейшего уведомления», поскольку его «полноеврейская» жена хотела эмигрировать летом того же года. Популярные книги Клары Вибиг, которая была замужем за издателем Фридрихом Теодором Коном, могли продолжать выходить в Deutsche Verlags-Anstalt и Paul Franke Verlag с допущения Палаты и Рейхсминистерства пропаганды. Однако стать постоянным членом Палаты ей разрешили только после смерти мужа в июне 1936 года.
Выдача спецразрешений лишь прикрывала принципиально антисемитскую процедуру допуска к профессиональной деятельности со стороны Палаты. С августа 1940 по апрель 1941 года были исключены в общей сложности 24 писателя, относившиеся к категории евреев на три четверти, на половину и на четверть или состояли в браке с евреями или полуевреями. Рудольфа Брунграбера эта участь постигла в мае 1941 года, он не захотел разлучаться с «полуеврейской» женой и их детьми. «Гротескным образом», как сообщил Генрих Мария Ледиг озадаченному причиной исключения Гансу Фалладе, бестселлер Брунграбера «Опиумная война», вышедший в Rowohlt Verlag в 1939 году, был по инициативе Министерства пропаганды в то же самое время включен в серию «Немецкий Таухниц», предназначенную для публикации за рубежом. Самоубийство Клеппера и его семьи в декабре 1941 года также свидетельствует об угнетенных условиях жизни и работы группы людей, пострадавших от еврейской политики национал-социалистов. В случае с «полными» евреями пределы тактических уступок были достигнуты гораздо раньше. Эгон Фридель покончил с собой после аншлюса Австрии 16 марта 1938 года. Его трехтомная «История культуры Нового времени», изданная в 1927–1931 годах издательством C. H. Beck и ставшая бестселлером, в 1937 году была внесена в Список вредной и нежелательной литературы. После того, как продажа за границу, изначально одобренная Рейхспалатой письменности, провалилась, весной 1938 года остававшиеся на складе 2000 экземпляров были «окончательно уничтожены» по требованию гестапо.
У Людвига Фульды, в 1933 году исключенного из Секции поэзии, а в 1935 году – из Рейхспалаты письменности, летом 1938 года заблокировали 25 % активов, в сентябре у него забрали загранпаспорт, после ноябрьского погрома на него наложили штраф за еврейство, а 1 января 1939 года навязали ему дополнительное имя «Исраэль». После того как эмиграция Фульды к сыну Карлу Герману, с 1936 года проживавшему в США, провалилась, некогда высоко ценимый на национальном и международном уровне писатель 30 марта 1939 года в полном отчаянии покончил с собой. В октябре 1941 года Петер Зуркамп в письме Йосту указал на «невозможную ситуацию», когда «с одной стороны, существует архив Демеля, принадлежащий городу Гамбургу, улица Рихарда Демеля в Бланкенезе и дом Демеля», а с другой стороны, его 72-летняя вдова из-за расовых законов «должна носить желтую звезду». Просьба издателя к президенту Палаты, лично ценившему работы Демеля, ходатайствовать перед своим другом Гиммлером об исключительном разрешении, похоже, осталась неуслышанной. Ида Демель, активно писавшая сама, но с 1935 года вынужденная ограничиться заботой о литературном наследстве мужа, который умер в 1920 году, а в марте 1941 года лишенная и этой возможности, скончалась от передозировки снотворного 29 сентября 1942 года. Когда в феврале 1941 года Рудольф Панвиц ходатайствовал перед Йостом и Блунком за 69-летнего Альфреда Момберта, с октября 1940 года содержавшегося во французском концлагере Гюрс, исполнительный директор Иде написал на полях служебной записки: «Для евреев мы принципиально ничего не делаем. Вторая фаза этой войны (Англия + США) – это еврейская война!» По крайней мере, Ганс Каросса остался верен своему уважаемому коллеге-писателю. Сначала он обратился к Шульте Штратхаусу, а затем в письме лично к Геббельсу «так настойчиво, как это сегодня возможно», с просьбой позволить Момберту уехать в Швейцарию. В конечном счете это свершилось лишь благодаря 30 000 франков, которые выплатил Ганс Райнхарт, состоятельный друг Момберта в Швейцарии.
В отличие от еврейских писателей, в отношении тех, кому было отказано по политическим причинам, решения принимались в каждом индивидуальном случае. По указанию руководства Рейхспалаты культуры RDS в начале 1934 года пришлось даже исключить из анкет вопрос о прежней политической принадлежности кандидата, чтобы за рубежом «не создалось впечатление, будто политические убеждения инакомыслящих в Третьем рейхе наказываются отказом в приеме в Палату». Однако это никак не повлияло на «проверку на убеждения», с которой начинался каждый прием. С апреля 1938 года неотъемлемой частью процедуры приема стал запрос в соответствующее гау-руководство НСДАП на получение «справки о политической благонадежности» писателя. Раньше к гау-руководству обращались только в том случае, если анкета, которую заполнял каждый писатель перед приемом, выявляла «сомнения в политической благонадежности». Экспертные заключения от гестапо обычно запрашивались, если партийная экспертиза выносила отрицательное решение, требовалось спецразрешение или планировалось исключение члена. В случае отказа в политической благонадежности Палата предписывала соответствующим ведомствам точно указывать «причины (факты со ссылкой на время и доказательства)». Это позволяло Палате «предъявить и, в случае оспаривания, доказать обвиняемому обоснования для отказа, а также, например, включить эти обоснования в выносимое решение об исключении».
Предполагалось, что такое предписание предотвратит опрометчивые заключения и защитит решение Палаты от апелляций к президенту Рейхспалаты письменности. На практике оно, с одной стороны, позволяло и поощряло гестапо и Службу безопасности включать весь круг лиц, занимающихся писательской деятельностью, в свои полномочия по надзору, а руководствам гау, округов и местным группам НСДАП – наводить справки о поведении писателей, проживающих в зоне их ответственности. С другой стороны, Закон «О культурной палате», ставивший отказ в приеме или исключение в зависимость от надежных доказательств отсутствия «благонадежности и пригодности» и оставлявший пострадавшим возможность обжаловать решение, оказался эффективным защитным механизмом. Даже отрицательные политические заключения полицейских органов и партийных служб не всегда рассматривались гослитбюрократией в качестве решающего критерия для отказа в приеме в Палату. Учитывались также художественное качество, польза для пропаганды, служба в вермахте, политическая протекция или социальные последствия, вытекающие для писателя из запрета на профессию. В случае с Хедвиг Куртс-Малер, чьи бульварные бестселлеры публиковались еще со времен Вильгельма II, весной 1940 года руководство Палаты, несмотря на эстетические сомнения, приняло решение сохранить ее членство, полученное в 1933 году, поскольку руководствовалось не вопросами качества, а исключительно «фактами на основе правовых положений» Закона «О палате культуры». В октябре 1940 года Рейхсминистерство пропаганды с учетом военной ситуации настоятельно призвало президентов отдельных палат проявлять сдержанность при вынесении запретов на профессию. В случае каждого отельного решения надлежало проверить «можно ли избежать трудностей в интересах поддержания общего умонастроения».
Однако все это действовало только при условии, что спорный автор выступал в интересах нацистского государства или, по крайней мере, оставался политически незаметным. И даже тогда это относилось не ко всем. Такой знатный автор как Эрих Кестнер по истечении предоставленного ему годичного испытательного срока не был принят в Палату из-за политических взглядов и эстетической приверженности Веймарской республике. В 1935 году все его произведения были запрещены, а в 1936 году распространение его книг, изданных за рубежом, было подавлено и в Германии. Когда в январе 1939 года он вновь обратился в Палату, заявление отклонили из-за недостаточной политической благонадежности. Однако это не помешало Рейхсминистерству пропаганды в июле 1942 года выдать подвергнутому остракизму автору спецразрешение на написание сценария к «Мюнхгаузену», представительскому цветному фильму к 25-летию кинокомпании Ufa. Однако в декабре 1942 года по указанию Гитлера Геббельс лично запретил ему любую дальнейшую деятельность в сфере культуры.
От гитлеровского запрета на профессию пострадали и «бывшие литераторы-пораженцы» Эрнст Глэзер и Арнольт Броннен. Во времена Веймарской республики правые возненавидели Глэзера за пацифистскую автобиографию «Год рождения 1902» и верность КПГ. После 1933 года все его сочинения были запрещены. Тем не менее, после возвращения из швейцарской эмиграции в мае 1939 года он получил от Литотдела Рейхсминистерства пропаганды разрешение печатать художественные произведения в прессе. Впрочем, это разрешение было связано с двумя условиями: тексты должны были публиковаться под псевдонимом Эрнст Тёпфер, а перед публикацией представляться в Литотдел для одобрения. За таким решением Геббельса крылось ожидание, что Глэзер напишет трилогию под названием «Возвращение домой», которая «стала бы высказыванием в защиту немецкого народа и против эмиграции». Хотя в феврале 1941 года гейдельбергский издатель Глэзера сообщил Палате, что автор «еще ничего не написал» из романа об эмиграции, в начале 1942 года «окончательное прояснение дела» было «отложено» до конца войны. Однако из-за «решения фюрера» Палата была вынуждена 27 января 1943 года поставить писателя в известность, что по «особым причинам» она вынуждена отозвать вынесенное ею «предварительное решение». После этого Глэзеру не разрешалось печататься ни в Германии, ни за рубежом.
Броннен, бывший соратник Брехта, с начала 1930-х годов активно участвовал в движении национал-социализма. Тем не менее, в 1934 году баварская политическая полиция запретила все его литературное творчество. Со стороны гослитбюрократии Броннен также встретил неодобрение. В 1939 году его причислили к «полуевреям» и исключили из Рейхспалаты письменности. Однако в ходе судебного спора в Берлинском земельном суде Броннену удалось доказать свое «арийское происхождение», и в июне 1941 года исключение из Палаты было отменено. С одобрения Геббельса международный отдел Рейхсминистерства пропаганды даже поручил писателю «в издании, предназначенном исключительно для иностранной рекламы, изобразить емкие портреты немецких поэтов с точки зрения их значения для зарождающейся Европы». После решения Гитлера Броннен остался в Палате, но на него был наложен «негласный запрет на работу».
В случае с Альбертом Даудистелем бывший фрайкоровец Штоффреген в январе 1934 года даже не рассматривал вопрос о том, чтобы принять его в возглавляемый им RDS, так как в 1918/19 годах писатель выступал за Баварскую советскую республику под руководством Курта Эйснера. Блунк, напротив, хотел дать коллеге еще один шанс, поскольку он «по сути придерживался мнения», что «мы на сословном фронте не хотим ставить политические убеждения выше [национал-социалистической] революции, если есть честная преданность новому государству». Однако, в данном случае «вопрос [был] все же более сложным», поэтому президент Палаты высказался за годичный испытательный срок. В очередной раз Блунк оказался не готов принять это решение под свою ответственность, тем более что «представители письменности» упрекали его в том, что Даудистель «до недавнего времени ожесточенно боролся с группами от правой литературы». Президент Палаты обратился за поддержкой к государственному комиссару Хинкелю. 9 апреля 1934 года он принял Даудистеля на личной аудиенции в Министерстве культуры Пруссии. То ли жалобы на безработицу и нищету возымели эффект, то ли готовность участвовать в жизни нацистского государства, которую он продемонстрировал вступлением в недавно созданный «Союз национальных писателей», – Хинкель добился того, чтобы писатель продолжил работать. 19 июня 1935 года Даудистель отправил ему в знак благодарности свой недавно опубликованный роман «Банановый крейсер», упомянул полученное от Рейхсминистерства обороны и от Палаты разрешение на публикацию рукописи нового романа «Пушечный король» и сообщил об осенней поездке в долину реки Наэ по приглашению общества «Сила через радость», о котором он должен и хочет написать репортаж для Arbeitsfront-Presse. Но всего этого так и не случилось: в том же году писатель эмигрировал в Чехословакию, а затем в Данию и Исландию.
В 1933 году были запрещены три книги Эдуарда Шмида, который еще с 1913 года начал писать под псевдонимом Казимир Эдшмид: «Шесть дул» (Kurt Wolff Verlag, 1915), «Спорт вокруг Гагали» (Zsolnay Verlag, 1928) и «Культурные люди, или Великие мира сего» (Zsolnay Verlag, 1931). В связи с этим 14 мая 1933 года писатель обратился к прусскому министру культуры Русту с возражением против того, чтобы «мое имя связывали с рядом авторов, чье враждебное и тлетворное отношение к Германии я всегда осуждал, от которых меня отделяет все мое чувство и чью ненависть и преследования мне приходилось постоянно терпеть, поскольку всегда, всем существом я был предан Германии и ее судьбе». «Глубокоуважаемый герр министр» должен быть «уверен, что у таких людей, как я, которые, не будучи связанными с какой-либо партией или схожим движением, по велению сердца стремились служить родине, нет иного желания, кроме как передать добрые пожелания новой великой Германии на ее пути». В августе 1933 года Эдшмид был принят в RDS, а затем и в Рейхспалату письменности, хотя в августе 1938 года гестапо по-прежнему причисляло его к «кругу писателей, чье творчество было написано в экспрессионистски-вычурном стиле и чья по-еврейски разлагающая манера отравляла немецкую литературу в послевоенный период». Все его произведения были «выдержаны в намеренно экспрессионистском, извращенном тоне» и «целиком и полностью» соответствовали «вкусу тех упадочных, по-еврейски снобистских кругов, которые определяли литературную жизнь в послевоенную Германию». Государственная полиция Дармштадта к тому же указала Рейхспалате письменности и отделу Хинкеля в Рейхсминистерстве пропаганды, что после прихода к власти национал-социалистов Эдшмид «судорожно пытался примкнуть к новой Германии». Администрация Палаты придерживалась несколько иной точки зрения. Альфред Рихард Майер, референт Писательской группы, подтвердил в служебной записке от 18 июля 1941 года, что среди национал-социалистов Эдшмид слыл «благородным коммунистом». И все же, сам имея экспрессионистское писательское прошлое, Майер зачел в пользу коллеги, что он «очевидно, значительно изменился после смены власти» и с 1933 года «больше не проявлял политической активности». Четыре книги Эдшмида об Италии, опубликованные в Societäts-Verlag с 1935 по 1941 год, референт Палаты аттестовал как «интеллектуально солидные».
Другие авторы левых или либеральных взглядов также продолжали работать в нацистском государстве. Карл Брёгер, член СДПГ с 1921 года, был интернирован в концлагерь Дахау с конца июня до начала сентября 1933 года. Тем не менее писатель смог без проблем стать членом Палаты. Вплоть до его смерти в 1944 году государственные и партийные литературные ведомства неоднократно использовали его на официальных мероприятиях, чтобы извлечь пользу из репутации «поэта рабочего класса» и продемонстрировать «великодушное» отношение нацистского государства к бывшим политическим оппонентам. Друг Эриха Кестнера Эрих Кнауф, с 1919 по 1928 год состоявший в СДПГ и писавший для социал-демократических газет и для Büchergilde Gutenberg, был принят в RDS. Он оставался членом Палаты даже после того, как в 1935 году был исключен из Рейхссоюза немецкой прессы, а три его книги, изданные Büchergilde Gutenberg в 1928–1931 годах, были включены в «список вредной и нежелательной литературы». Помимо основной работы на должности руководителя пресс-службы Terra Film-Kunst Кнауф занимался писательством, пока по доносу за «подрыв оборонной мощи и пособничество врагу» не был казнен в Бранденбургской тюрьме 2 мая 1944 года после того как его друг, иллюстратор и карикатурист Эрих Озер, опередил вынесение ему приговора Народным трибуналом Фрайслера за то же преступление, покончив с собой 6 апреля. Принятие в Палату Гюнтера Вайзенборна в декабре 1933 года вызвало абсолютное недоумение у Центрального управления духовного активизма в Рейхсминистерстве пропаганды: в 1931/32 годах писатель «стал известен как один из худших коммунистических подстрекателей в немецких университетах». Тем не менее вплоть до ареста в сентябре 1942 года Вайзенборн совершенно беспрепятственно работал для театра, кино и радио. Даже во время заключения ему – при явном попустительстве главы охранной полиции и СБ – разрешили сделать наброски к антианглийской драме «Марлборо» и к берлинской народной пьесе «Тидеманы». Вайзенборна исключили из Рейхспалаты письменности только 28 марта 1944 года. Аксель Эггебрехт, которого в 1933 году как бывшего члена КПГ и сотрудника еженедельника Weltbühne отправили во временный концентрационный лагерь Хайневальде, до 1945 года писал сценарии к фильмам. Для писателей речь шла о хорошо оплачиваемой работе – об этом свидетельствуют декларации о доходах, которые Эггебрехт, как и все члены КПГ, должен был ежегодно представлять в Палату. Согласно декларациям, в 1940 году он заработал 32 225 рейхсмарок, а в 1941 году – 45 438,50 рейхсмарок за показ художественных фильмов, для которых написал сценарии, в то время как за публикации книг в 1941 году он получил всего 655,89 рейхсмарок.
В случае с Герхартом Полем Палата добивалась исключения еще в 1936 году, поскольку все его работы были запрещены и Палата дала заключение о его «глубокой укорененности […] в политическом марксизме и в марксистско-философской системе взглядов». И хотя 15 февраля 1937 года глава Литотдела распорядился об исключении Поля, а Палата уже составила соответствующее решение, превентивная апелляция адвоката Поля привела к приостановке процедуры. На это никак не повлияло и замечание референта Палаты Мецнера, что «вся литературная политика не имеет смысла, если людей, убедительно доказавших свою неблагонадежность в соответствующей области, можно сегодня продавать немецкому народу точно так же, как и проявивших себя в борьбе». Вопреки этой точке зрения после дальнейшего подробного рассмотрения дела в феврале 1938 года директор Палаты счел исключение Поля «сомнительным». В течение пяти лет писатель «не совершал преступлений против государства с точки зрения законов Палаты культуры». К тому же его книга «Братья Вагеманы» снискала такой успех, который признала даже нацистская пресса. Таким образом «испытательный срок», предоставленный Полю Палатой в 1936 году, оказался успешно выдержанным. Однако, поскольку Литотдел настаивал на своем решении, 23 марта 1938 года президент Палаты исключил Поля, сославшись на то, что из-за его «политической и идеологической позиции до 1933 года» не мог ручаться за необходимую для члена Палаты благонадежность писателя. Однако досье Поля все еще не было закрыто. Весной 1939 года писатель воспользовался правом подать новое заявление о приеме. После того как ответственный региональный руководитель «очень ходатайствующим образом» высказался в пользу Поля, Литотдел также дал согласие.
«Если человек умеет писать, это еще не значит, что он политически благонадежен или с него можно брать пример. Данный случай отличается от дела Поля тем, что внешне Л. не представал в столь негативном свете». В докладной записке референта Палаты Мецнера от 1938 года речь шла о писателе Мартине Лузерке. Бывший руководитель Свободной школьной общины Викерсдорфа (1910–1924) и Школы на море на Юсте (1925–1934) занимался писательской деятельностью с 1910 года и был принят в Палату через RDS в декабре 1933 года. В подробном экспертном заключении Фриц Ранг из гестапы 7 апреля 1938 года указывал Палате на то, что основанное Лузерке на Юсте учебное заведение было «известно во всей Германии как марксистско-пацифистская школа» с «непропорционально высоким процентом еврейских школьников (от 17 до 27 %)». С 1914 по 1931 год Лузерке также состоял в масонской ложе в Заальфельде. Его политическая позиция до 1933 года была классифицирована как «либеральная», но теперь он «честно старается участвовать в просветительской работе национал-социализма». Его книги, опубликованные после прихода к власти национал-социалистов, также «нашли отклик у большинства партийных ведомств», а «Хаско, каперский роман» был даже удостоен литературной премии столицы рейха Берлина в 1935 году. Однако 2 февраля 1937 года писатель обратился к рейхсминистру Геббельсу с просьбой о личной защите от нападок нацистской прессы и из партийных ведомств из-за политических взглядов, которых он придерживался во времена Веймарской республики. Еще в апреле 1938 года представитель гауляйтера по вопросам культуры в гау Южный-Ганновер-Брауншвейг считал «недопустимым, чтобы такой человек, как Лузерке, был как-то связан с партией или партийными ведомствами». Литотдел Рейхсминистерства пропаганды также предписал Палате никаким образом не продвигать творчество или личность писателя, однако воздержался от исключения Лузерке.
Отто Бернхард Вендлер, с 1927 года директор народной школы и член городского совета от СДПГ в Бранденбурге, в 1933 году был уволен из школы, а его сочинения были запрещены за тремя исключениями. Заручившись поддержкой RDS, он попытался построить новую жизнь в качестве автора молодежной литературы. После того как Вендлер выделился также в амплуа киносценариста, соответствующее окружное руководство НСДАП в октябре 1939 года обратилось в руководство гау Марк-Бранденбург с просьбой «исключить писателя из дальнейшего публичного сотрудничества». Однако в Литотделе Рейхсминистерства пропаганды его хвалили как «дарование», которому следует дать возможность «реабилитировать себя путем положительных результатов труда». Когда в 1942 году Вендлеру предстояло участвовать в «Команде», пропагандистском фильме студии Ufa, партийная канцелярия повторно настояла на негативной оценке руководства гау. Главное литературное управление Розенберга даже направило запрос с просьбой «проверить, насколько оправдано дальнейшее членство Вендлера в Рейхспалате письменности». Подобная наглость была встречена примечательным комментарием референта Палаты Майера, дескать, партийная канцелярия очевидно хочет «заниматься цензурой». Поскольку после 1933 года молодежные книги Вендлера и его политические взгляды не вызывали никаких возражений, он рекомендовал «оставить это дело как есть». Тем не менее руководители всех кинокомпаний получили от Отдела кинематографии Рейхсминистерства пропаганды указание, согласно которому Вендлера «впредь не следует привлекать к производству политических фильмов». Однако ему разрешили продолжить писать сценарии к развлекательным лентам.
Помимо левых политических писателей проблемными считались и авторы с конфессиональной принадлежностью. На Петера Дёрфлера, которого Руст в 1934 году назначил членом литературной секции Прусской академии искусств, в 1936 году в Главном управлении СБ уже содержался большой «отягчающий» материал о его церковной деятельности. В июне 1940 года местная группа НСДАП по мюнхенскому району Герн признала католического духовника откровенным «противником движения»: на референдумах и выборах в рейхстаг он всегда голосовал «против». Поэтому руководство гау Мюнхен-Верхняя Бавария отказало ему в политической благонадежности. В июне 1940 года местная группа НСДАП по Мюнхен-Зольну зачла в пользу Вернера Бергенгрюна то, что при подобающем поводе он «вывешивает у себя на окне флаг со свастикой или всегда и охотно жертвует средства во время сборов». Однако ни он, ни его семья не состояли в НСДАП, не использовали «немецкое приветствие», не выписывали нацистских газет и вращались «в еврейских кругах». Поэтому его считали политически неблагонадежным. На возможность печатать художественные произведения это, впрочем, никак не повлияло. Осенью 1940 года Дитрих Бонхёффер обратился в Палату с просьбой выдать ему «справку об освобождении». В ходе инициированной Палатой проверки выяснилось, что пастор был открытым сторонником фронта Исповедующей церкви. «Ввиду его разлагающей народ деятельности» Рейхсминистерство по делам церкви 22 августа 1940 года наложило на него запрет публичных выступлений. В письме от 25 февраля 1941 года министерство просило Палату отклонить заявку Бонхёффера, «поскольку ему как ведущему члену не признаваемой государством нелегальной организации должно быть отказано в необходимой благонадежности». Палата удовлетворила эту просьбу 19 марта, что накладывало на Бонхеффёра и запрет на публикации.
Даже национал-консервативные и время от времени симпатизировавшие национал-социализму писатели вступали в конфликт с гослитбюрократией, если переступали установленные для них политические границы. Когда Эрнст Вихерт проявил солидарность с преследуемым по политическим мотивам Мартином Нимёллером и отказался принять участие в референдуме по «аншлюсу» Австрии, автора бестселлеров после нескольких часов домашнего обыска арестовали 6 мая 1938 года и семь недель держали в мюнхенской тюрьме. Затем по приказу Геббельса Вихерта на три месяца сослали в концлагерь Бухенвальд. 4 августа 1938 года в дневнике рейхсминистр пропаганды отметил: «Этот кусок дерьма хочет восстать против государства». А 30 августа, после беседы с Вихертом, Геббельс записал: «Из концлагеря мне доставили писателя Вихерта выслушать мою филиппику, которую он не забудет. Я не потерплю Исповедующего фронта в сфере, за которую отвечаю. Я нахожусь в лучшей форме, на духовном уровне он повержен. Последнее предупреждение! Здесь я не оставляю никаких сомнений. Злоумышленник в итоге весь сжался и лепечет, мол, под арестом он смог подумать и многое осознать. Очень хорошо. За новым проступком последует лишь физическое уничтожение. Теперь мы оба это знаем». Когда Вихерт заявил, что отказывается от дальнейшей критики национал-социализма, его исключение из Палаты было «отложено в порядке помилования». Отменен был также запрет на его книги, особенно беспокоивший писателя во время заключения в концлагере, – несмотря на то, что Вихерт даже не был постоянным членом Палаты и не отослал бланки приема, выданные ему по заявлению от 24 сентября 1941 года. Тем не менее в 1938 году его обязали «представлять каждую новую работу в Литотдел на проверку перед публикацией».
Не менее цинично Геббельс обошелся с Гансом Гриммом. После того как, пытаясь избежать личной конфронтации, писатель попросил решать спорные вопросы в письменном виде по «причинам, связанным со здоровьем и работой», категорическим письмом из канцелярии министра от 22 ноября 1938 года его вызвали в министерство на 2 декабря в 12:30. В ходе двухчасовой встречи, проходившей в присутствии заведующего Отделом рейхспечати Дитриха, рейхсминистр пропаганды припомнил автору, которого некогда ценил, не только высказанную им еще в 1935 году критику в адрес бюрократического аппарата Палаты и ее финансирования за счет обязательных взносов ее членов, но и его ходатайство перед рейхсминистром внутренних дел Фриком за третируемого партийными функционерами «противника» референдума о вторжении немецких войск в демилитаризованную Рейнскую область, а также Литературный фестиваль в Липпольдсберге, который Гримм устраивал с 1934 года. Намекая на судьбу Вихерта, рейхсминистр пропаганды недвусмысленно предупредил: «Доктор Гримм, я отправляю людей в концентрационные лагеря на четыре месяца. Если я отправляю их туда во второй раз, они оттуда уже не выходят». Он и его «сломает» – «какой бы ни поднялся ор и у нас, и за рубежом». Хотя еще летом 1936 года Гримм пытался добиться участия своего коллеги в литературном фестивале, он возражал, чтобы его фамилия упоминалась «одной строкой с Вихертом», поскольку не мог найти «никакого оправдания» его действиям и был «совершенно далек» от него в содержательном плане. Тем не менее Гримм упорно настаивал на своей точке зрения и позиции важного поэта. Он просил Геббельса признать, «что я национал-социалист вне партии и что то, что я делаю, полезно». Подобно тому, как Муссолини разрешил Бенедетто Кроче «писать то, что он хочет», Гримм требовал от Геббельса «устроить так, чтобы я занимался своим попутным делом и никогда ничего не было против Вас». Впоследствии Гримм стал воздерживаться от публичных высказываний против злоупотреблений в национал-социалистическом государстве, после 1939 года закрыл свой литературный фестиваль и во время войны усиленно работал над проектом большого романа «Хайнаде и Англия», антианглийская направленность которого весьма приветствовалась гослитбюрократией. В 1940 году Литотдел Геббельса также настойчиво продвигал американский перевод «Народа без пространства» с целью что-нибудь противопоставить «призраку эмигрантской литературы» в США. Именно политический интерес к его литературной продукции и готовность Гримма выступать за «идею национал-социализма» уберегли его от судьбы Вихерта.
Под особым наблюдением находились также писатели, чьи произведения были отклонены по идеологическим и формальным причинам. «Книга о личной жизни», которую граф Герман Кайзерлинг в 1936 году опубликовал в Deutsche Verlags-Anstalt, была для Геббельса «благородной чепухой, смесью наглости, высокомерия и враждебности по отношению к нам». Однако так как генерал-фельдмаршал фон Бломберг замолвил «за Кейзерлинга словечко» перед рейхсминистром пропаганды, книгу не запретили. Но когда ответственный гауляйтер Гессен-Нассау Якоб Шпренгер представил «сокрушительные материалы» против Кайзерлинга, Геббельс в ноябре 1937 года решил «заткнуть пасть этому философствующему пустозвону». 10 декабря 1937 года рейхсминистр пропаганды объявил «публичные выступления графа Германа Кайзерлинга в стране и за рубежом нежелательными с точки зрения государственной политики» и не только распорядился провести «ревизию всего его наличествующего творчества», но и обязал «предоставлять запланированные новые публикации». В ответ на протесты автора Геббельс приказал «взять этого философствующего болвана на мушку. Еще разок вякнет, сразу его и возьмем».
Для главы Охранной полиции и Службы безопасности Эрих Эбермайер в ноябре 1942 года все еще оставался «одним из упадочных проявлений времен Системы». Особое недовольство вызывала приверженность писателя либерализации § 175 Уголовного кодекса. Из-за подозрений в мужеложстве Эбермайер находился под постоянным наблюдением гестапо и Службы безопасности. И все же ему удавалось с большим успехом писать киносценарии и публиковать книги, адаптированные к изменившимся обстоятельствам, в Paul Zsolnay Verlag. В 1938 году Управление поддержки литературы классифицировало Ганса Фалладу как «типичное проявление разложения последних лет», чье творчество в целом даже превзошло разрушительный эффект от книг отдельных эмигрантов. По этой причине Управление Розенберга отказывалось понимать, почему этому автору «по сей день разрешают писать». Несмотря на то, что Литотдел Рейхсминистерства пропаганды разделял эту точку зрения, Геббельс позволил издательству Rowohlt продолжить издавать романы успешного автора и даже лично рецензировал его сценарий к фильму Яннингса «Дальний путь». Когда во время Второй мировой войны Рейхсминистерство пропаганды задумало направить Фалладу для «организации досуга в воинских частях», это вызвало неодобрение со стороны Службы безопасности: писатель хоть и «заслуживает возможность доказать свою преданность национал-социализму», но ввиду его «прошлого и сомнительного отношения к национал-социализму» использовать Фалладу «нецелесообразно». Тем не менее, по поручению Рейхсслужбы труда Фаллада пребывал во Франции с середины мая до середины июня и с конца августа до конца сентября 1943 года, чтобы развлекать солдат и членов Рейхсслужбы труда литературными чтениями, а также чтобы написать путевой дневник о жизни в оккупированной Германией стране. Книгу так и не опубликовали, но задача «организации досуга в воинских частях» и пропаганды нацистского режима была выполнена.
Радикализация обхождения с политическими диссидентами, которой требовали партийные ведомства и Главуправление безопасности рейха, не осталась без последствий. Во время войны случаи исключения и отказа в приеме лишь участились – число членов «Писательской группы» сократилось с 5795 в 1940 году до 3980 в 1944-м. Большую часть писателей, и без того лишившихся работы в контексте постоянного снижения объемов издательского производства с 1941 года, Палата в начале 1943 года стала принудительно распределять в оружейную промышленность и вермахт, чтобы те могли служить «окончательной победе Германии». В августе 1944 года десять остававшихся вакансий для писателей были упразднены, и только 25 из 234 писателей были освобождены от мобилизации. Все писатели, родившиеся после 1 августа 1884 года, были призваны в вермахт, а все писательницы, родившиеся после 1 августа 1894 года, должны были явиться на работу. Если на начальном этапе Второй мировой войны немецкие авторы получили возможность откупиться за счет вклада в «наращивание духовного вооружения» населения, то в последние месяцы примерно трем тысячам мужчин и женщин из их числа пришлось еще исполнить стратегическую роль на фронте или проявить себя в оружейной промышленности.
Войти с помощью соц. сетей: