Отъехав от заброшенной котельной, убийца тщательно вытер нож, потом долго оттирал снегом кровь с лица, рук и одежды. Положил нож в полотняную самодельную сумку, привычно пошарил в ней рукой и вытащил на свет бутылку водки с заткнутым куском деревяшки горлышком. Зубами выдернул пробку, привычно запрокинул бутылку и стал лить в себя водку, словно воду. Его действия были давно отработаны. Водка должна притупить сверлящую голову боль, которая после очередного убийства обычно начинала спадать, а затем и вовсе исчезала, вслед за голосами, звучащими в его голове. В самом начале своей болезни он пытался их не замечать, потом стал глушить водкой, так как прописанные ему порошки давно не помогали, но они все равно приходили, следом за приступами головной боли. Сначала ему казалось, что это зовут его жена и дети, но когда понял, что не может разобрать, о чем они говорят, перестал вслушиваться. Он давно уже жил в искаженном мире, который создал для него его больной, искалеченный мозг, где до сих пор существовали фашисты, скрывающиеся под масками советских людей.

Свое первое убийство он совершил через два месяца после того, как поселился на окраине Москвы. В полуразрушенный барак, где он жил, повадился ходить местный алкаш Тимошка, которого отовсюду гнали, и тогда он приходил к Чекалину. В тот вечер у хозяина уже начался приступ, он сидел, уставившись в стену, пытаясь бороться с накатывающей на него сверлящей болью и слушая бубнящие в голове голоса. Когда к ним прибавился еще голос пьяницы, его мозг просто не выдержал. Чекалин резко вскочил, затем схватил лежащий на скамейке, возле печки-буржуйки, топор. Больше Тимошку никто не видел.

Во время приступов он старался держаться от людей подальше. Друзей-приятелей у него не было. Сам он их не заводил, да и люди сами, инстинктивно, старались держаться от него подальше. Будучи когда-то пограничником, а потом разведчиком, он знал много хитростей и уловок, чтобы не привлекать излишнее внимание, и когда он находился в невменяемом состоянии, они автоматически включались, помогая ему искать укромные места, прятать трупы, скрывать улики. Именно поэтому у милиции на руках были только три трупа. В редкие выходные, когда не было приступа, он проводил время на кладбище, среди могил.

На работе ничего не требовал и брал то, что ему давали. К тому же он оказался мастером на все руки. Наладил печное отопление в жилтресте, которое работало через пень-колоду еще с середины войны, сделал полки в архиве, починил крышу и окончательно прогнившее крыльцо. Он убирал двор, заготавливал дрова, был плотником, возчиком и грузчиком. Начальству он нравился уже тем, что не требовал места в общежитии и повышения зарплаты, а когда надо, работал по 12–14 часов в сутки, при этом никогда не отказывался подменить другого человека. За это ему прощали прогулы, угрюмый вид и постоянный перегар. В споры и драки никогда не лез. Мужики чисто инстинктивно чувствовали в нем злобную силу, к тому же подкрепленную большой физической силой. Он как-то продемонстрировал ее при разборке сарая, когда без инструментов, одними пальцами вытаскивал из здоровенных досок гвозди-десятки.

Отбросив пустую бутылку, Чекалин какое-то время стоял, не обращая внимания на мороз, привычно ожидая, когда начнет спадать боль. Когда сверлящая боль стала отступать, он тронул вожжи, и застоявшаяся на холоде лошадь резко рванула вперед. Вот только уже подходя к конюшне, где брал лошадь и телегу по заявке жилтреста, он неожиданно понял, что привычное состояние покоя, которое наступало после приступов, не вернулось. Что-то в его душе скреблось и раздражало, пока в его голове не всплыли чьи-то слова: Это все Курт. Он главный фашист. Запрудная, 4.

Именно эти слова сняли предохранитель в его изломанном, искаженном сознании, передернули затвор, теперь ему осталось только нажать на спусковой крючок. В его больном мозгу даже сомнений не возникло, что по этому адресу живет ненавистный ему фашист, которого надо убить, но при этом инстинкты ему говорили, что сделать это лучше, когда стемнеет.

До знакомого уже мне района я добрался относительно быстро, вот только нужную мне улицу, в начинающихся сумерках, нашел с трудом. Фонари еще не горели, а номера на домах оказались довольно большой редкостью, поэтому пришлось мне пробираться между однотипными рабочими бараками и остатками частного сектора, почти на ощупь.

С одной стороны улицы стояли одноэтажные деревянные домики со старыми, потемневшими рамами окон и залатанными крышами, укрывшиеся за покосившимися заборами, а напротив них – деревянные двухэтажные бараки. Дорога между ними представляла собой твердый, местами скользкий, снежный наст, накатанный телегами и грузовыми машинами. Свет горел только в редких окнах, и людей на улице практически не было, только дед, дымивший самокруткой, в наброшенном на плечи пальто, стоял возле входа в один из бараков, да пара старушек, медленно ковылявших в пятидесяти метрах от меня. Это была самая окраина Москвы. Далеко позади, за моей спиной, осталось отделение милиции, здание райкома, серые корпуса какого-то завода и магазин № 43.

Дед, проводив бабок взглядом, подслеповато прищурился в мою сторону. В подступивших сумерках он должен был видеть только мою темную фигуру, но я рисковать не стал и дернул дверь в ближайший барак. Вошел. От стен здания веяло холодом и плесенью. Первое, что меня здесь заинтересовало, так это были висящие на гвоздиках, сбоку от входа, полтора десятка серых картонных квадратиков. На них были написаны разными карандашами большие буквы. Уже позже узнал, что задача у этих карточек простая – на ночь вход в единственный подъезд дома необходимо было закрывать на засов. Когда один из жильцов приходил домой, то поворачивал свою картонку чистой стороной, и тот, кто пришел последним, видел, что висеть осталась лишь его картонка, после чего задвигал засов на входной двери. Ради любопытства подошел и потянул на себя дверь, ведущую к квартирам первого этажа. К моему удивлению, она оказалась открыта. Моему взгляду предстал длинный коридор с разномастными дверями, с трудом освещаемый тусклым светом одинокой лампочки, очень нужной здесь вещи, так как пройти в темноте, не натыкаясь на зачем-то выставленные из комнат тумбочки, детские велосипеды и тазы, висевшие на стенах, было невозможно. Чуть повыше, чуть ли не на всю длину коридора, были натянуты веревки для сушки белья. Рядом с входом висела черная тарелка репродуктора.

«Вот ты какая, коммуналка. Или… это рабочий барак?»

Стоило где-то на втором этаже раздаться звуку, я тут же оказался у входной двери и осторожно выглянул. Деда на месте уже не было. Идя в поиске нужного мне дома, было видно, как оживает рабочий поселок. В окнах все чаще стал загораться свет, а мимо меня, подняв воротники, торопливо шли люди, где-то в сумерках были слышны голоса и светились огоньки папирос.

Нужный мне дом я нашел в частном секторе, причем сразу, так как на нем, в отличие от других домов, висел номер с названием улицы. Света в окнах, так же как и у соседей, не было. Пройдя мимо него туда и обратно, остановился напротив калитки, нащупал щеколду, открыл и скользнул во двор. Закрыв калитку, с минуту оглядывался и прислушивался. Никого. По протоптанной тропинке подошел к дому, поднялся по ступеням. На двери висел навесной замок. Обошел дом – никаких пристроек не было, за исключением сортира, стоящего в углу двора. От забора за домом осталась лишь треть, дальше было видно поле, а также самодельные оградки, как видно, отделявшие соседские огороды. Меня сразу заинтересовал штырь, торчащий из земли на границе одного из огородов. Подойдя, осмотрел, потом выдернул из земли. Это был кусок ржавой трубы. Взвесил в руке.

«То, что надо».

Вернувшись обратно во двор, спрятался за дом и приготовился ждать. Спустя какое-то время к соседнему дому, находившемуся слева, подошла шумная компания. Из того, что услышал, стало понятно, что к родителям вернулся сын Колька и теперь это событие они собирались отпраздновать. Спустя несколько минут окна соседского дома засветились, затем хлопнула открытая форточка. За окнами, закрытыми занавесками, замелькали тени, готовясь к застолью, потом пришли запоздавшие гости, которых радостно приняли на крыльце. Прошло еще какое-то время, и до меня донеслись приглушенные звуки застолья. Пока я тут мерз, там пили водку и закусывали под пластинку с песней «Я вернулся на Родину».

«Хорошо им, водку в тепле трескают, а ты тут сиди на морозе», – уже раздраженно подумал я, пытаясь не обращать внимания на звуки веселого застолья, а прислушиваться к звукам с улицы. Люди шли мимо. Был слышен хруст снега под ногами, быстрые шаги прохожего, иногда был виден огонек папиросы.

Хозяин дома вернулся в тот момент, когда веселые соседи уже хорошо выпили и перешли на хоровое пение. Я напрягся. Вот скрипнула щеколда, потом гулко стукнуло промороженное дерево калитки, следом заскрипел под подошвами хозяина снег. Сейчас я ждал, когда он подойдет к двери, чтобы броситься на него, когда он начнет открывать замок. Мои шаги должны быть заглушены доносившимися из открытой форточки голосами соседей, которые громко и с чувством исполняли песню «Где же вы теперь, друзья-однополчане».

Вот только он не пошел сразу к двери, а направился к туалету. Стоило ему захлопнуть деревянную дверь, как я переместился вслед за ним, встав сбоку от деревянной будки. У соседей снова пошел в ход патефон, и через открытую форточку полилась песня Владимира Бунчикова «Летят перелетные птицы», под которую, судя по громкому стуку каблуков и выкрикам, народ вышел на пик праздника – начались танцы.

Стоило Курту выйти из будки и остановиться, поправляя штаны, как я шагнул вперед, затем от души размахнулся и врезал ему по голове. Тот пошатнулся и сдавленно застонал. Новый удар по лицу заставил его отшатнуться, но не удержавшись на ногах, он упал на снег. Не теряя ни секунды, я сорвал с его головы шапку и теперь уже аккуратно ударил по шее, отправляя его в бессознательное состояние. Подхватив наемника под мышки, я поволок тяжелое тело к дому, теперь уже под песню «Одинокая гармонь». Похлопав по карманам, нашел ключ, открыл дверь, затем перетащил бесчувственное тело в дом, связал ему руки за спиной и посадил у стены. Закрыв дверь на засов, убедился, что занавески задернуты, только тогда включил свет. Быстро огляделся. В комнате стояли заправленные, с теплыми одеялами, две металлические кровати. Русская печь, стол и две табуретки дополняли убогую картину жилища. На столе стояла электроплитка с открытой спиралью, лежало несколько банок консервов, две пачки папирос и чернильница с перьевой ручкой. У грязно-белой печки стояла пара полупустых мешков, а рядом со столом, у стены, два обшарпанных чемодана и армейский вещмешок.

Хозяин дома уже очнулся, но при этом продолжал делать вид, что находится без сознания. Обыскав его, нашел деньги и документы на имя Ясинского Льва Сигизмундовича, экспедитора овощной базы № 7. Открыл один из чемоданчиков. Нижнее белье, пара рубах, теплые носки. Прошелся по комнате, ударил ногой по одному из мешков. Тот опрокинулся, и из не завязанной горловины на пол посыпалась картошка, дробно стуча по деревянным половицам.

– Ты что, тварь, делаешь? – подал, наконец, голос хозяин дома, говоривший на хорошем русском языке.

– А ты как думаешь, Курт? – спросил я его на русском языке.

Он растерялся, удивленно глядя на меня, так как явно не ожидал ни нападения, ни знания русского языка от обычного, как он до этого думал, американского мальчишки. Его глаза забегали, а язык непроизвольно прошелся по пересохшим губам. Я усмехнулся, глядя ему прямо в глаза, так прекрасно понимал его состояние. Наемник сейчас лихорадочно пытался понять, кто перед ним стоит.

– Какой Курт?! Кто ты такой?! Что ты несешь?! – все же немец решил продолжить свою игру, разыгрывая возмущение советского гражданина.

Я ударил его обрезком трубы по голени, а когда он закричал, новый удар пришелся по лицу, заставив его оборвать крик и застонать. Какое-то время стоял и выжидающе смотрел на него, потом изобразил жалостливую гримасу и, добавив в голос участия, спросил его:

– Больно?

Он дернулся, но тут же скривился и зашипел от боли.

– Тебя бы так, падла, отделать! Ты вообще кто такой?! Я советский гражданин и буду жаловаться! По какому-такому праву…

После того, как я качнул обрезком трубы, он сразу замолк, так как уже понял, что этот парень жесткий и слова с делом у него не расходятся.

– Ругаться нехорошо, поэтому давай поговорим спокойно. Как ты думаешь, откуда у меня твой адрес? И откуда я знаю твое настоящее имя?

– Ты меня явно с кем-то путаешь, парень. Меня зовут Лев Ясинский. Я работаю…

Он говорил, но уверенности в его голосе не было, так как он уже понял, что перед ним некто, скрывающийся под маской американского паренька. Он считал, что хорошо знает психологию людей, изучив ее за несколько лет работы в разведывательной школе абвера, но оказалось, что для любого правила можно найти исключения. Вот одно из них стояло перед ним. Ни взгляд, ни лицо подростка не отражали никаких эмоций. У немца нехорошо заныло сердце.

– Хочешь, я предскажу твое будущее, Курт?

– Я простой советский…

– Извини, я перебью тебя. Просто не хочется слушать повторение твоего вранья. Так вот, сначала куском этой трубы я отобью тебе внутренности, затем сломаю кости, после чего брошу тебя умирать в этом грязном, паршивом доме.

Барон Генрих фон Людвиг всегда гордился своим дворянством, как и пятью поколениями благородных предков. Все они, как говорили семейные предания, умерли достойной смертью. Барон не хотел умирать, но какое-то седьмое чувство нашептывало ему, что пришло его время. Он всю свою жизнь жил с сознанием того, что он кадровый офицер и может погибнуть в любой момент, вот только умереть такой жуткой смертью… Нет! Внезапно вспыхнувший страх потеснил его мысли. Сейчас ему хотелось жить, как никогда в жизни. Жить!

– Чего тебе надо?

– Это другой разговор. Мне нужно знать: кто такой «англичанин»? Также не забудь рассказать про томик Гете. И вообще все, что связано с этой историей.

– Ты оставишь меня в живых?

– Нет, зато у тебя есть выбор. Умереть быстро или очень-очень медленно.

«Умирать?! Я не хочу!» – дикое желание жить во что бы то ни стало вымело из сознания немца все, что делало из него человека. Он был готов ползать на коленях, умоляя о пощаде, вынести любой позор или продать всех оптом и в розницу.

– Погоди! Я могу помочь тебе! Без меня ты не сможешь найти «англичанина»! И книга. Я знаю про нее! И это не все! У меня есть деньги! Лежат в банке, в Швейцарии. Это большие деньги! Отдам тебе все! Зачем тебе моя смерть?!

Он впился в меня глазами, пытаясь понять, как я отреагирую на его слова, но стоило ему понять, что никакой реакции нет и не будет, взгляд немца потускнел. Он окончательно понял, что пришел конец его жизни. Он обвел взглядом грязное помещение, криво усмехнулся, затем посмотрел мне в глаза и спросил:

– Исполнишь одну мою просьбу?

– Говори.

– Генрих фон Людвиг, барон в пятом поколении, не может быть забит до смерти, – он криво усмехнулся. – Предки не поймут.

Я ничего говорить не стал, ожидая дальнейших объяснений.

– Отодвинь ту кровать, – немец показал на нее связанными руками. – Там, под сломанной доской, у стены, лежит пистолет. Дай слово, что, когда будешь уходить, застрелишь меня.

Мне не хотелось давать такое обещание, так как оно ломало мой план и могло навести на нехорошие мысли местные органы, но я решил дать ему слово:

– Сделаю. Рассказывай.

– Как ты нашел меня? Или это Вернер… – наемник не договорил, испытующе глядя на меня.

– Вернер, – подтвердил я его догадку.

– Ты его тоже убил?

– Нет. У него была более жуткая смерть. Его до смерти запытал какой-то сумасшедший убийца.

– Но как же…

– Хватит вопросов!

– Значит, мне больше повезло, чем ему. Странно говорить подобное… Слушай…

Его рассказ был коротким и мало что дополнил к тому, что мне уже было известно, но при этом подтвердил некоторые мои догадки.

– Вы серьезно собирались убить Вильсонов? – задал я ему последний вопрос.

– Нет, конечно. Это была мнимая угроза, рассчитанная на подростка, который должен был испугаться и отдать книгу, – какое-то время он смотрел на меня, видно ожидая реакции на свои слова, а, не дождавшись, сказал: – Ты какой-то странный американец, раз не спросил ничего о моих деньгах.

Насчет Вильсонов я ему не поверил, так как знал о зверском убийстве художника, к тому же он сам признал, что является наемником. Конечно, такой убивать не будет, только пальчиком погрозит.

Встал с табурета, отодвинул кровать, достал увесистый сверток, положив на стол, развернул. Браунинг. Глушитель и две обоймы. Немец внимательно наблюдал, как я уверенными движениями вставил обойму, потом прикрутил глушитель.

– Что-то еще хочешь сказать?

– Ты правда очень странный американец.

– Какой есть, – ответил я и выстрелил ему в голову.

Если до этого я собирался прикончить немца ножом, сработав под грабителя, залезшего в дом, то теперь такая версия отпадала полностью.

«Местным оперативникам будет о чем поразмыслить, – подумал я, направляясь к двери. – Вот только надо усложнить им еще больше задачу».

Последняя мысль касалась пистолета. От него надо избавиться прямо сейчас, подумал я и сразу понял, что надо сделать. Разобрать на части и утопить в сортире.

Отодвинув засов, осторожно открыл дверь. Судя по доносившимся до меня звукам, соседи продолжали гулять. Вышел на крыльцо, сжимая пистолет в руке, при этом настороженно вслушиваясь в окружающее пространство, так как глупо было попасться сейчас, когда дело сделано. На улице прохожих не было, я сделал пару шагов, готовясь уже спуститься с крыльца, как у веселых соседей, распахнувшись, резко хлопнула дверь.

Боевые рефлексы среагировали на звук, очень похожий на выстрел, быстрее, чем разум, заставив замереть. Единственное движение, которое я себе позволил – чуть напряг палец на спусковом крючке пистолета. Когда до меня дошло, что это хлопнула дверь, на соседском крыльце появилась компания подвыпивших гостей, которых провожали хозяева дома, а затем морозную тишину разорвали несколько пьяных и веселых голосов:

Казалось, пустая тревога, вот только в короткий промежуток между хлопком двери и разудалой песней я явственно слышал легкий скрип снега под чьими-то ногами. Кто-то, стоявший за углом дома, так же, как и я, среагировал на громкий звук, но для этого ему пришлось повернуться на снегу. Кто-то пришел к Курту, а застал меня, и теперь мы оба ждали, пока хозяева попрощаются с уходящими гостями. Наконец, хозяева ушли в дом, а подвыпившие гости, выйдя на улицу, снова затянули:

«Он ждет, пока я уйду, или собирается напасть на меня?»

Ответ на этот вопрос я получил уже в следующую секунду. Из-за угла дома ко мне стремительно метнулась человеческая фигура с расплывчатыми в темноте формами. Перед тем как нажать на спусковой крючок, я успел заметить тусклый отблеск на лезвии ножа нападавшего. Меня спасло только то, что я был готов стрелять. Трижды я выстрелил в него, но при этом убийца почти сумел добежать до меня и рухнул уже на ступеньках крыльца, прямо мне под ноги. Я напряженно замер, готовый услышать крики встревоженных соседей, но если кто-то что и слышал, то решил, что это шумят гуляющие соседи. С минуту я так простоял, просеивая через себя различные звуки, но кроме музыки и отголосков веселых голосов ничего не услышал. Нагнувшись над телом, я невольно вздрогнул. «Вот так встреча. Здорово, псих, и прощай».

Передо мной лежал тот самый возчик, который сегодня зверски убил в старой котельной немца Михаэля Вернера. Засунув пистолет за пояс, я ухватился за плечи маньяка и с большим трудом подтащил его к двери, приоткрыв ее, втащил внутрь.

«До утра не должны хватиться», – прикинул я, после чего, подойдя к сортиру, утопил разобранный на части пистолет.

Добирался до гостиницы долго: кружил, менял транспорт, не раз перепроверялся на маршруте. Насколько это было возможно, постарался как можно незаметнее проскользнуть в номер, откуда больше никуда не выходил.

Утром просыпался тяжело и неохотно, мучили кошмары. Несмотря на мою тренированную психику, вчерашний день получился излишне тяжелым даже для меня. Осмотрел запястья. Ничего серьезного, но все же решил ограничить нагрузку. Утреннюю тренировку, как обычно, закончил боем с воображаемым противником. Нырок под летящий в мою челюсть кулак, короткий удар с правой в живот противнику, затем сделал шаг назад и нанес ногой ему в голень. Затем коленом удар в физиономию нападающему, после чего последовал добивающий удар ногой в голову упавшему противнику. Все! Враг повергнут!

Я уже заканчивал завтрак, когда подошел официант и сообщил, что мне звонили из американского посольства и просили приехать, причем в обязательном порядке, к десяти часам дня. Ничего удивительного в этом не было, я был единственный свидетель, который мог опознать убийцу, и милиция никак не могла пройти мимо этой возможности.

«Вот только больше никакого убийцы нет, дорогие товарищи. Через сутки или двое вы это сами поймете».

По дороге еще раз прокрутил в голове придуманную мною версию вчерашних событий. Основу взял из фильма «Бриллиантовая рука»: упал, очнулся, гипс. В посольстве об этой истории, похоже, еще не знали, что меня весьма радовало, так как был шанс, что она не дойдет до ушей Вильсонов.

Меня сразу провели в кабинет мистера Паттерсона. Мне доводилось его видеть раньше, но какую должность он занимал в посольстве, я не имел ни малейшего понятия. Это был чуть полноватый мужчина, лет сорока пяти, с легкой улыбкой на лице и цепким взглядом. Мы поздоровались.

– Садись, Майкл. Как говорят русские, в ногах правды нет.

Усевшись, я приготовился слушать нравоучения.

– Как настроение, парень? – неожиданно спросил он.

– Все хорошо, мистер Паттерсон.

– А я вот, в отличие от тебя, совсем нехорошо себя чувствую! Можно даже сказать, что отвратительно. И знаешь, этому есть причина. Это ты! Не успел я доесть свой завтрак, как меня выдернули из-за стола. Что за черт, думаю я, а это русские с просьбой предоставить им возможность допросить Майкла Валентайна. Как ты думаешь, что я должен сейчас чувствовать?! – он сердито уставился на меня, но так как я в ответ пожал плечами, продолжил: – Правда, у меня еще осталась надежда, что все не так плохо, и ты своим объяснением сможешь вернуть мне хорошее настроение. Я тебя слушаю. Нет, погоди. Сразу говорю: не смей мне тут врать, будет только хуже. Теперь говори.

Паттерсон был на взводе, об этом говорила короткая речь, которая была просто пропитана злостью и сарказмом. Исходя из этого, я теперь должен был подать свой рассказ так, чтобы он мне поверил на сто процентов, что мальчишка ни в чем не виноват, а виноваты власти Москвы, которые у себя развели маньяков, от которых просто нет прохода. Свой рассказ я начал с того, что любопытный подросток решил просто поездить по городу, но так как в центре он везде был, то решил посмотреть, как живут люди на окраине Москвы. Сначала поехал на метро, потом пересел на трамвай, на котором доехал до какой-то остановки, где слез и пошел куда глаза глядят.

– Прошел мимо деревянных бараков, а дальше шли развалины. Думаю, пройду по тропинке и, если ничего интересного не будет, поверну обратно. Вдруг бац! В какой-то момент мне показалось, что на меня опрокинулось небо. Больше ничего не помню. Первым ощущением, когда очнулся, была боль в кистях, – тут последовала демонстрация повязок на моих запястьях, – и ощущение жуткого холода. Но уже спустя пару секунд мне все это показалось абсолютной ерундой, так как за своей спиной я услышал истошные крики человека. Как он кричал! Это просто ужас! Его дикие крики временами срывались на истошный визг свиньи, которую режут. Там, за моей спиной, кого-то зверски убивали! Представляете мое состояние, мистер Паттерсон! Мне было так страшно, как никогда в жизни! Вдруг эти крики оборвались… и послышались тяжелые шаги. Я подумал, что пришел мой конец и… потерял сознание. Снова я очнулся уже от громкого лая собак и криков людей. Это были русские милиционеры, которые меня спасли. Они очень хорошо ко мне отнеслись, потом доставили в больницу, где мне сделали перевязку. После всего этого я поехал в отель, чтобы помыться и переодеться, а затем уже ехать в посольство. Звонить я не хотел, потому что считал, что об этом случае надо рассказать лично. Вот только после ванны присел в кресло, пригрелся и случайно заснул. Когда проснулся, уже была ночь. Вот такая моя история. Извините меня, что все так случилось.

– Парень, если все так, как ты говоришь, то я считаю, что тебе не за что извиняться. Ты перенес такое потрясение, что не любой крепкий мужчина выдержит! Если все так, это русские должны принести нам извинения! У них, в Москве разгуливает кровавый псих, который режет ножом людей на куски, а власти молчат! Вот это как называется?! Международный скандал! Нет, пусть весь мир узнает о кровавых ужасах, которые творятся здесь, в коммунистической столице!

Я терпеливо ждал, пока Паттерсон выпускал пар. Выговорившись, он уже совершенно спокойно сказал:

– Об этом никому ни слова. Ни слова. Все понятно?

– Никому не скажу, но и вы мне пообещайте, что Вильсоны не узнают.

– Обещать не буду. Это дело уже получило официальный ход, поэтому я обязан доложить послу, но при этом обязательно попрошу, чтобы тот ничего не говорил сенатору. А там сам понимаешь…

– Понимаю, только мне очень не хочется получить взбучку от тети Марии.

Сотрудник посольства понимающе усмехнулся:

– Я тебя понимаю, Майкл. Леди Вильсон – строгих правил женщина. Будем надеяться, что все эти слухи ее минуют. Теперь мне надо позвонить.

При мне он позвонил в русское Министерство иностранных дел и дал согласие на приезд в посольство следователя. Для допроса Паттерсон предоставил свой кабинет. Переводчиком опять выступил Локкарт. Перед допросом я попросил его хранить молчание, при этом намекнул, что он мне кое-чем обязан. Уильям дал клятвенное обещание, что все сказанное останется в том же кабинете. Спустя полтора часа приехал следователь в сопровождении сотрудника советского МИДа и женщины-стенографистки. Слово в слово я повторил им все то, что рассказал Паттерсону. Следователь мне не сильно поверил, но при этом занес мои ответы в протокол, который я заверил своей подписью. Когда они уехали, ко мне подошел Паттерсон.

– Сейчас был у посла. Он выслушал меня, после чего сказал, если подобное повторится, он не будет разбираться, кто прав, кто виноват, а просто пнет тебя под зад, и ты вылетишь из Союза быстрее, чем на самолете.

– За что? – удивился я. – Вы точно ему все правильно сказали, ничего не перепутали?

– Не бери в голову, Майкл, – ухмыльнулся Паттерсон. – Просто босс сегодня сильно не в духе.

– То есть это не я его так сильно разозлил? – осторожно поинтересовался я.

– Не ты. Неделю тому назад в Гамбург прибыли вагоны-холодильники с продуктами для нашего посольства. После проверки на границе, а это обычно занимает три дня, они должны были двинуться в путь и уже сейчас должны быть на подходе к Москве. Вот только сегодня утром пришла телеграмма от нашего агента, в которой говорится, что вагоны до сих пор стоят на таможне в Германии, и когда мы их получим, одному богу известно. Теперь тебе все понятно?

– Более или менее, – кивнул головой я, потом поинтересовался: – Там любимое виски посла?

– И это тоже, но главное, там находятся его любимые сигары и сливки для кофе. Так как сливки у нас уже давно закончились, а сигары на исходе, то какое может быть у человека настроение, когда его лишают маленьких радостей прямо с утра.

– Прошу передать мое самое искреннее сочувствие господину послу, – не удержавшись, фыркнул я, после чего спросил: – Так я пойду?

– Погоди. Майкл, впредь веди себя осторожнее. У нас очень непростые отношения с коммунистами, поэтому никому не нужны подобные инциденты. Если в этом случае все сложилось хорошо и перед нами извинились, то неизвестно как повернется нечто подобное во второй раз. Не надо испытывать терпение госпожи Фортуны. Хорошо?

Я согласно кивнул головой.

– Когда приезжают Вильсоны?

– Послезавтра.

– Хорошо. Значит, эти два дня ты будешь гулять по городу только в дневное время суток и только по центру Москвы. И еще. Перед тем как выйти из гостиницы, обязательно звони дежурному сотруднику. Надеюсь, мы друг друга поняли?

– Только в центре. Клянусь.

– Теперь все. Беги, Майкл.

Выйдя из здания посольства, я пошел по улице, думая о том, что мне теперь делать, пока не решил, что надо все довести до конца.

«Англичанин» сидел на диване в фойе и делал вид, что читает газету. Я направился прямо к нему.

– Привет, Англичанин! Книга тебе еще нужна?

Тот явно растерялся, так как видно еще не решил, какой линии поведения ему надо держаться. С насмешливой улыбкой я наблюдал за ним до того момента, пока тот не понял, что своим растерянным молчанием он себя выдал.

– Привет, Майкл. Да, нужна.

– Тогда пошли ко мне в номер.

Англичанин, взяв себя в руки, сложил газету, встал.

– Чисто американский деловой подход. Мне нравится. Идем.

Я взял ключ от номера. Мы поднялись на лифте, потом зашли в мой номер.

– Прошу, гость дорогой, – насмешливо бросил я ему и жестом пригласил его проходить первым.

Он ответил мне удивленным взглядом, так как явно не ожидал резкого перевоплощения от уже знакомого ему мальчишки. Не успел гость переступить порог и сделать пару шагов, как быстрый и резкий удар по шее отправил его в кратковременное беспамятство. Еле успев подхватить обмякшее тело, я дотащил его до кресла. Усадил, после чего надежно зафиксировал его руки. Рот затыкать не стал, после чего сел напротив него и стал ждать. Англичанин очнулся минут через пять. Открыл глаза, дернулся пару раз, а когда понял, что привязан, бросил на меня испуганный взгляд. Я в ответ усмехнулся и приложил палец к губам, потом потянулся и включил радиоприемник, покрутил ручку, нашел музыку, затем прибавил громкости.

– Зачем ты это сделал?!

– Как говорят русские? Болтун – находка для шпиона, – ответил я. – И говори потише.

– Ты не понял. Зачем ты меня привязал?

– Для того, чтобы у тебя не возникло мыслей обмануть доверчивого подростка.

– Я и не собирался. У меня даже в мыслях…

– К делу.

Своим нестандартным поведением, а главное неожиданной сменой образа, я сломал ему все возможные варианты развития разговора, которые тот заранее заготовил, потому что на его физиономии явно проступила растерянность.

– Знаешь, Майкл, оказывается, я тебя совсем не знал. Ты просто прирожденный артист. Так обвести всех…

Я резко встал, что заставило его испуганно замолкнуть. Сделав два шага, ткнул ему пальцем в болевую точку, в подреберье, отчего Англичанина скрючило от боли. Он попытался заорать, но я не дал, запечатав рот своей ладонью.

– Это мое последнее предупреждение, так что давай, переходи к делу.

Сел обратно в свое кресло и несколько минут смотрел, как дергается от боли лицо Англичанина.

– Ты из спецслужб?

– Ты тупой идиот, если не понимаешь простых слов.

– Все-все. Я понял. Рассказываю. До того, как получил предложение стать специальным корреспондентом в советской России, я работал в Германии и Швейцарии, так как неплохо знаю немецкий язык. В Швейцарии начал писать ряд статей о золоте нацистов и искал людей, которые могли помочь мне собрать материал, так я познакомился с одним человеком. Он мне кое-чем помог, естественно, за деньги. При расчете мы выпили, потом разговорились, и он рассказал о семейной тайне, которая даст мне возможность неплохо заработать. Я был не настолько наивен, чтобы слушать пьяные бредни пройдохи, который вознамерился поживиться за мой счет, вот только в отличие от подобных рассказчиков, он предоставил мне кое-какие доказательства. Занимаясь своими делами, я все же нашел время кое-что проверить, а когда мы снова встретились, заключил с ним сделку, то есть я привожу ему книгу, а он мне за нее заплатит.

– Именно поэтому ты приехал сюда и занялся поисками книги, которая является ключом к хранилищу одного из швейцарских банков, – теперь уже я продолжил его рассказ. – Стоило тебе найти художника Полевого, как тут же появились наемники для грязной работы, вот только они, будучи военными преступниками… А чего это я тебе рассказываю? Ты и без меня все это знаешь.

С каждым моим словом лицо Англичанина все больше вытягивалось от удивления, смешанного со страхом. На лбу даже выступили бисеринки пота.

– Наемники? – его удивление было неподдельным, что меня сразу насторожило.

– Что-то не так? – ответил я вопросом на вопрос.

– М-м-м… Просто мне… Просто я удивился, что ты о них знаешь. Кстати, я не говорил, что банк швейцарский.

– Оказалось, что я знаю немножко больше, чем ты думаешь. О чем это говорит?

– Ты узнал это от наемников?

– Не просто от наемника, а от барона Генриха фон Людвига.

– Да-а? – в его голосе снова чувствовалась растерянность.

Все это время я внимательно наблюдал за журналистом, анализируя его ответы, голос, мимику. Что-то было не так, но в чем именно оно заключалось, понять никак не мог.

«Надо больше информации. Пусть говорит».

– Майкл, я сейчас рассказал тебе все, кроме имени хозяина книги. Все так и было. Я понимаю, что ты хочешь получить свою долю пирога, поэтому предлагаю тебе две тысячи долларов, – но не дождавшись с моей стороны никакой реакции, добавил: – Это хорошие деньги. Уже сегодня вечером ты их получишь.

– Ты должен мне много больше, Англичанин. И я получу свое, все до последнего цента.

– Перестань меня так называть, Майкл. Мы же вроде неплохо с тобой ладили.

– Как скажешь, Грег, только я тебе не верю.

– Брось, Майкл! Есть такое выражение: деньги – они сильнее страха и дороже совести. Подпишусь под каждым этим словом. Тебе дают деньги, почему ты от них отказываешься? Хорошо! Пусть будут три тысячи!

– Какую роль играет в этом деле книга?

– Ты уже сам все сказал. Книга – это своего рода ключ, открывающий хранилище банка. Это все, что мне известно. Ты сам должен понимать, что мне сказали лишь часть этой тайны.

– Сколько тебе обещали за книгу?

– Зачем это тебе?

– Действительно, незачем. Но на один вопрос ты мне сейчас ответишь. Почему ты уверен, что там нацистское золото, а не немецкие секретные архивы? Или тебе все равно, лишь бы деньги получить?

Своими вопросами я пытался вытащить из Тейлора как можно больше подробностей и деталей.

– Нет там ничего такого! Это не архив! Мне привели убедительные доказательства!

– Только у меня нет таких доказательств. Почему я должен тебе верить?

– Не верь! Только три тысячи долларов на дороге не валяются! – Тейлор, похоже, начал злиться. – Теперь ты мне ответь на мой вопрос! Вот оставишь ты себе книгу из-за тупого упрямства, а что потом? Будешь хранить как сувенир?!

Стоило мне сделать вид, что задумался, как на лице журналиста разлилось торжество:

– Вот то-то и оно! Сейчас я вижу пустое упрямство мальчишки и ничего больше! Тебе предлагают деньги, а ты упрямо от них отказываешься! Как тебя после этого назвать?!

– Ишь ты, развеселился он, – решил я подыграть ему. – Ну да, согласен, что в таком случае книга для меня бесполезна. Просто я думаю, что она дороже стоит.

– Вы посмотрите на него, – продолжил ёрничать Тейлор. – Тебе деньги дают просто так, а ты еще торгуешься.

– Как книга оказалась здесь, в России? – вдруг задал я неожиданный вопрос.

– Как? Не знаю. Да и что это меняет? – растерялся он.

– Мне просто интересно. А тебе?

– Нет. Мне интересны деньги, а не пустые рассуждения. Понимаешь, деньги!

– Деньги – это хорошо, – неопределенно сказал я.

– Так мы договорились, Майкл, или как? – журналист стал всматриваться в мое лицо, пытаясь понять, как я отреагирую на его вопрос.

– Нет.

– Майкл! Это не деловой разговор! Та сумма, что я предлагаю, – это красивая жизнь, девочки, машины!

Мне не хотелось без меры злить или ломать журналиста, поэтому я решил закончить наш разговор:

– Меня устраивает сумма в десять тысяч долларов.

– Ты… Ты имеешь совесть? Тебе за просто так предлагают деньги, а ты еще нагло торгуешься, – Тейлор задумался, потом сказал: – Знаешь, как это называется? Свинство! Ладно, пять тысяч и ни цента больше!

– Договорились, – буркнул я, придавая себе недовольный вид, а вот Тейлор, в отличие от меня, явно обрадовался, даже не стал это скрывать.

– Вот и отлично. Как сделаем?

– Будут деньги – будет книга. Обмен у меня в номере.

Радость на лице Тейлора резко потускнела.

– Майкл, ты же понимаешь, у меня нет при себе такой суммы. Как ты смотришь на то, чтобы подождать с оплатой, пока хозяин книги не получит свое наследство?

– Я что, выгляжу деревенским дурачком? – я встал, достал нож, насладился испугом на лице журналиста, затем не торопясь разрезал веревки, после чего сел на свое место. – Дверь там.

– Погоди-погоди. Мы же с тобой теперь партнеры, не так ли? – заюлил журналист, растирая руки. – Раз так, то мы можем прийти к решению, которое устроит нас обоих.

– Я слушаю.

– Вильсоны в Швейцарию случайно не едут?

– Нет, – я выжидающе посмотрел на Грега.

– Ты мог бы им намекнуть, что хочешь побывать в этой стране. Просто мечтаешь об этом. Там, на месте, мы бы все и решили. Как тебе такой вариант?

– Не получится. Я еду с Вильсонами, а не они со мной.

– Так ты им намекни.

– Как приедут, намекну, но не более.

Тейлора коробило от равнодушного тона подростка. Не так он представлял этот разговор. Он стоял в шаге от цели. Казалось, только руку протяни, а нет, между ним и книгой стоит этот поганец, мелкая сволочь. Никак не подвинешь его в сторону, а судя по его замашкам, он его сам кого хочешь куда-нибудь задвинет. Да и непонятно, что собой представляет этот парень, а особенно странно другое, его отношение к деньгам.

– Когда приезжают Вильсоны? – поинтересовался журналист.

– Послезавтра, утренним поездом.

– Знаешь, парень, мне пока в голову ничего не приходит, но я обязательно что-нибудь придумаю. Ты, главное, книгу не потеряй.

– Не волнуйся, Грег.

– Еще… Могу ее увидеть?

Я встал, достал книгу из тумбочки, после чего протянул журналисту. Минут пять он ее листал, внимательно всматривался в страницы, потом захлопнул.

– Да, это она, – сказал он и с явным сожалением протянул ее мне. – Я буду думать, но, может, и у тебя какие-то мысли появятся?

– Мыслей нет, есть книга, – отрезал я, дав ему тем самым понять, что спасение утопающих – дело рук самих утопающих. – Что-нибудь придумаешь – приходи.

– Понял, – Тейлор поднялся с кресла. – Пока, Майкл.