Когда-то Курфюрстендамм считался культурным сердцем Берлина. Там шумели театры, мигали огни кинотеатров, гремели дискотеки и ночные клубы. Вечерами улица сияла так, будто сама столица решила показать публике свои лучшие драгоценности.

Но после падения стены всё изменилось.

Центр объединённого города постепенно сместился. В бывшей восточной части возникла новая культурная жизнь — дерзкая, шумная, притягательная. Курфюрстендамм утратил своё монопольное положение, и его блеск заметно поблек.

В одном из переулков неподалёку от Ку’дамма — так берлинцы ласково называют эту улицу, — стояло варьете Mes Amis. Заведение небольшое, из тех, что уцелели скорее по упрямству, чем по необходимости. Критик, окажись он здесь, без сомнения назвал бы здание ветхим. Люди же, которым Mes Amis был дорог, употребляли иное слово — «шарм».

Варьете построили в те времена, когда театр ещё обладал лёгким привкусом тайны. Тогда на его сцене выступали знаменитые артисты — один за другим, будто передавая эстафету. Огромный красный бархатный занавес скрывал сцену перед началом представления, как подарочную коробку. Публика затаивала дыхание, когда великие фокусники заставляли исчезать людей и животных. Музыканты, акробаты и клоуны вызывали такие бури восторга, что зрители потом ещё много лет рассказывали знакомым о пережитом чуде.

Теперь от той эпохи остались лишь воспоминания.

Давно уже ни один настоящий мастер не выходил на сцену Mes Amis. О прошлом напоминали только пожелтевшие афиши на стенах. Воздух больше не пах беспечной элегантностью послевоенных лет — он стал затхлым. Стулья износились, бархатный занавес запылился. Пол скрипел, балки потрескивали. Иногда здесь становилось даже немного не по себе.

И всё же — как бы гротескно ни скалились на афишах клоунские физиономии, как бы грозно ни смотрели со стен давно умершие маги и гипнотизёры, — создавалось впечатление, будто духи забытых артистов по-прежнему обитают в этих стенах. И наблюдают.

— Вы думаете, сегодняшний вечер был плохим? — сказала Мадам, хитро прищурившись. — Тогда я расскажу вам историю про действительно ужасный вечер.

Мадам была владелицей Mes Amis. Старая толстая тётка — по её собственному определению. Она терпеть не могла слов вроде «травести», «имитатор дам» или «экзотическая птица», которыми когда-то любили украшать афиши. Нет уж. Старая. Толстая. Тётка. Именно так она себя и называла.

— Тогда я была ещё молодой, хотя вам, наверное, трудно это представить, — сказала она.

На ней было пышное сценическое платье. Толстый слой грима надёжно скрывал мужские черты лица.

Артисты улыбнулись.

В тот вечер состоялась премьера новой программы. Как обычно, зал оказался заполнен едва ли наполовину. Mes Amis никогда не был магнитом для публики. При довольно высоких ценах на билеты и напитки представление едва тянуло на второй сорт. Включая и саму Мадам, которая вела программу как конферансье.

Над всем вечером витала лёгкая неловкость. Аплодисменты звучали вяло.

Теперь занавес опустился, зрители разошлись, и артисты сидели с Мадам в фойе. На столе стояла бутылка вина. История обещала быть лучше спектакля.

— Скажу вам одно: тот вечер я не забуду никогда. Тогда у меня было совсем мало опыта. Но номер я придумала замечательный. У одного моего знакомого был двор с курами. И ещё — скунс. Я решила сыграть деревенскую девушку, которая кормит кур. А в финале освобождает заколдованного принца — то есть скунса.

Коллеги уже улыбались. Конец истории угадывался заранее.

— Только я не подумала, что животные не привыкли к аплодисментам. Когда я за кулисами открыла корзину, куры сразу разлетелись — и прямиком на сцену. А там как раз выступала наша очаровательная конторсионистка со своим номером «женщина-змея». Представляете картину?

— Вы ведь не побежали за ними? — спросила Дафна, исполнительница на терменвоксе.

Дафна была самой старшей в труппе. Терменвокс — странный электронный инструмент, изобретённый русским физиком, — стал делом всей её жизни. Играть на нём непросто: музыкант даже не касается инструмента. Он управляет звуком движениями рук в воздухе, меняя высоту и громкость. В руках мастера получается музыка — призрачная и прекрасная.

Дафна владела этим искусством. Но карьеры так и не сделала.

Зато держалась так, будто выступала на лучших сценах мира. Она была холодно-вежлива и обращалась к коллегам на «вы», что среди артистов считалось редкостью. Дафна вела себя как настоящая дива — и благодаря врождённому достоинству это выглядело скорее благородно, чем печально.

— Конечно, побежала! — сказала Мадам. — В своём наряде выскочила на сцену и давай ловить кур. Публика покатывалась со смеху. Они решили, что так и задумано. Наш инспициент тоже не растерялся — вынес корзину со скунсом. Я подумала: если его выпустить, можно хоть концовку спасти. Конторсионистка уже кипела от злости, но продолжала номер с каменным лицом. А вокруг неё — куры! Но знаете, кто единственный не хотел выходить на сцену? Этот проклятый скунс! Он вцепился когтями в корзину. Пришлось встать на колени и тянуть его изо всех сил. А куры тем временем летали по сцене.

Мадам сделала глоток вина.

— Но самое интересное произошло потом.

Она выдержала паузу.

— В ту секунду, когда я наконец вытащила скунса, у меня на заднице разошлось платье. И именно этой частью тела я была обращена к залу.

Мадам откинулась на спинку стула.

— И после этого вы считаете сегодняшний вечер плохим?

Все рассмеялись. Хотя многие подозревали, что со временем Мадам слегка приукрасила подробности.

В труппе у неё было всего четыре артиста. Доходы варьете давно оставляли желать лучшего, поэтому и гонорары были скромными.

— У меня тоже однажды был такой вечер, — сказал Фредо, метатель ножей.

Он родился в Румынии, но выглядел скорее как итальянец. Поэтому придумал себе легенду: будто вырос в сицилийской цирковой семье и в детстве зарабатывал деньги, заключая пари — что сможет ножом попасть в выбранную карту, если перед ним подбросить всю колоду.

Старый Фредо давно уже не выступал на больших сценах. Метатели ножей вышли из моды. Только глубокие морщины на его лице намекали, что когда-то у него были куда лучшие времена.

— Это мой лучший номер, вы его видели, — сказал он, оживившись. — Я ставлю даму из зала к стене и завязываю ей глаза. Потом бросаю десять ножей — каждый проходит в миллиметре от неё. Обычно в такие моменты публика даже дышать боится.

— Меня сегодня чуть удар не хватил, darling, — заметила Мадам. — Метать ножи в мою публику! Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

Фредо только махнул рукой.

— За сорок лет я ни разу никого не ранил. Но в тот вечер всё пошло не так. Публика смеялась. Не боялась — смеялась! Чем серьёзнее я становился, тем сильнее они смеялись. Я совсем растерялся. А женщина у стены ничего не видела — только слышала смех и решила, что я её разыгрываю. Обычно человек стоит как каменный. А эта всё время двигалась. Пришлось бросать далеко в сторону. Выглядело так, будто я новичок.

— У тебя ширинка была расстёгнута? — спросил Яннис.

Яннис был самым молодым в труппе. Недавно окончил берлинскую цирковую школу. Его агентство возлагало на него большие надежды. Контракт в Mes Amis для него был не падением, а первым шагом вверх.

— Хуже, — сказал Фредо. — Перед моим номером у танцовщицы слетел парик. И весь зал уставился на эту штуку. А я — бац! — наступаю на неё. И, конечно, парик цепляется за ботинок.

— И ты весь номер таскал его за собой? — спросила Мадам.

— И даже не заметил.

Фредо развёл руками.

— Неловко получилось.

Артисты смеялись. Гораздо веселее, чем во время спектакля.

Только один человек сидел молча в углу со стаканом воды.

Руфус.

— А ты что скажешь? — обратился к нему Фредо. — Какое выступление было у тебя самым ужасным?

Руфус как раз этого вопроса и боялся.

Он был иллюзионистом — внешне спокойным, почти невозмутимым человеком. По его осанке трудно было догадаться, что он постоянно страдает от боли в спине. А по лицу — что ему довелось пережить.

Мадам знала его много лет. Она не раз приглашала его выступить в Mes Amis, но лишь теперь всё наконец сложилось.

— Ну же, — сказал Яннис. — Наверняка у тебя тоже были истории.

— Самое ужасное выступление?.. — медленно повторил Руфус.

Пульс у него ускорился.

Безобидный вопрос пробудил воспоминание, от которого хотелось отвернуться.

Что он мог рассказать? Истории о разбитых яйцах? О зрителях, которые пытались разоблачить его фокусы? Детские воспоминания о лопнувших шариках или неудачных предсказаниях?

— Не знаю, — сказал он наконец. — По-настоящему ужасного, пожалуй, и не было.

Коллеги явно ожидали большего.

— Да брось, — сказала Мадам с подмигиванием.

Выхода не оставалось.

Чтобы закрыть тему, Руфус начал рассказывать маленькую безобидную историю — лёгкую, смешную. Такую, которая удовлетворит их любопытство.

Он никак не мог рассказать о своём самом страшном выступлении. Слишком чудовищным было это воспоминание. Слишком ужасной была картина.

Образ его разорванной души, который она хранила, был слишком отвратителен. Они бы не поняли.

Они бы его не поняли.

 

 

 

Отправить