В это время в Mes Amis было ещё тихо. Лишь шипение паровой насадки кофемашины нарушало тишину — это был единственный прибор за барной стойкой, который Мадам приобрела за последние пять лет.

День только начинался.

Остальные артисты ещё не пришли, когда она подсела к Руфусу за один из бистро-столиков в фойе.

— У меня вчера были проблемы, — начал он, не дожидаясь вопроса. — Драка в метро.

— Иногда это просто должно выйти наружу, да? — сказала Мадам.

— Этот тип оскорбил её. Потому что она была толстой.

Мадам сделала глоток кофе с молоком. Фойе было тёмным, от зрительного зала его отделял старый чёрный занавес. Во время шоу напитки не подавали, в остальное время Мадам сама стояла за баром.

— Тебе ведь раньше часто доставалось, да? — спросила она.

Руфус не ответил.

— Я хочу снова делать большие иллюзии, — сказал он вместо этого. — Ты не против?

Мадам удивлённо посмотрела на него.

— Ты же уже очень давно этим не занимался. А ведь у тебя они всегда получались особенно хорошо!

— Я их сам делал. Не тот хлам, что продаётся.

— Ты вообще использовал их в последние годы?

На мгновение перед глазами Руфуса всплыли удивлённые лица ассистенток, когда они доставали молоток из кармана.

— Редко, — ответил он.

Он принял больше обезболивающего, чем обычно. Прошлой ночью он почти не спал.

Теперь его ДНК и отпечатки пальцев были в базе данных полиции. Отныне любая капля пота, которую он оставит на одной из ассистенток, может стать для него концом.

Что делать дальше — этот вопрос не давал ему покоя с прошлого вечера.

Уйти?

Использовать своё невезение как шанс вернуться к нормальной жизни?

Нормальная жизнь — Руфус с трудом представлял, что это вообще значит.

Возможно, ему просто придётся быть осторожнее.

— Мы волновались, когда ты не пришёл, — сказала Мадам.

Руфус едва сдержал саркастический смешок.

— Мы? Думаю, ты была единственной. Остальные меня не любят.

— Это не так, — возразила Мадам. — Они просто не понимают тебя. Ты всегда такой замкнутый. Теодор рассказывал, что до смерти твоей бабушки ты почти не выходил из дома.

Мадам заметила, как он напрягся. Его взгляд зацепился за трещину в старом мраморе фойе — длинную, тянущуюся по плохо вымытому полу.

— С ней было тяжело, да? — мягко спросила она.

— Она была больна. Она не виновата.

Мадам это не удовлетворило.

— Болезнь не делает жизнь рядом с человеком лёгкой. Ты был для неё единственным близким, верно?

Руфус замялся. Он не хотел говорить о бабушке, которая слишком долго держала его в душевной хватке. После смерти Анны её деменция всё больше прогрессировала и в конце концов превратила её в человека, почти не похожего на прежнего. Сдерживать раздражение становилось всё труднее.

И вдруг, увидев сочувственную улыбку Мадам в ярком свете, льющемся из окон, он сорвался.

— Она просто не оставляла меня в покое, — начал он. — В голове у неё была каша. Сначала ещё терпимо — провалы, забывчивость. Но потом… Она ничего не помнила. Ни времени, ни дней, ни месяцев. Её мозг просто ничего не сохранял! Единственное, что она ещё могла, — это звать меня, когда ей что-то было нужно. «Руфус, какой сегодня день? Руфус, когда я получу еду? Руфус, чем ты вообще занимаешься? На это можно жить? Не хочешь найти нормальную работу?» Каждый чёртов день!

Мадам заметила, как его руки сжались в кулаки. Она невольно напряглась. Кофе перед ней остывал.

— Она спрашивала одно и то же. Снова и снова! Десять раз, двадцать, сто раз. Я отвечал в тысячный раз — и через минуту она спрашивала снова! И попробуй только ей на это указать. Критиковать её — ни в коем случае!

— И что она делала? — спросила Мадам.

— Сразу злилась. И как! Что мне в голову взбрело, я не должен так себя вести, она всего лишь немного забывчива, и вообще — пока я сижу за её столом… А знаешь, что она отвечала, когда я в отчаянии говорил, что она уже десять раз спрашивала, какой сегодня день? Она говорила: «Неправда».

Мадам сидела спокойно, показывая, что слушает.

Он, очевидно, никогда раньше не говорил о своих настоящих чувствах за те годы, что жил с бабушкой один.

Та отчаянная злость, которая сейчас вырывалась наружу, копилась в нём десятилетиями.

— Неправда. Просто: неправда!

Руфус повысил голос.

Неопытный слушатель, возможно, попытался бы его успокоить.

Но Мадам знала: сейчас ему важно выплеснуть накопившийся гнев.

— И кто-нибудь хоть раз мне помог? Нет! «Руфус так прекрасно о ней заботится. Оставьте его, он справится, с ним она в надёжных руках». Да она и десяти минут не оставляла меня в покое! Разве что когда засыпала — но не ночью. Ночью она ходила по дому и звала меня. «Руфус! Руфус! Какой сегодня день?» В какой-то момент я организовал уход — хотя бы на час в день. И знаешь, что она сделала? Она выгнала сиделок. Заперла двери. «Мне не нужна помощь, я всё могу сама», — сказала она. Ничего она не могла!

Мадам на мгновение задумалась.

— Если бы она сейчас была здесь, что бы ты ей сказал? То, чего никогда не говорил вслух?

Руфус посмотрел на неё.

Вопрос попал точно в цель.

— Давай, — мягко сказала она. — Что бы ты ей сказал?

Он схватил стакан воды, осушил его одним глотком, вскочил так резко, что стул опрокинулся, и закричал в пустое фойе:

— Заткнись! Заткнись! Ты, старая дура, заткнись хоть раз, чёрт возьми!

И снова стало тихо.

Он поднял стул и тяжело опустился на него.

Несколько секунд они молчали.

— Это было хорошо, — сказала Мадам примерно через полминуты. — А теперь дальше. Представь, что это пространство — линия времени.

Она указала вдоль фойе.

— Левая стена — твоё рождение, правая — сегодняшний день. Где на этой линии тебе было тяжелее всего?

Руфус не сразу понял.

— Встань туда, где тебе больше всего нужна была помощь.

Он медленно поднялся, попытался вспомнить самый тяжёлый период и выбрал точку.

— Сколько тебе здесь лет? — спросила Мадам.

— Под тридцать, — ответил он.

— А теперь выйди из этой точки и посмотри на неё со стороны.

Он сделал, как она сказала.

— Тебе сейчас за сорок. И ты видишь себя тогда — когда тебе никто не помог. Что бы ты ему сказал? Какой дал бы совет?

— Не знаю, — ответил он.

— Знаешь, — сказала Мадам. — Я уверена, ты прекрасно знаешь.

Он действительно знал.

Очень хорошо знал.

Но произнести это вслух при ней было трудно.

— Можешь прошептать это ему на ухо, если хочешь, — сказала она.

Руфус сделал шаг к воображаемой точке, наклонился к своему прошлому «я» и тихо прошептал:

— Не тяни так долго, ты идиот. Освободи себя от неё. Немедленно.

 

 

 

 

Отправить