Глава 4. Книга в медиа-диктатуре: перспектива подвластных

1. Пределы и возможности производства литературы: писатели

Нацистская диктатура началась со сплошной вырубки. За редким исключением, начиная с 1933 года, все, что мы сегодня относим к канону литературы Веймарской республики, было запрещено и последовательно устранено с немецкого книжного рынка. Публичные сожжения книг весной 1933 года, в рамках которых впервые были составлены «Черные списки» нежелательной литературы, были с воодушевлением приняты не только массами, но и образованными гражданами. Выступая на книжном сожжении в Бонне 10 мая германист Ганс Науман возмущался литературой платных библиотек, «большую часть которой за последние два десятилетия на нас вылили и которая настолько бесстыдно расшатывает и разлагает мировоззрение и мораль, что, просматривая каталоги, мы с потрясением недоумевали, где же были власти, где были обе церкви, где была внутренняя миссия? По большей части эта литература, которую мы хотим сегодня символически уничтожить, была чужеродного и чужестранного происхождения, но, возможно, здесь она расплодилась больше, чем за рубежом, и – с этой точки зрения – она по сути была продолжением войны против Германии, только другими, более тонкими и более гнусными средствами и в еще более уязвимых местах». Даже такой, казалось бы, респектабельный современник, как Эрнст Бертрам, германист из Кёльнского университета, пишущий для издательства Insel, в 1933 году отмечал «преимущества немецкой „реварваризации“». Столкнувшись со множеством подобных пугающих заявлений, Томас Манн 27 мая в полном недоумении задался в дневнике вопросом: «Что у этих людей внутри? Если вернуться, будешь чужаком, не знающим, как себя вести. Так странно чувствовать, что пока тебя нет, твоя страна куда-то катится и никак ее не вернуть». Его брат Генрих с таким же потрясением взирал на «ненависть», которая расползалась по Германии в 1933 году, когда к власти пришли национал-социалисты: «Наименее цивилизованные сами по себе никогда не освоят всю зрелость интеллектуальной культуры и социального устройства, выросших на понятии человеческого долга ручаться друг за друга. Для этого нужны перебежчики». Даже не эмигрировавший Ганс Каросса с отчаянной иронией жаловался на национал-социалистический активизм: «Нас очищают, промывают, просеивают, дезинфицируют, расслаивают, оздоровляют, нордируют, я уже чуть было не написал: отчуждают. Не лучшие перспективы для поэтов, которые, подобно природе, создают свои лучшие произведения, когда всего мало-мальски понамешано».

Как писатели, не имевшие возможности или желания эмигрировать, реагировали на новые ограничения своей трудовой деятельности? Поначалу они не принимали запреты на книги. Франк Тисс, например, успешно выступил против полного запрета своих произведений, которого требовало Управление Розенберга. Писатель воспользовался связями в берлинских министерствах. В Министерстве культуры Пруссии он нашел поддержку как у Хинкеля, рейхскомиссара по вопросам театра, так и у министра культуры Руста. Хотя Литотдел Рейхсминистерства пропаганды настаивал на запрете романов «Похищение невест» и «Проклятые» и не относил Тисса к числу авторов, заслуживающих поощрения, он позволил ему продолжить работу. Как и ряд коллег, Тисс переключился на написание сценариев для развлекательных фильмов. С романом 1937 года «Цусима», повествующим о морском сражении между японским и русским флотами 27/28 мая 1905 года с точки зрения союзника национал-социалистов – Японии, автор не только вернулся на книжный рынок с бестселлером, но и таким политическим поклоном заручился благосклонностью власть имущих. Вальтер фон Моло, у которого – в противоречие его «Воспоминаниям» 1957 года, – не было проиндексировано ни одной книги, пошел еще дальше. В августе 1935 года он сообщил главреду Das Schwarze Korps Гунтеру д’Алькену, что перешел «от неарийского издателя за рубежом к арийскому издателю в Германии», а именно от Paul Zsolnay в Вене к Holle & Co. в Берлине. Более того, фон Моло искал личной защиты от нападок «нескольких диких догматиков […], потому что он „не был поэтом народного толка“» не только у Булера, но и у Геббельса. Он подчеркивал свои немецко-национальные убеждения, которые выразил в романной трилогии «Народ пробуждается» (1918–1921) и развил в 1936 году романом «Евгений Савойский». Однако Геббельс счел составленный Литотделом материал против Моло довольно щекотливым, в особенности потому, что тот выступал в защиту Ремарка; да и литературное Управление Розенберга решительно его не принимало.

Кто не чувствовал себя нужным Гитлеру и его национал-социалистическому правительству в 1933 году, быстро уходил в свой частный и профессиональный мир или его туда изгоняли. Если спросить, где жил Оскар Лёрке до своей ранней смерти в феврале 1941 года, то придется ответить: в литературе. Аналогичный уход в защищенную от власти эстетическую нишу можно наблюдать у многих других авторов. 17 мая 1933 года Каросса, которого Руст пытался завлечь в только что переформированную Секцию поэзии Прусской академии искусств, писал Катарине Киппенберг: «Пусть новое государство обустраивает себя так, как ему будет угодно; я сохраню свою маленькую духовную империю свободной и независимой – я твердо убежден, что так я лучше всего послужу народу». А 28 мая 1942 года он признался певице Гертруде Фуль, что ведет «двойную жизнь»: «одну во внешнем мире, который не отказывается от своих притязаний, другую в уединении и тиши – там и формируется нечто, что принадлежит только душе». Даже такой воинствующий современник, как Ганс Фаллада, 9 января 1937 года написал из мекленбургской провинции своему издателю Эрнсту Ровольту, что хочет «улиткой обособиться от всего, что происходит в мире». Что, впрочем, не помешало писателю поставить свои таланты на службу нацистскому государству, когда оно сделало ему такое предложение. Эмиль Барт, Рикарда Хух, Вильгельм Леман, Эрнст Пенцольдт, Рудольф Александер Шрёдер, Генрих Вольфганг Зайдель, Отто фон Таубе и молодые писатели, такие как Гельмут фон Кубе, Альбрехт Гёс, Манфред Хаусман, Петер Хухель, Фридрих Георг Юнгер, Герман Казак, Эдлеф Кёппен, Фридо Лампе, Генрих Лютцелер, Райнхольд Шнайдер или Ойген Готтлоб Винклер гораздо последовательнее культивировали собственные представления о литературной эстетике, не имевшие ничего общего с политической реальностью. Те, кто публиковался в ежемесячном журнале Hochland, основанном Карлом Мутом в 1903 году и издававшемся в Kösel Verlag, изъявили тем самым преданность духу католичества, вступавшего во все более ожесточенный конфликт с национал-социализмом. Престижный журнал, тираж которого вырос с 5000 экземпляров в 1933 году до 12 000 экземпляров к 1939 году, пришлось закрыть в июне 1941 года по приказу Рейхсминистерства пропаганды. Более неоднозначная ситуация сложилась с выходившим с 1924 года «Журналом по евангелической духовной культуре» Eckart. С 1933 его издавал Курт Иленфельд, который тогда же стал и директором берлинского издательства Eckart Verlag, а в 1934 году журнал получил новый подзаголовок «Поэзия, народность, вера». С одной стороны, этот протестантский ежемесячник публиковал позиции «Исповедующей церкви», а также эссе и рецензии на книги критикующих режим авторов; с другой стороны, до 1939 года он неоднократно выражал одобрение успехам Гитлера во внутренней и внешней политике, умалчивая при этом о преследованиях и жестоком насилии в отношении евреев и политических противников. Журнал печатал и статьи авторов, близких к нацистскому государству и его идеологии. Вторая мировая война также нашла одобрение в контексте авторитарности государства, национальной перспективы и традиций прусской солдатчины. Однако это не уберегло журнал, еще с 1941/42 года ощущавший на себе ограничения на бумагу: после апрельского квартального номера он прекратил выходить до сентября 1943 года.

Авторы, попавшие под действие расового законодательства, политически «обремененные» или уязвимые из-за произведений времен Веймарской республики, вели себя и писали как можно более незаметно, чтобы не подвергать свое положение еще большему риску. Это касается Штефана Андреса, Вернера Бергенгрюна, Рудольфа Брунграбера, Вильгельма Хаузенштайна, Йохена Клеппера, Фридриха Альфреда Шмид-Нёрра, Отто Зура, Йозефа Винклера: из-за неарийских браков они могли продолжать работать только по спецразрешению рейхсминистра пропаганды, которое в любой момент могло быть отозвано; то же касается и Альфреда Андерша, Фридриха Бишоффа, Карла Брёгера, Акселя Эггебрехта, Эриха Кнауфа, Эма Велька, Эрнста Вихерта: из-за политических установок или критики нацистского режима им пришлось какое-то время провести в концлагерях или тюрьмах; касается и Вальтера Бауэра, Эрнста Глэзера, Теодора Хойса, Эриха Кестнера, графа Германа Кайзерлинга, Герхарта Поля или Эрика Регера: в сфере публицистики они считались одними из самых видных противников национал-социализма во времена Веймарской республики; касается и Эрнста Барлаха, Казимира Эдшмида, Герберта Ойленберга, Георга Кайзера: их произведения были отвергнуты по формально-эстетическим и «моральным» причинам; касается и конфессиональных авторов, таких как Карл Барт, Дитрих Бонхёффер, Петер Дёрфлер, Теодор Хэккер, Курт Иленфельд, Йохен Клеппер или Райнхольд Шнайдер: с 1940 года им приходилось ожидать усугубления репрессий и отказов в выдаче лицензий на бумагу для издания книг. Готфрид Бенн, после нападок со стороны Das Schwarze Korps в мае 1936 года за подборку стихов, опубликованную Deutsche Verlags-Anstalt, также решил «ни с кем и ни о чем больше не говорить, не писать, не общаться». 14 февраля 1937 года Эрнст Юнгер сообщил брату Фридриху Георгу из своей удаленной резиденции в Иберлингене на Боденском озере, что намерен «в ближайшие годы занять более жесткую позицию в политике, целиком и полностью оставив подобное в прошлом. Я также сокращу число знакомых, если они будут политически или еще как-либо незначительны. […] Я не обязан, подобно Атланту, нести на плечах все хребты вздора – я лучше отправлюсь на поиски яблок Гесперид». Было ли это уже «внутренней эмиграцией»? Или, скорее, элитарное бегство от отвратительных политических реалий национал-социалистической Германии, которую Юнгер, будучи противником Веймарской республики, безусловно, поощрял и за которую в 1939/40 годах вновь отправился на войну.

Однако, несмотря на необходимость идти на компромисс по содержанию и форме в книгах, опубликованных после 1933 года, упомянутые авторы не поддавались настойчивым требованиям создавать новую национал-социалистическую поэзию, которые исходили от национал-социалистических культурфункционеров, таких как Геббельс, Розенберг, Булер, Хедерих, Хэгерт или Йост, от литературных критиков, таких как Гельмут Лангенбухер, Пауль Фехтер, Вильгельм Штапель или Уилл Феспер, и от германистов, таких как Элизабет и Герберт А. Френцели, Герхард Фрикке, Хайнц Киндерман, Франц Кох, Вальтер Линден, Арно Муло, Йозеф Надлер, Ганс Науман, Юлиус Петерзен и Бенно фон Визе. После публикации первых литературных произведений в сентябре 1934 года Герман Штрезау заявил: «кажется, что можно писать, не идя на уступки нацистской идеологии». Подобно Штрезау, Мартин Бехайм-Шварцбах, Отто Флаке, Альбрехт Гёс, Себастьян Хафнер, Эрнст Хаймеран, Густав Рене Хоке, Герман Казак, Курт Кузенберг, Александр Лернет-Холениа, Оскар Лёрке, Эрнст Пенцольдт, Сигизмунд фон Радецки, Ода Шэфер, Дольф Штернбергер и Вольфганг Вайраух пользовались возможностью писать для ежедневных газет и журналов фельетоны, свободные от идеологии или критикующие эпоху «в манере Свифта». В Lektoren-Brief от декабря 1940 года Литературное управление Розенберга даже обнаружило целое «междуцарствие» авторов, к чьим «внутренним установкам и убеждениям, выраженным в их произведениях, нам следует относиться с особой осторожностью». Эти авторы «в большинстве своем, по отдельности не демонстрируя ярко выраженную физиономию, обнаруживают больше сходства с литераторством времен до 1933 года, чем с народной поэзией эпохи». Особую тревогу вызывает появление «литературной клики», «которая уже демонстрирует претензии на духовную власть и, похоже, завоевывает все больше читателей». Даже в национал-социалистических газетах книжная критика терпит неудачу перед лицом этого вызова.

Такое критическое восприятие современной литературы, которая не вписывалась в систему, подтверждается дневниковой записью Хорста Ланге, сделанной весной 1940 года: «Насилие, варварство, тонущие миры. А я продолжаю писать пьесу, будто сижу в Греции, общаюсь с философами и возлежу с богинями. Порой это похоже на бегство. А порой – на контратаку». Если из творчества Ланге возмущение по формальным и идеологическим причинам вызвали романы «Черное пастбище» (Goverts Verlag, 1937) и «Уланский патруль» (Goverts Verlag, 1940), то в случае с Аугустом Шолтисом такие чувства вызывал роман «Металлургический завод» (Krüger Verlag, 1938), действие которого происходит в Верхней Силезии. Штефан Андрес в новелле «Эль Греко пишет портрет великого инквизитора» (Paul List Verlag 1936), Райнхольд Шнайдер в рассказе «Лас Касас перед Карлом V. Сцены из времен конкистадоров», Вернер Бергенгрюн в романе «На небесах и на земле» (Hanseatische Verlagsanstalt, 1940) и Эдзард Шапер в романе «Палач» (Insel, 1941) пытались донести до читателя свою критическую дистанцию к реальности бесчеловечной идеологии национал-социализма, облекая сюжет в исторические костюмы. Подобной стратегии придерживались и другие писатели: Альбрехт Хаусхофер с драматургической трилогией «Сципион» (Propyläen, 1934), «Сулла» (Propyläen, 1938) и «Август» (Propyläen, 1939); Адам Кукхофф, перенесший действие романа «Немец из Байенкура» (Rowohlt Verlag, 1937) во времена до Первой мировой войны, а в центр написанного совместно с Петером Тарином криминального романа «Строганы и пропавшие без вести» (Universitas-Verlag 1941) поместил серию убийств и грабежей в Санкт-Петербурге в 1909/10 годах; или Фридрих Рек-Маллечевен в романах «Бокельсон. История массового безумия», в котором рассказывается о диктатуре мюнстерских перекрещенцев (1534/35), и «Шарлотта Корде. История одного покушения», где говорится об убийстве революционного деспота Жан-Поля Марата. Хэкер отмечал в дневнике: «Если идеал и завет – писать понятным языком, то всякий, кто пишет так, что его трудно понять, – eo ipso подозрителен».

Еще в июне 1933 года Каросса подтрунивал над наивным ожиданием, что за политическим поворотом последует великая поэзия. Когда Фридо Лампе, чьи новаторские подходы к «магическому реализму» были подавлены национал-социалистической литературной бюрократией, критиковал опубликованный в октябре 1933 года роман Карла Бенно фон Мехова «Начало лета» за то, что он «очень благочестивый», «ужасно скучный, не самобытный по воззрениям и вялый по языку», эта оценка была применима к значительной части литературной продукции того времени. Бенн, как всегда, был гораздо более резок в суждениях. В сентябре 1935 года на приглашение Харальда Брауна принять участие в издаваемом им рождественском сборнике «Поэты детям», а также на присланную ему книгу воспоминаний коллеги Ины Зайдель «Детство и юность» он ответил едким комментарием: «Какие экзистенции! Какой важный этот Тиннефф, какое чванство. Действительно, в это время ярчайшие противоположности незаметно стоят рядышком и ничего друг другу не делают». В декабре того же года Герман Штрезау заметил, что «уравнять область литературного» оказывается трудно потому, «что национал-социализм так неплодороден в идейном отношении. К тому же, от себя он не привнес ничего, кроме „Мифа“ [!] Розенберга, собрания сочинений Дитриха Эккардта [!] и песни Хорста Весселя для SA, и все три произведения не очень-то годятся на то, чтобы разжечь в литературе революцию». Наряду с идеализирующим созерцанием природы особой популярностью продолжали пользоваться героизированные изображения фронтовых событий Первой мировой войны. Но и здесь дела обстояли не лучшим образом. В апреле 1939 года Фридрих Рек-Маллечевен так отозвался о представителях этого жанра: «разве все они, исходя из уникального переживания, не написали по сильной книге и разве потом, когда второе творение воззвало к их фантазии и дару сочинительства, не провалились они за неимением всякого повествовательного существа?» Год спустя Хорст Ланге отмечал «время совершенно безнадежного литературного междуцарствия». Это «признак глубочайшего культурного упадка, если поэзия (большинство авторов которой сегодня – эпигоны) лишена мерила и „учения“». Однако это справедливо только для произведений, публиковавшихся в национал-социалистической Германии. Литература, которая в то же время создавалась в эмиграции, демонстрировала достойнейшие плоды, но была практически недоступна коллегам-писателям в Германском рейхе.

Даже если не было создано ни одного национал-социалистического произведения, значимого для потомков, в нацистском государстве существовал литературный истеблишмент. Высшие представители государства занимали в нем видное положение, преследуя весьма корыстные интересы, в которых до 1933 года они упрекали евреев. Например, у Гитлера не было собственного лицевого счета – его личные расходы проводились через счет в Eher Verlag. На этот счет, которым распоряжался издательский бухгалтер, поступали все гонорары от продажи «Моей борьбы», изданной в двух томах в 1925 и 1927 годах, а с 1930 года выходившей в однотомном популярном издании. Благодаря массированной государственной пропаганде и активному стимулированию продаж к 1945 году тираж книги вырос до 12,45 млн экземпляров. Книга не только поступала в свободную продажу или в публичные библиотеки в виде обязательного экземпляра, но и преподносилась как представительский подарок от государства и партии, а с 1937 года – и от многочисленных муниципальных ЗАГСов молодоженам. 40 % прироста тиража пришлись на последние три года войны – в то время, когда гражданское население почти не могло купить книги, а большинство печатной продукции было доступно лишь в качестве субсидированных изданий вермахта через фронтовую книготорговлю. Когда нацистское государство рухнуло, на счету Гитлера было не менее 15 млн рейхсмарок. Схожего успеха добился только Геббельс, чей опубликованный в 1942 году сборник речей и эссе «Беспрецедентное время» уже к июлю разошелся тиражом 250 000 экземпляров, а отредактированные дневниковые записи «От императорского двора до канцелярии рейха» (1934) сам он оценивал как книжный шлягер. Публицистическая активность Геббельса отнюдь не ограничивалась пропагандой нацистского государства – она также служила финансированию его расточительного стиля жизни и покупки респектабельного поместья на берлинском острове Шваненвердер. В 1943 году годовой доход рейхсминистра пропаганды составил 424 317 рейхсмарок, из которых зарплата министра составляла всего 38 000 – непомерный прирост в сравнении с 619 рейхсмарками, которые Геббельс получал в 1932 году на посту гауляйтера НСДАП. Даже путаный «Миф XX века» Розенберга в качестве основополагающего труда по нацистской идеологии, в 1942 году достиг миллионной отметки. Годовой доход автора вырос с 19 000 в 1932-м до 100 000 рейхсмарок в 1935 году. Будучи председателем Партийной аттестационной комиссии по защите национал-социалистической письменности, Филипп Булер в 1938 году издал «Хрестоматию для немецкой молодежи» под названием «Битва за Германию». К 1945 году было продано более 1,75 млн экземпляров этой краткой истории НСДАП.

Высокими тиражами в народ уходили и книги Рихарда Вальтера Дарре, Германа Геринга, Роберта Лея и Ханса Хинкеля, который в 1934/35 году помимо зарплаты получал еще и гонорары от выгодного консалтингового договора с издателем Хуго Брукманом, или аннотированные каталоги любимого фотографа Гитлера Генриха Хоффмана, причем заинтересованные в высоких гонорарах авторы не стеснялись требовать от издательств специальных рекламных мероприятий и высоких показателей продаж. Только таким образом и лишь после 1933 года президентам Палаты Блунку и Йосту удалось стать авторами бестселлеров и получать самые высокие доходы. Как «бывший президент Рейхспалаты письменности» Блунк требовал 1000 рейхсмарок за лекции за границей, а когда Густав Пецольд отказался издавать новое полное собрание его произведений в 1936 году, жадный владелец крестьянского двора сменил Langen-Müller на Hanseatische Verlagsanstalt. Адальберт Дрёмер пообещал Блунку королевский гонорар в размере 45 000 рейхсмарок за антологию «Немецкие героические саги», которая должна была выйти в Th. Knaur Verlag в 1938 году, а также, в рамках допсоглашения, дотацию на отделку его новой усадьбы. Взамен бывший президент, по-прежнему обладавший связями, по согласованию с Палатой организовал деевреизацию издательства, где Адальберту Дрёмеру из-за его полуеврейской жены разрешили остаться только по спецразрешению Рейхсминистерства пропаганды и где, к тому же, до 1937 года из 20 сотрудников относительно большая часть оставалась неарийской: еврейский редактор, еврейский доверенный и еврейская стенографистка. Поскольку Йост больше не мог явить ничего литературного, он взялся за напыщенные пропагандистские сочинения, благодаря господдержке сулившие высокие тиражи и щедрые гонорары: «Маска и лицо. Путешествие национал-социалиста из Германии в Германию» (Langen-Müller Verlag, 1935) и, в первую очередь, «Зов рейха – эхо народа. Поездка на восток» (Franz Eher Verlag, 1940), 7-е издание которого было продано тиражом 148 000 экземпляров в 1944 году. Более того, он неоднократно выносил на обсуждение свою кандидатуру на литературные премии с высоким призовым фондом и жил на государственное жалованье как президент Палаты в поместье на Штарнбергском озере.

Тесную связь между политической должностью и оппортунистическим размещением собственных произведений на книжном рынке можно продемонстрировать и на примере такой фигуры, как Вильфрид Баде. Вступивший в НСДАП в 1930 году и работавший в пресс-службе Рейхсминистерства пропаганды с 1933 по 1945 год, Баде ориентировался на соответствующие коньюнктурные темы. Он начал в 1933 году с трех книг: биографии «Йозеф Геббельс», пропагандистской документалистики «Путь Третьего рейха» (четыре тома к 1938 году) и «Штурмовые отряды покоряют Берлин. Фактологический отчет», 60 000 экземпляров которого были напечатаны к 1938 году. «Германия пробуждается. Становление, борьба и победа НСДАП» тиражом 600 000 экземпляров вышла в издательстве Cigaretten-Bilderdienst, которое финансировалось группой Reemtsma. Текст был дополнен многочисленными пробелами для фотографий, которые можно было получить в качестве бонуса при покупке пачки сигарет и вклеить в личный фотоальбом. В 1934 году последовали «Мальчик-барабанщик под свастикой» и «Песнь Песней Третьего рейха. Том 1: Труд и хлеб», которые можно было рассматривать как «фильм в формате книги». В 1935 году Баде вместе с Куртом Центнером, фоторедактором и дежурным редактором журнала Berliner Illustrierte, опубликовал в Ullstein Verlag первую фотохронику, чтобы увековечить минувший год. В 1938 году, в ответ на эйфорию, которую среди населения вызвало строительство рейхсавтобанов, а также в беллетристике и СМИ, Баде издал книгу «Авто покоряет мир. Биография автомобиля», тираж которой к 1942 году составил 53 000 экземпляров. Иллюстрированная книга «На дорогах победы. Совместный опыт с фюрером в Польше» вышла в Eher Verlag в 1939 году при участии Отто Дитриха, Гельмута Зюндермана, Гюнтера д’Алькена и Хайнца Лоренца. В 1941 и 1943 годах Баде опубликовал подборку военных фельетонов в Zeitgeschichte Verlag под названием «Героический год. Родина и фронт о войне». Наконец, в 1943 году в сборнике стихов «Смерть и жизнь» он возвысил свирепствующую смертность героев на войне.

В то время как политическая элита бросалась в литературный бизнес с жаждой чина, престижа и прибыли, многие писатели демонстрировали преданность нацистскому государству по убеждению. В первых рядах были «барды» такого пошиба, как Рудольф Алерс, Генрих Анакер, Вернер Боймельбург, Фридрих Боденройт, Герберт Бёме, Бруно Брем, Герман Бурте, Эдвин Эрих Двингер, Курт Эггерс, Рихард Ойрингер, Густав Френсен, Роберт Хольбаум, Фридрих Вильгельм Хюммен, Мирко Елюзих, Эрвин Гвидо Кольбенхайер, Хериберт Менцель, Агнес Мигель, Эрнст Мориц Мунгенаст, Георг Шмюкле, Герхард Шуман, Йозеф Вайнхебер, Вилл Феспер, Ханс Цоберляйн и многие другие. Большинство из них за свои панегирики были засыпаны литературными премиями. Многие национал-консервативные писатели также поставили себя на службу государственной пропаганде, в том числе Пауль Альвердес, Рихард Биллингер, Герман Клаудиус, Фридрих Гризе, Энрика фон Хандель-Мацетти, Курт Клуге, Вольф фон Нибельшютц, Йозеф Фридрих Перкониг, Йозеф Понтен, Вильгельм Шэфер, Фридрих Шрайфогль, Ина Зайдель, Герман Штер, Георг фон дер Фринг, Карл Генрих Ваггерль и Йозеф Магнус Венер. «Веймарские съезды поэтов», проходившие с 1938 по 1942 год, – красноречивый тому пример. Или финансируемые как государством, так и партией поэтические чтения, проходившие в стране и за рубежом, за которые Рейхсминистерство пропаганды в 1937–1942 годах агитировало с помощью списков предложений. Национал-социалистическая культурная община, Германский центр народного образования и общество «Сила через радость» также рьяно занимались поэтическими чтениями, благодаря чему этим ведомствам зажиточного DAF – к огорчению и зависти других партийных ведомств – удавалось завлекать высокими гонорарами вплоть до начала войны.

Однако число принятых партией поэтов было, очевидно, настолько мало, что приходилось бороться за немногих привлекательных. К примеру, Бруно Брем в письме от июля 1939 года сетовал, что ему назначают лекции, которые, «к сожалению, имеют тот роковой недостаток, что проходят в один и тот же день в разных местах». Он рекомендовал государственным и партийным литературным ведомствам «разобраться между собой». В противном случае он предпочел бы сослаться больным и остаться дома. «Намотался-притомился» в ноябре 1940 года и Каросса в свете постоянно растущего числа приглашений: «То в Словакию надо ехать, то в Прагу, то в Бухарест и Будапешт, то (по просьбе редакции) публично заявлять о вере в нашу победу – сплошь вещи, отвлекающие от сущего». Даже главуправление по культуре в руководстве рейхспропаганды отмечало в 1942 году, что количество чтений, организуемых государственными и партийными чиновниками, возросло настолько, что авторы едва успевали выполнять свою настоящую работу.

Для отдельных писателей членство в Рейхспалате письменности было отнюдь не обременительной принудительной мерой – оно буквально позволяло обеспечить и улучшить собственное существование. Даже Карл Цукмайер и Эдён фон Хорват в 1934 году подали заявление о приеме в Союз писателей рейха, чтобы стать членами Палаты. 5 апреля 1938 года Ханс Хенни Янн выразил решительный протест против своего исключения, которое расценил как «недружественное действие против меня, способное еще больше усугубить мое тяжкое положение». Янн не знал, что исключили его лишь потому, что он переехал в Данию и, следовательно, оказался вне юрисдикции Рейхспалаты культуры. 25-летний Эрнст Шнабель был принят в Палату 1 октября 1938 года. Хотя у этого опытного моряка уже было несколько публикаций в газетах и журналах, он еще не издал ни одной книги. Однако Шнабель надеялся, что вскоре ситуация изменится, его последний рассказ получил «очень благоприятный отзыв и рекомендацию к изданию» от Рейхсведомства по продвижению немецкой письменности. В мае 1939 года 26-летний Курт Хохоф просил Палату заменить «свидетельство об освобождении», которое она ранее выдала из-за его незначительной деятельности, на «полное членство в Рейхспалате культуры». Число его публикаций значительно выросло с 1937 года, и он намеревался стать «постоянным внештатным писателем». В 1938 году Хохоф также подал заявление о вступлении в НСДАП. Мари-Луиза Кашниц, несмотря на то, что литературное творчество было ее второстепенным занятием, в мае 1940 года просила сохранить за ней членство, «поскольку я уже много лет состою в Рейхспалате письменности, предоставила доказательства арийского происхождения и своевременно платила взносы, и поскольку у самой у меня нет причин выходить». Хайнц Гюнтер (т. е. Хайнц Конзалик) подал заявление о вступлении в организацию в 1940 году в возрасте всего 17 лет, поскольку у него уже были первые публикации в местной кёльнской прессе и он хотел публиковать стихи и сценические произведения. Палате он указал на свою «деятельность в гестапо» в Кёльне с начала декабря 1939 года. В том же 1940 году членом Палаты стал 26-летний Герберт Райнекер. В заявлении от 2 декабря он в качестве основной профессии указал должность главный редактор в Eher Verlag и сослался на опыт работы в пресс-службе гитлерюгенда в регионе Вестфалия, с января 1936 года – в журнале гитлерюгенда Pimpf, который с 1938 года выпускался центриздатом НСДАП, в Румынии – корреспондентом Ваффен СС, а также в качестве автора нескольких книг и сценария фильма «Последний день лейтенанта Доблингера» для кинокомпании Tobis.

Двадцатилетний Вольфганг Борхерт, в апреле 1939 года начавший обучаться на книготорговца в Гамбурге, в начале 1941 года также подал заявление о приеме, чтобы получить возможность опубликовать стихи и находящуюся в работе пьесу «Гиперион». «Тягу к письму» поощряла в нем не только мать, но и писатели Вальтер Гэттке, Пауль Альвердес и Герман Клаудиус. Герхард Гайзер, который с 1940 года наряду с преподавательской деятельностью писал статьи для журнала Das Innere Reich и еженедельной газеты Das Reich, в мае 1941 года захотел стать членом Палаты в связи с публикацией в Langen-Müller Verlag его книги стихов «Всадники в небесах». Карл Кролов, с апреля 1934 года состоявший в гитлерюгенде, а 1 мая 1937 года принятый в НСДАП, 8 марта 1942 года информировал Палату из офиса «рейхскомиссара по укреплению немецкой народности» в Катовице: «Ожидается расширение моего сотрудничества с крупными немецкими газетами. Также я начал переговоры с одним издательством о публикации книги. Поэтому свое обращение с просьбой о приеме считаю неизбежным». Ганс-Эрих Носсак, коммерсант по основной профессии, обратился в Палату в начале октября 1942 года, поскольку «благодаря случайному знакомству с издательством Suhrkamp» он «приблизился» к изданию первого сборника стихов. Альфред Андерш уже состоял в Палате как книготорговец, пока не покинул мюнхенское издательство J. F. Lehmanns в 1937 году. Поскольку с 1941 года он, помимо основной работы менеджером по рекламе в J. G. Mouson & Co. во Франкфурте-на-Майне, «серьезно и в немалом объеме» занимался писательской деятельностью, 16 февраля 1943 года он подал заявление о вступлении в Писательскую группу.

6 июня 1940 года 19-летний Вольфдитрих Шнурре, служивший тогда в вермахте на Западном фронте, заполнил анкету для подачи заявления о приеме в Рейхспалату письменности. Он указал, что еще с 1933 года «занят писательской деятельностью» и работал в газетах. Однако официальное заявление о приеме в палату от имени своего сына 5 июля 1940 года подал Отто Шнурре. Кто осведомлен о тесной связи Вольфдитриха Шнурре с отцом, воспитывавшим сына в одиночку, тот не удивится, что советник Берлинской городской библиотеки заполнил и подписал формуляр заявления за «служащего в полевых условиях» сына. В письме в Палату Отто Шнурре просил «любезно сообщить, необходимо ли в данном случае свидетельство об арийском происхождении». Сам он, «будучи муниципальным служащим, разумеется, таковое предоставил». 17 августа 1940 года Отто Шнурре получил от земельного руководителя направления «Литература / Писательская группа при земельном культурном распорядителе по гау Берлин» разъяснение, что доказательство происхождения очень даже «требуется» и для Вольфдитриха Шнурре: путем предоставления свидетельств о крещении его дедушек и бабушек по отцовской и материнской линии, которые впоследствии были поданы в конце августа. Помимо свидетельства об арийском происхождении, Вольфдитрих Шнурре приложил к заполненной анкете Палаты от 6 августа биографическую справку. В ней он отметил шесть месяцев трудовой повинности, а также «участие в польской кампании вермахата и в продвижении на Запад». «В настоящее время» он все еще солдат, но стремится «к писательскому занятию». После того как 24 августа 1940 года управление личного состава в руководстве НСДАП по гау Берлин подтвердило земельному руководству Палаты, что «в отношении герра Шнурре, с моей стороны, нет никаких политических сомнений», 20 сентября он получил справку об освобождении для членства в Рейхспалате письменности.

Палату далеко не всегда расценивали как постылую систему контроля. Многие писатели рассматривали новое корпоративное представительство как союзника в стремлении улучшить свое правовое положение. В декабре 1934 года Отто Флаке требовал от Рейхспалаты культуры, чтобы государство вмешалось в борьбу с «единым фронтом издателей и розничных книготорговцев», о который до сих пор разбивались все попытки писателей содействовать реализации своих книг. RDS, представлявший профессиональные интересы писателей в Палате, уже перенимал это требование, выдвинутое SDS в 1920-х годах. С ноября 1934 года с Профассоциацией издательского дела в Союзе книготорговцев Германского рейха уже обсуждался типовой издательский договор для художественной литературы. Густав Пецольд, тогда еще всемогущий исполнительный директор издательства Langen-Müller, видел в этом не что иное, как «чистейший классовый эгоизм, то есть марксизм, а еще механизацию и обезличивание внутренних человеческих отношений, то есть большевизм». Тем не менее, после упорной борьбы, 3 июня 1935 года в качестве нормативного закона Палаты был принят генеральный договор, значительно улучшавший положение авторов художественной литературы во всех будущих издательских сделках. В 1937 году типовой издательский договор был распространен на молодежную литературу. Наконец, в декабре 1943 года последовал типовой договор для экранизаций, впервые регулировавший авторские права сценаристов, хотя Палата лишь частично смогла противостоять государственной киноиндустрии, которую поддерживал Киноотдел Рейхсминистерства пропаганды.

В переговорах о внесении принципиальных изменений в авторское и издательское право, которые с 1933 года велись на базе Академии немецкого права в Мюнхене, Палата также неоднократно выступала защитницей интересов авторов, хотя до конца войны так и не добилась положительного результата. Кроме того, Рейхспалата письменности даже выросла до своего рода клиринговой палаты по рассмотрению самых разных споров между авторами и издателями. Писатели обращались в Палату, если, как фон Моло, считали, что их права нарушались критикой их произведений или личности со стороны нацистской прессы; или если хотели сменить прежнего издателя, с которым были связаны опционным договором; или если – как, например, Герман Гессе в апреле 1939 года, – были недовольны качеством издания и реализацией своих произведений; если чувствовали себя ущемленными со стороны издателя при распределении долей от прибыли; если их работы не публиковались из-за отказа в выдаче бумаги; если речь шла о выплате неустойки за рукописи или печатные формы, уничтоженные во время воздушных налетов, и т. д.

Поскольку материальное положение писателей во второй половине 1930-х годов все больше ухудшалось, в Палату обращались и с просьбой усилить социальную поддержку. Поначалу доходы большинства авторов падали вследствие сокращений в сфере культуры, начавшихся после объявления Гитлером второго четырехлетнего плана в сентябре 1936 года. Уже в начале ноября в Рейхспалату письменности поступили жалобы от ряда местных писателей через гау-управление НСДАП в Мюнхене. В них единодушно говорилось, что ситуация с доходами «после национал-социалистической революции изменилась в худшую сторону». Гонорары за литературные статьи на радио и в прессе были значительно снижены. Книжные издательства в основном переключились на политическую и художественную литературу, платили плохо или с большими задержками. Более того, профессиональные писатели столкнулись с конкуренцией со стороны «лиц с двойным заработком» (чиновников и т. п.), некоторые из которых предоставляли свои произведения бесплатно. Зарубежный рынок оставался в значительной степени закрытым для писателей, иностранные издательства отказывались публиковать литературные произведения из национал-социалистической Германии. Весной 1937 года партийный автор Генрих Анакер жаловался президенту палаты Йосту, что – в связи с указаниями администрации четырехлетнего плана о сокращении потребления печатной бумаги на 10 % по всем направлениям – редакции газет жестко сократили и без того скудные культурные страницы, причем главными жертвами экономии стали литературные тексты. После того как Геббельс заявил, что радио должно развлекать вернувшихся домой с работы соотечественников побудительными и увлекательными передачами, были отменены лекции, чтения и дебаты писателей. В конце апреля 1937 года Гюнтер Айх сообщил в Профассоциацию радиовещания в Рейхспалате письменности, что изменения в радиопрограммах коснулись и радиопьес. Однако именно Айх особенно выиграл от популяризации радио в национал-социалистической Германии, выпустив серию передач «Немецкий календарь. Ежемесячные картины от сельского почтальона из Кёнигс-Вустерхаузена», которые он писал поочередно с Мартином Рашке, и «Календарный человечек Бранденбурга объявляет новый месяц».

Развивающаяся киноиндустрия оставалась прибыльным источником дохода до 1945 года. В ней работали такие признанные авторы, как Альфред Браун, Эберхард Фровайн, Теа фон Харбу, Георг С. Кларен, Феликс Люцкендорф, Герхард Менцель, Эрнст фон Заломон, Генрих Шпёрль и Вальтер Вассерман, а также молодые писатели, такие как Ганс Бертрам, Курт Хойзер, Петер Хушель, Йохен Клеппер, Вольфганг Кёппен и Хорст Ланге. Заказы на сценарии получали даже такие политически неоднозначные писатели, как Арнольт Броннен, Эрих Эбермайер, Аксель Эггебрехт, Ганс Фаллада, Эрнст Глэзер, Эрих Кестнер, Александр Лернет-Холениа, Вальтер фон Моло, Ганс Райман, Роберт А. Штеммле, Арнольд Улитц, Гюнтер Вайзенборн и Отто Бернхард Вендлер. Из 10 118 писателей, зарегистрированных в Палате в 1942 году, 874 регулярно или периодически работали в киноиндустрии.

Палата стремилась к тому, чтобы с помощью мер поддержки обеспечить основную часть немецких писателей хотя бы средствами к существованию. С этой целью с 1936 года Рейхсминистерство пропаганды значительно увеличило бюджет Немецкого фонда Шиллера в Веймаре. Однако большинству немецких писателей приходилось довольствоваться скромными доходами. Об этом свидетельствуют ежегодные сметы взносов в Рейхспалату письменности, которые рассчитывались по соответствующему валовому доходу.

Во время Второй мировой войны общее положение большинства писателей значительно ухудшилось. Кто не мог или не хотел вносить непосредственный вклад в войну – в пропагандистски-утвердительном, интеллектуально-назидательном или занимательно-развлекательном смысле, – тот постепенно исчезал с книжного рынка. Постоянное ужесточение ограничений на использование бумаги, равно как и сокращение персонала, закрытие или разрушение издательств, типографий и книжных магазинов привели к тому, что с 1941 года производство и реализация книг были значительно ограничены. В выигрыше оказались те немногие авторы бестселлеров, театральных постановок и сценариев, чьим издательствам удавалось либо получать заказы от киноиндустрии, либо, благодаря тесным связям с вермахтом и так называемой фронтовой книготорговлей, НСДАП и DAF, добиться ассигнований на поставку огромного количества бумаги для крупных тиражей. В 1940–1943 годах такие авторы, как Блунк, Пауль Колестин Эттигхоффер, Герхарт Гауптман, Мирко Елузих, Кольбенхайер, Феликс Люцкендорф, Карл Алоис Шенцингер и Генрих Шпёрль, заработали более 100 000 рейхсмарок каждый, что сделало их одними из самых высокооплачиваемых в Германском рейхе. Цифры доходов военного времени, рассчитанные на основе деклараций авторов для Палаты, выглядят следующим образом:

Хотя большинство писателей можно отнести к категории политических попутчиков и лояльных сопротивленцев среди населения, открытый протест или даже противостояние нацистскому режиму можно констатировать лишь среди нескольких групп и отдельных лиц. С августа 1934 года КПГ возобновила деятельность Союза пролетарско-революционных писателей, который продолжал действовать в подполье. Группа сопротивления, состоявшая из дюжины человек, издавала собственный журнал и распространяла политпросветительские листовки. Ганс Швальм, возглавлявший группу до эмиграции в Париж летом 1935 года, публиковал литературные тексты о жизни в Германии в эмигрантской прессе под псевдонимом Ян Петерсен. Однако уже в октябре 1935 года гестапо удалось разоблачить Союз и посадить его членов в тюрьму. Культурполитические статьи в Deutschland-Berichte, опубликованные СДПГ в эмиграции с 1934 по 1940 год, позволяют заключить, что среди оставшихся в нацистском государстве авторов были и оппозиционно настроенные информаторы. Геббельс уже демонстрировал жестокое запугивание писателей в конце апреля 1934 года на примере Эма Велька, на восемь дней интернированного в концлагерь Ораниенбург за передовицу в Grüne Post издательства Ullstein, в которой он выступил с открытой критикой разгула политического оппортунизма, колоссального ограничения свободы печати и обращения рейхсминистра пропаганды с прессой. В 1937 и 1938 годах запугивание с помощью угроз насилия применялось и в отношении графа Германа Кайзерлинга, Эрнста Вихерта и Ганса Гримма. Арест и восьмилетнее заключение Эрнста Никиша в марте 1937 года и произвольные аресты Теодора Хэкера, Эриха Кестнера и Ойгена Готтлоба Винклера со стороны гестапо также ясно показали узкие пределы проявления несогласия. Рудольф Пехель неоднократно использовал Deutsche Rundschau, главным редактором которого он был с 1919 года, для публикации статей, скрывавших критику нацистского режима за фасадами истории и географии. После открытой критики в адрес информационной политики рейхсминистра пропаганды Геббельса Пехель в апреле 1942 года был арестован, а его журнал закрыт. Он оставался в тюрьмах и концентрационных лагерях до апреля 1945 года, так и не получив окончательного решения суда. К числу немногих авторов, активно выступавших за свержение нацистской диктатуры, относятся журналистка и переводчица Либертас Шульце-Бойзен, казненная 22 декабря 1942 года по приказу Гитлера; принадлежавшие к группе сопротивления «Красная капелла» Адам Кукхофф, казненный 5 августа 1943 года, и Гюнтер Вайзенборн, которого сначала приговорили к смерти, а затем к каторге; Дитрих Бонхёффер и Альбрехт Хаусхофер, в апреле 1945 года казненные за участие в подготовке государственного переворота 20 июля 1944 года. Эрих Кнауф, Эрих Озер и Фридрих Рек-Маллечевен, умерший в концлагере Дахау через несколько недель после ареста и интернирования 9 января 1945 года, также заплатили жизнью за интеллектуальное противостояние режиму.

Система институтов контроля и управления отнюдь не была совершенной и бесперебойной. Она даже не была единообразной в структурах принятия решений, в государственной и партийной бюрократии работали люди с разным образованием, жизненным путем, мотивацией и политическим целеполаганием. Но она была достаточно эффективной и жестокой, чтобы предотвращать или немедленно пресекать открытое сопротивление в писательской среде и наказывать литераторов драконовскими методами. Еще в апреле 1933 года Курт Тухольский в письме Вальтеру Хазенклеверу выразил свое скептическое отношение к эффективности литературного сопротивления нацистскому режиму: «Против океана не посвистишь».