Руфус несколько мгновений смаковал тишину, наступившую после того, как ему наконец удалось оглушить Жозефину. Потом включил старый чемоданный проигрыватель — бабушкино наследство, — поставил пластинку с Cabaret и опустил пыльную иглу на самое любимое место. Маленький динамик отозвался зловещим треском, и зазвучала музыка.

Этой минуты Руфус ждал с той самой секунды, как она подсела к нему в кафе. Проклятые разговоры о школьных годах. Чрезмерная радость встречи, липкая болтовня о прошлом — будто то и впрямь были счастливые времена, будто им тогда было славно вместе. Будто жирный Порки — всего лишь смешная подробность, которую можно, посмеиваясь, поставить в скобки.

Жозефина не приходила в сознание. Лишь изредка из её горла вырывались тихие, булькающие звуки, а из раны на правом виске всё сочилась кровь. Она лежала в старом потёртом кресле, неестественно скрючившись, в маленькой подвальной квартире Руфуса. Он сидел напротив, всё ещё сжимая молоток, и смотрел на неё спокойно, даже внимательно, пока из динамика с ностальгическим потрескиванием лилась музыка.

Сколько власти было у неё над ним тогда, в школе. Сколько власти было у них у всех.

— Ну что теперь? Всё ещё хочется надо мной смеяться? — прошептал он высоким голосом неподвижной Жозефине. — Я всё ещё смешной? Толстый Порки, за которым всегда приходит бабушка? Легко ведь было издеваться, да? Толстый, неуклюжий маленький идиот. А теперь ты не смеёшься. Что случилось? А твой красавчик Пауль? Как думаешь, он будет смеяться, когда тебя найдут?

Руфус протянул руку к белой блузке Жозефины и расстегнул три верхние пуговицы — ровно настолько, чтобы увидеть начало груди. Затем осторожно провёл указательным пальцем по её безжизненному телу и почти сразу отдёрнул руку.

Он поднялся. Прихрамывая по дороге к шкафу, Руфус насвистывал мелодию из Cabaret — ту самую, которая всегда служила вступлением к шоу Мадам.

Появление Жозефины было весьма некстати. Руфус оказался не готов, а значит, теперь следовало действовать ещё собраннее. В конце концов, она заслуживала особого представления. Серебряный сценический костюм, когда-то привезённый им из Лас-Вегаса, представлялся вполне уместным.

— Willkommen, bienvenue, welcome! — подпел он пластинке, надевая цилиндр.

Потом вернулся к Жозефине, развёл руки, как артист, только что вышедший на сцену, и произнёс:

— Дамы и господа, поприветствуйте невероятного Руфуса и его прекрасную ассистентку — Жозефину!

На мгновение он удержал профессиональную сценическую позу. Затем быстро, с привычной сноровкой обыскал её тело, проверяя, нет ли при ней чего-нибудь, что могло бы выдать личность. Ничего. Всё, что принадлежало Жозефине, осталось в её сумке и пакетах с покупками, которые она незадолго до того оставила в прихожей.

После этого Руфус снял цилиндр и положил его рядом со своим блестящим костюмом. Ему ещё многое предстояло приготовить. Поэтому он в последний раз провёл указательным пальцем по её окровавленному лбу и произнёс нараспев:

— Мы все — результат решений, которые принимаем, моя дорогая.

Фургон Руфуса имел просторный грузовой отсек, не просматриваемый снаружи. Такие машины особенно любимы фокусниками: громоздкие конструкции, ящики и реквизит приходится возить далеко и часто. Хозяйка дома, у которой Руфус снимал жильё, фокусников у себя видала немало, а потому не удивлялась, когда он таскал по дому тяжёлые ящики.

Руфус не был до конца уверен, что выбрал для тела Жозефины подходящий номер. Обычно порядок был иным: сперва он подбирал номер, а уж потом — соответствующую ассистентку. Теперь приходилось немного импровизировать. В конце концов, он ведь не просил Жозефину подсаживаться к нему.

 

Сзади глухо стукнуло. Жозефина была ранена не так тяжело, как Хайке Вебер, и, кажется, постепенно приходила в себя. В массивном ящике, где Руфус её перевозил, она шевелилась, перекатываясь из стороны в сторону. Попадись он сейчас на проверке — положение вышло бы неприятное. Но Руфуса ещё ни разу не останавливали. Тем более когда он перевозил свои особые грузы.

— Не будь такой нетерпеливой, моя дорогая. Терпение, скоро приедем! — крикнул он, не оборачиваясь.

— Через сто метров поверните налево, — приятным голосом сообщил навигатор.

Бросив короткий взгляд в зеркало заднего вида, Руфус включил поворотник и свернул с главной дороги на узкую гравийную дорожку, ведущую к выбранному лесному участку. Интернет оказался полезнейшим помощником: по спутниковым снимкам он заранее определил место, где можно будет остаться одному и без свидетелей.

Сзади снова послышался лёгкий толчок.

— Моя дорогая Жозефина, — раздражённо начал он. — Это был твой собственный выбор. Ты могла дать ребёнку молоток. Но нет — ты решила подарить ему розу. Какая доброта. Какое сострадание. Впрочем, другой я тебя и не знал. А теперь будь любезна, помолчи и готовься к выступлению.

Через несколько минут навигатор вновь подал голос:

— Через сто метров вы достигнете пункта назначения.

Руфус снова засвистел. Дальше придётся обходиться без электронного поводыря. Нужно было углубиться в лес настолько, чтобы спокойно заняться Жозефиной.

Он остановил машину, вышел и огляделся. Было ещё светло. Летом солнце заходит поздно: ориентироваться легко, зато и риск быть замеченным выше. Впрочем, Руфус умел оценивать такие обстоятельства. Опыт выбора площадок для представлений у него имелся.

Он снова сел за руль и осторожно повёл фургон по узкой лесной дороге, всматриваясь по сторонам. Любой бегун, грибник или владелец собаки мог испортить всё дело. Однако место действительно оказалось удачным. Через несколько минут он снова остановился — пора было завершить подготовку к представлению.

Сначала, превозмогая сильную боль в спине, он вытащил из машины ящик с деталями, которые теперь предстояло собрать.

Как и большинство фокусников, Руфус заказал для каждого ценного реквизита специальные транспортные ящики: разобранные части укладывались в них точно по форме. Оборудование и реквизит фокусников стоят, как правило, дорого, а потому требуют почтительного обращения.

Точными, уверенными движениями Руфус доставал нужные детали в правильной последовательности и соединял их одну за другой, пока перед ним не выросла массивная гильотина. Он с гордостью посмотрел на неё. За все годы вынужденного бездействия она не утратила своей мрачной привлекательности.

— Моя красавица, — прошептал он и провёл рукой по острому, как бритва, лезвию, словно по телу прекрасной женщины.

Затем Руфус вернулся к машине и установил штатив, который перевозил вместе с видеокамерой в отдельном небольшом чемодане. Расположив камеру так, чтобы гильотина попадала в кадр наилучшим образом, он наконец принялся переодеваться.

В постепенно меркнущем солнечном свете, пробивавшемся сквозь густые кроны, серебряные пайетки его костюма переливались всеми цветами радуги. Руфус повернул большое боковое зеркало автомобиля так, чтобы видеть себя целиком.

— Ну, ни пуха ни пера, — пожелал он своему отражению и надел цилиндр, как корону.

Затем забрался в кузов, открыл ящик и посмотрел на Жозефину. Та ещё не пришла в полное сознание, однако уже медленно шевелилась внутри. Руфус подхватил её сильными руками и осторожно вытащил из ящика. Потом с трудом спустился вместе с ней вниз. По мере того как адреналин поднимался, боль в спине отступала; даже нога мешала меньше обычного.

Он перенёс Жозефину к большой гильотине и аккуратно уложил её. Устройство было сконструировано так, что женщина лежала горизонтально на скамье, а голова фиксировалась в конце. Закончив, Руфус, прихрамывая, подошёл к видеокамере и включил её. Ещё раз проверил изображение в видоискателе, глубоко вдохнул и театральным шагом вошёл в кадр.

Представление началось.

— Дамы и господа, — начал он. — Магия способна совершать невозможное. Она преодолевает границы нашего разума, удивляет нас, увлекает за собой. Что есть иллюзия, а что — реальность? Давайте сегодня просто забудем об этой границе. Перед вами — особенная иллюзия.

Он улыбнулся в камеру улыбкой безупречного джентльмена, а затем с важным видом подошёл к гильотине, чтобы окончательно зафиксировать голову Жозефины.

— Моя очаровательная ассистентка готова ощутить дыхание смерти. Будьте уверены: то, что я сейчас вам покажу, вы не забудете никогда. Я вам это обещаю.

Он ещё раз проверил большой рычаг, с помощью которого должен был опустить лезвие. Но прежде чем объяснить его действие, ему показалось, что Жозефина что-то сказала.

Раздражённо выйдя из роли, Руфус обошёл гильотину, чтобы проверить, не пришла ли она в себя. Несколько лет назад с ним уже случалось нечто подобное. Тогда он в ярости зажал женщине рот и нос — и держал, пока та не перестала двигаться.

— Из-за тебя мне придётся начинать заново! — закричал он, подходя к Жозефине с пугающей яростью.

В тот же миг её нога ударила его прямо в лицо. Руфус рефлекторно попытался схватить её за лодыжку, но тут же получил второй удар. От силы этих ударов голова его резко откинулась назад, и боль в спине вспыхнула с новой силой. Вскрикнув, он потерял равновесие и тяжело рухнул на жёсткую лесную землю.

Жозефина воспользовалась этим, чтобы соскользнуть с гильотины. С окровавленным лицом она смотрела на Руфуса, который корчился от боли в грязи. Она была тяжело ранена, но жажда выжить оказалась сильнее слабости.

— Сука! — закричал Руфус.

Оглушённая, Жозефина огляделась. Первым, что попалось ей на глаза, был крепкий сломанный сук. Она схватила его и ударила Руфуса по голове, когда тот начал подниматься. Потом с отчаянной решимостью пнула его в живот, пока он стоял на четвереньках, и снова ударила веткой по голове.

Наконец крепкий мужчина рухнул на землю, ещё несколько раз дёрнулся и замер.

Когда Руфус пришёл в себя, первым, что он услышал, было птичье пение. Спина отзывалась резкой болью, листья над ним мирно колыхались на ветру. Воздух был удивительно свеж, тёплый летний ветер касался лица — и тут мысль, быстрая и ослепительная, пронзила сознание:

Где она?!

 

 

 

 

Отправить