– Значит так, мразь. Второй раз дело провалишь, воткну тебе нож в живот и буду его вращать, наматывая твои вонючие кишки на лезвие столько раз, насколько хватит у тебя жизни. Веришь?

У говорившего было массивное сложение тела, мощная шея, широкие плечи, почти никогда не меняющееся выражение лица, а главное, холодные, немигающие глаза; еще Слепень отметил, уже в который раз, неуловимый акцент в словах убийцы.

– Верю. Как не верить, – пробормотал уголовник, который действительно знал, на что способен этот человек. – Мне бы только отлежаться пару дней. Этот сучонок, похоже, мне ребра поломал. Вздохнуть больно.

– Гостиницу «Метрополь» знаешь? – спросил здоровяк, проигнорировав жалобы бандита.

– А то! Слышал, что там бобры знатные водятся, только нашему брату туда хода нет. Агенты-суки пасут поляну…

– Запомнил американского пацана?

– Еще как. Что, падлу мелкую на перо надо поставить? Так это с нашим большим удовольствием.

– Возьмешь пару толковых ребятишек и покажешь им американца. Пусть походят за ним. Мне надо знать, куда и зачем пойдет. Пусть отмечают все, вплоть до мелочей, а сам завтра к вечеру будь на хате у Машки Рюмки. Подойду, расскажешь, что и как. Все понял?

– Понял. Сделаю, как надо.

Стоило бандиту с кривой от боли физиономией завернуть за угол, как мужчина развернулся и пошел по улице в противоположную сторону, при этом он умело проверялся, сразу чувствовалась выучка человека, которому приходилось уходить от служб наблюдения. Это умение и другие навыки диверсанта бывший немец с Поволжья получил в специальной школе «Бранденбург – 800», как и свое новое имя. Михаэль Вагнер. Для него война началась на два дня раньше, 20 июня, когда его в составе группы диверсантов сбросили в тыл Красной армии. Следующие два года он участвовал в различного рода спецоперациях на оккупированных территориях. Какое-то время даже довелось командовать ротой, участвуя в антипартизанских операциях, пока в середине сорок четвертого года его не отозвали и не направили на должность старшего инструктора в одну из разведывательных школ в Баварии. Правда, делиться опытом ему пришлось недолго, и вскоре он получил новое назначение, вот только уже понял, что война проиграна, и предпочел дезертировать. Спустя трое суток он уже сидел в одном из кафе Берна, где заказал кофе и сделал один звонок. Это было место и номер телефона, который ему дал для явки барон Генрих фон Людвиг, заместитель начальника той самой разведывательной школы, в которой он был инструктором. В свое время они выяснили, что являются единомышленниками, придя к выводу, что пришло время заняться своей личной судьбой.

– Михаэль Вагнер? – перед его столиком остановился мужчина, бывший военный, как сразу определил бывший диверсант по его выправке.

– Да. С кем имею…

– Фридрих Зайдлиц, – перебив его, представился бывший военный. – Мне известно, что с вами говорил Барон, а раз вы здесь, значит, решили работать с нами. Я правильно понимаю?

– Правильно.

За все эти годы он побывал в семи странах, выполняя различные задания. Вагнер, в отличие от своих коллег, копил деньги, мечтая лет через пять выйти из дела, купить бар и зажить спокойно. О его мечтах знал его старый знакомый Генрих фон Людвиг, который привлек его к работе наемника, пообещав хорошие деньги. Сейчас барон взял себе новое имя Курт Хаген, чтобы, как он объяснил, не позорить память предков, и занимался исключительно подготовкой к операциям, не принимая участия в боевых действиях.

Вернувшись в Швейцарию после очередной операции, Вагнер сидел в кафе и пил кофе, когда к его столику подошел Хаген. Это было странно, так как они мало общались друг с другом, а если случалось, то только по служебной необходимости. Следующей неожиданностью для наемника стало предложение поехать в Россию. Работа казалась несложной, а условия были настолько хороши, что он дал согласие, невзирая на то, что когда-то поклялся никогда больше не возвращаться в советскую Россию. Риск действительно был, и немалый, потому что, пусть и не знал точно, он числился в списке военных преступников.

Теперь он, расставшись с уголовником Слепнем, бывший советский гражданин Михаил Садков, ставший Михаэлем Вагнером, в очередной раз перевоплотившись в кладовщика Василия Ивановича Зеленского, шел сейчас поздним зимним вечером по одной из улиц Москвы. Убедившись в отсутствии слежки, завернул за угол и подошел к легковому автомобилю, стоявшему у тротуара. Открыл переднюю дверцу и сел рядом с водителем, который явно скрывал свое лицо. Несмотря на холод, на нем была шляпа, низко надвинутая на лицо, и поднят воротник пальто, для того чтобы скрыть лицо. Хозяин автомобиля даже не посмотрел на того, кто сел рядом с ним, а только лаконично спросил:

– Книга?

– Нет книги. Вы в курсе, что к художнику собирались прийти американцы?

– Это плохо, – ровным голосом, словно ничего не случилось, сказал водитель. – Что случилось?

– Уголовники, по словам Слепня, сработали, как надо, и уже собирались уходить, как явились американцы. Баба, мужик и подросток. Все испортил мальчишка. Вырубил Резаного, потом сбил с ног и оглушил Слепня, убегавшего с книгой. Тот считает, что книга у подростка, так как, очнувшись, рядом с собой ее не нашел.

– Как мальчишка мог справиться с двумя матерыми уголовниками? Ты ему веришь?

– Я никому не верю, вот только сейчас он не врал.

– Это почему?

– Служил он какое-то время под моим началом. Стоит о его прошлом рассказать ворам или донести властям, так те или другие его враз шлепнут.

– А сам что?

– Была мысль подняться к художнику, но в этот момент из подъезда выбежал американский щенок, и почти сразу подъехала машина, из которой вылезли двое мужчин. К тому же на улице прохожих прибавилось. Не рискнул. Из разговора мальчишки с мужчиной удалось понять, что этого подростка зовут Майкл Валентайн.

– Валентайн, – водитель хмыкнул. – Что-то знакомое. Что там с Резаным?

– Не знаю. Слепень сказал, что тот захрипел и рухнул на пол, когда он делал ноги.

– Вспомнил! Точно. Тотализатор. Мальчишка-боксер. Ладно, об этом потом. Что ты сделал со Слепнем?

– Пока живой. Сказал, чтобы приставил за этим Майклом пару своих парней. Пусть проследят. Может, книга каким-то боком всплывет.

– Значит, книга у мальчишки. Вот только зачем он ее взял? – принялся рассуждать водитель. – Ее ценности он не знает. Мальчишка просто поднял книжку и прихватил с собой. Что дальше? Он ее кинет, скорее всего, где-то в мастерской. Ты понял, что надо сделать?

– Ясно. Сегодня же ночью, мы с Куртом снова обыщем мастерскую художника.

– Утром позвонишь, что и как, – незнакомец на какое-то время задумался, потом добавил: – Куда тебя подбросить?

– Не надо. Я пешком.

Поздним вечером, после ужина, мы сидели за столом в номере Вильсонов и пили крепкий чай с малиновым вареньем и медом. Стоило Генри простудиться, как его жена начала метаться в поисках хорошего лекарства от простуды, и тогда я подсказал ей настоящий русский рецепт от простуды, который якобы нашел в одном из американских журналов. Мне самому уже надоело это наивное вранье, но как по-другому проявить свои обширные знания я пока не знал. Леди Вильсон мне не поверила, при этом заявив, что американские журналы нередко пишут всякую чепуху, и позвонила в посольство, жене одного из сотрудников, с которой недавно познакомилась. Та неожиданно подтвердила, что это действительно хорошее средство, а еще посоветовала Марии купить горчичный порошок и попарить своему благоверному ноги. Жена сенатора ее поблагодарила, но немного подумав, решила ограничиться чаем с вареньем.

Теперь, сидя за столом, мы обсуждали события сегодняшнего вечера. Мария все еще не могла отойти от кошмара, переживая его раз за разом, пока я не показал на бутылку коньяка, стоявшего на столе:

– Тетя Мария, вы излишне нервничаете. Может, выпьете для успокоения нервов?

– Я? Думаешь, поможет? – она на секунду задумалась. – Почему бы и нет?

Генри налил жене треть бокала, она, морщась, отпила, потом сделала еще глоток. Когда спустя пять минут бокал опустел, муж ей снова налил, а когда я уже уходил, миссис Вильсон была уже пьяна, но при этом почти спокойна.

Вернувшись в свой номер, скинул верхнюю одежду, после чего достал книгу и уселся в кресло, после чего стал медленно изучать ее, начиная с обложки и кончая последней страницей с датой издания и типографией, которая ее напечатала. Даже на первый взгляд книга была не новая и слегка потрепанная. Судя по всему, ее явно не один раз читали, об этом говорили подчеркнутые карандашом слова и фразы. Кроме этого, на полях страниц было семь коротких комментариев, типа: зря. Это лишнее. Особенно странным являлось то, что никаких указаний или сносок, к чему можно было отнести замечания на страницах, не было. Первый, пусть и детальный осмотр ничего не дал, тогда я решил изучить каждую страницу на свет, но начал с тех листов, где были подчеркнуты слова и фразы. Ничего не нашел, никаких особых пометок или намеков на выделенные слова или фразы. Отложив книгу, стал думать.

«Что мы имеем? Сказал бы, что это шпионские игры, так тут кое-что не вяжется. Ладно, начнем сначала. Уголовники пришли к художнику за книгой. Он ее сразу не отдал, поэтому они его пытали. Сразу напрашивается такой вопрос: на фига двум матерым уголовникам книга на немецком языке? Сомневаюсь, что они когда-нибудь слышали о Гете. Значит, их кто-то послал за ней. Дальше существует вероятность, что меня начнут отслеживать, если, конечно, этот кто-то сумел правильно оценить ситуацию и сделать соответствующие выводы. Если я правильно рассуждаю, то первый ход должен сделать противник. Теперь определимся по действующим лицам. Резаный. Если чекисты не будут вникать в это дело, а они, похоже, передали это дело милиции, то урка, если не дурак, следователю про книгу ничего не скажет. Ему, как вору, шпионская статья совсем не в масть, да и свалит все на Слепня. Насчет угрозы американцам? Так тут совсем все просто. Скажет, что хотел посмотреть на американские деньги, так как никогда их не видел, а тупые американцы меня не так поняли. Если он будет упорно стоять на своем, то ему дадут три-четыре года, и только потому, что он рецидивист. Этот вариант для меня самый предпочтительный, но если милиция размотает бандита и узнает, что все это случилось из-за какой-то книги, за дело возьмутся чекисты. Это плохой вариант. Особых доказательств у них на меня нет, но я буду находиться под подозрением, к тому же есть вероятность оказаться у них в подвале. Впрочем, завтра уже кое-что прояснится на допросе. Посмотрим, как поведет себя следователь. Теперь по книге. Может, ее уничтожить? Как у нас говорится: „нет человека – нет проблемы“. А если возьмут за горло? Нет, не буду с этим торопиться, только уберу куда подальше. Американское посольство? Можно, только я там никого не знаю, да и возникнут лишние вопросы. Может, тогда… у журналистов? Неплохая идея, но съездить в посольство прямо с утра необходимо. Если за мной следят, пусть знают, что я с пакетом вошел в посольство, а вышел без него. Решено. И на сегодня хватит».

Взяв книгу, я закрыл номер и отправился к журналистам. Из журналистов оказался только один Тейлор, сидевший за письменным столом. Он что-то черкал на листках, лежавших перед ним. Судя по всему, он сейчас лихорадочно правил свою статью. Журналист поднял голову и тут же опустил:

– Привет, чемпион! Завтра утром мне надо отправлять статью, поэтому, парень, сейчас не до тебя.

– А где Бен? – спросил я его, одновременно двигаясь и оглядывая их номер, в поисках подходящего тайника.

– Не знаю, – коротко ответил он, уже с головой уйдя в чтение текста.

В этот самый миг я увидел заваленный журналами и папками с вырезками журнальный столик, стоявший у стенки. Подойдя к нему, я оказался почти за спиной у Тейлора, который настолько был занят своей работой, что, похоже, забыл уже о моем существовании.

– Ты не против, если я полистаю журналы, лежащие на столике?

Он ничего не сказал и, похоже, даже не услышал меня, продолжая чиркать на бумаге ручкой. Две минуты – и книга уютно устроилась под небольшой стопкой газет и папкой с вырезками. Для приличия полистал журнал «Огонек», потом пробежал глазами по передовой статье старой, более чем месячной давности, газеты «Вечерняя Москва» от 31 декабря 1949 года.

«Разорвали цепи помещичье-капиталистического рабства Польша, Чехословакия, Болгария, Румыния, Албания, Венгрия. Сбросил с себя цепи империалистического и феодального гнета великий китайский народ. В эти знаменательные дни мы, советские люди, с особой любовью произносим имя Сталина. Ему, гениальному зодчему коммунизма, обязан наш народ, наша славная отчизна своими победами. И когда кремлевские куранты пробьют 12 часов, все советские люди от чистого сердца в едином порыве еще и еще раз скажут: Слава Сталину! Пусть долгие и долгие годы живет и здравствует наш вождь и учитель!

Новый, 1950, год не обещает ничего хорошего одряхлевшей капиталистической системе. На нее неумолимо надвигается экономический кризис. Лагерь разбойничьего империализма охвачен тревогой. Англо-американские монополисты и их подпевалы… Оголтелые империалисты усиливают свою подрывную деятельность… Эти коварные, ненасытные звери в образе людей куют оружие смерти… План Маршалла и злобная, разнузданная клевета на СССР – все это составные части агрессивного курса англо-американских поджигателей войны, направленного против СССР и стран народной демократии».

«А это разве не клевета?» – усмехнулся я, прочитав эти строки.

Отложив газету, поднялся.

– Ладно, я пошел.

Ответом стал резко-раздраженный взмах руки: иди уже, парень, не мешай.

Утром съездил в посольство, тем более что был повод. Вчера вечером нам звонили в отель, сообщив, что пришла свежая пресса и для нас отложили несколько экземпляров газет и журналов. Еще на пути в посольство, проверившись на маршруте, заметил «хвост» в лице паренька лет четырнадцати, уголовного вида. Забрал несколько газет и журналов для мающегося от скуки Генри, на обратном маршруте я снова засек того же парня. Сделал вид, что ничего не заметил, вернулся в отель. Зайдя к Вильсонам, отдал почту и застал конец их спора.

– Генри, твоя задача окончательно выздороветь перед поездкой в Ленинград, а с милицией я разберусь сама, – решительно заявила женщина.

– Милая, я чувствую себя намного лучше…

– Тебе нечего там делать, – сказала, как отрезала, Мария. – Пей чай с лимоном, пока горячий, а мы с Майклом собираемся и идем.

– Идем, – подтвердил я ее слова.

Такси высадило нас рядом с отделением милиции. При входе нам сразу бросился в глаза висевший в коридоре отделения большой плакат, где на фоне младшего сержанта милиции большими буквами был нарисован призыв-лозунг: «Работник милиции! Зорко охраняй народное достояние, это твой священный долг!»

Пока мы находились в милиции, мне постоянно приходилось натыкаться взглядом на плакаты, призывавшие к усилению бдительности, которые висели на каждом шагу и почти в каждом кабинете. На них партия и Сталин терпеливо разъясняли советским людям, что внутренние и внешние враги не примирились с существованием первого в мире государства рабочих и крестьян.

Под этими плакатами ходил самый разнообразный народ с серьезными, а кое-кто и с заплаканными лицами. Подойдя к окошку, над которым сверху было написано «дежурная часть», Уильямс передал лейтенанту наши повестки. Тот быстро пробежал их глазами, потом посмотрел на нас и громко задал глупый вопрос:

– Так это вы, что ли, американцы?

Шум в коридоре стих наполовину, после чего на нас уставилось два десятка любопытных глаз. Дежурный понял, что оплошал, покраснел и подозвал сержанта:

– Михайленко! Живо отведи граждан американцев в 211-й кабинет. Я сейчас туда позвоню.

Не успели мы подойти к означенному кабинету, как дверь открылась, и на пороге встал полный, грузный мужчина в темно-синей форме с дубовыми веточками в петлицах.

– Здравствуйте, граждане американцы. Кто из вас владеет русским языком?

– Здравствуйте. Я владею русским языком. Уильямс Локкарт, третий секретарь американского посольства. У меня есть право присутствовать при допросе американских граждан.

– Конечно-конечно, господин секретарь. Я старший следователь Метельский Иван Георгиевич. Пожалуйста, проходите в кабинет.

Стоило нам войти, как он сразу предложил нам давать показания в разных кабинетах. Когда секретарь посольства, поддерживаемый Марией, пытался объяснить, что подростка нельзя допрашивать без его родственницы, ему участливым, но тем не менее твердым тоном было сказано:

– Не волнуйтесь вы так, господин секретарь. У нас замечательные переводчики. К тому же когда придет время подписывать показания молодого человека, мы обязательно позовем вас, господин Локкарт, и госпожу Вильсон, для того чтобы вы оба лично заверили, что все официальные показания записаны правильно.

Уильямс попытался оспорить его слова, но мне это уже надоело, и я влез в их разговор:

– Хватит спорить. Я готов дать показания при чужом переводчике, но свою подпись поставлю в присутствии сотрудника посольства.

В качестве благодарности за решение вопроса я получил два недовольных взгляда людей, которые считали, что это прямое нарушение их прав, после чего нас развели по кабинетам.

В небольшом кабинете, куда меня провели, оказалось довольно многолюдно: следователь, переводчик и машинистка, сидевшая со своим орудием производства в углу. Осмотрелся по сторонам с нескрываемым любопытством, изображая подростка, впервые попавшего в полицейский участок другого государства. Прямо над головой следователя висел портрет Сталина, а на двух боковых стенах – плакаты «Строго храни государственную и военную тайну!» и «Не болтай у телефона. Болтун – находка для шпиона». Оценивающе пробежал глазами по мужчинам. Оба были подтянутыми и крепкими, как и их взгляды, что у одного, что у другого, были цепкими и острыми, несмотря фальшь доброжелательных улыбок. Переводчик, одетый в явно пошитый у портного темно-коричневый костюм, поздоровался и предложил мне сесть. Перед тем как начать допрос, следователь бросил быстрый взгляд на переводчика, словно спрашивал: можно начинать?

«Значит, все-таки ГБ», – отметил я и радостно заулыбался.

– Как тебя зовут, паренек? – спросил меня по-русски следователь и выжидающе, с прищуром, как в свое время Ленин смотрел на буржуазию, уставился на меня.

Чекист почему-то не стал спешить с переводом.

Я перевел непонимающий взгляд со следователя на переводчика, потом сказал:

– Не понимаю, что вы сказали.

Только после моих слов переводчик принялся за работу:

– Следователь спросил, как тебя зовут и как ты оказался в мастерской художника Полевого?

– Вы не представились. Как к вам можно обращаться, господа?

Переводчик бросил на меня удивленный взгляд. Парнишка оказался не так прост, как им показалось вначале. Следователь, в свою очередь, бросил на сотрудника ГБ непонимающий взгляд.

– Мы приносим свои извинения, мистер Валентайн. Это Глаголев Яков Сидорович, – и он показал на сидевшего за столом следователя, а затем представился сам: – Я Переверзев Николай Климович. Институт иностранных языков.

– Очень приятно. Меня зовут Майкл Валентайн, мы приехали с леди Вильсон и Уильямсом…

После моих первых слов сразу раздался перестук пишущей машинки. Я замер, развернулся, посмотрел на машинистку, снова повернулся и продолжил свой рассказ. При этом я старательно изображал волнение, не забывая жестикулировать и размахивать руками.

– Да не волнуйтесь вы так, Майкл. Мы же ни в чем вас не обвиняем, – подбодрил меня сотрудник ГБ, изображавший переводчика, стоило мне закончить свой рассказ. – Наоборот, считаем, что вы просто герой, раз сумели обезвредить опасного преступника.

– Знаете, я даже толком не помню всего, так тогда сильно переволновался, – смущенно признался я.

– Все хорошо, что хорошо кончается, – увидев мой вопросительный взгляд, пояснил: – Это такая русская поговорка.

– О’кей, – согласился с ним я.

Следователь, пока мы разговаривали, хлопал глазами, не понимая, о чем мы говорим.

– Давай, Яша, дальше, – чекист-переводчик покровительственно предложил следователю продолжать допрос.

– Мистер Валентайн, если мы вас правильно поняли, сотрудник посольства Уильямс Локкарт собрал у всех бумажники и драгоценности миссис Вильсон, чтобы отдать их гражданину Савелию Закоркину, который угрожал вам револьвером?

Услышав перевод вопроса, я ответил:

– Да. Все так и было.

– Потом, судя по вашим словам, Закоркин понял, что руки у него заняты, и перебросил своему подельнику книгу, которую держал в левой руке, – услышав перевод, я кивнул головой в знак согласия. – И в тот момент, когда преступник отвлекся, вы бросились на бандита, толкнув американского гражданина Локкарта на Савелия Закоркина, после чего ударили последнего в кадык. Далее вы сказали, что кинулись вдогонку за вторым преступником. Зачем?

– Чтобы догнать его, а затем передать в руки правосудия, – заявил с гордым видом героя-победителя.

– Вы смелый человек, не каждый решится преследовать вооруженного преступника, – похвалил меня Глаголев. – Теперь расскажите нам, что произошло после того, как вы оглушили гражданина Слепцова.

– Ничего не произошло. Не успел я вскочить на ноги, как закричала тетя Мария, и я кинулся обратно.

– Значит, вы ничего не брали у гражданина Слепцова, а просто побежали обратно. Я вас правильно понял?

– Да.

– Где была в этот момент книга? – спросил меня следователь.

– Книга? – я сделал вид, что задумался. – Книга! Точно! Она была там. Лежала рядом с преступником.

– Так и запишем, – при этих словах следователь бросил быстрый взгляд на Переверзева.

«Видно, эта книга навела их на кое-какие мысли».

Мы еще минут пятнадцать уточняли детали, после чего переводчик сходил за Локкартом. Тот пришел не один, а вместе с леди Вильсон, которая, стоило ей переступить порог кабинета, сразу спросила:

– Майкл, ты как?

Я заверил обоих, что мои права не были нарушены, после чего секретарь, а за ним миссис Вильсон прочитали мои показания, после чего я их подписал. Попрощавшись, мы ушли.

– Майкл, как тебе пребывание в русском полицейском участке? – спросила меня Мария, когда мы ехали обратно в отель.

Я усмехнулся:

– Получил новые впечатления.

– Я тоже, но с большой радостью обошлась бы без них. Старая, обшарпанная мебель, дурацкие вопросы и грубые плакаты на стенах, нарисованные в три краски. Сплошное убожество!

На обратной дороге мы остановились у магазина-гастронома «Елисеевский» по просьбе Марии, которой неожиданно захотелось порадовать Генри чем-нибудь вкусненьким. Я думал, что мы ограничимся пирожными или конфетами к чаю. Как же! Женщина есть женщина, поэтому мы купили в «Елисеевском» пусть понемногу, но зато всяких разных продуктов: севрюгу, ветчину, крепкие соленые огурчики, сырокопченый рулет, нежную языковую колбасу и ароматный швейцарский сыр. В довершение этого нами были куплены бутылка грузинского вина и конфеты «Мишка на Севере».

Вернувшись в отель, мы сразу пошли в номер Вильсонов. Стоило нам выложить покупки на стол, как сенатор, увидев, что мы принесли, стал удовлетворенно потирать руки. Рассказывая о визите в милицию, мы одновременно накрыли импровизированный стол, после чего принялись с аппетитом угощаться тем, что мог дать лучший коммерческий магазин Москвы. Сначала выпили за здоровье Генри, потом за хозяйку стола, но стоило мне хрустнуть соленым огурчиком, как я… вдруг неожиданно чихнул, потом еще раз и еще. Мария, ничего не говоря, выскочив из-за стола, скрылась в спальне, чтобы вернуться уже с термометром. Я не успел открыть рот, как она на меня строго прикрикнула:

– Даже не смей возражать! – и протянула мне градусник.

Сделав кислое лицо, взял градусник, затем сказал, что схожу в свой номер за носовым платком.

Вернувшись через несколько минут, я достал из-под мышки термометр и отдал Марии.

– Генри, это он от тебя заразился, – с горестным видом заявила Мария. – У него температура! Тридцать семь и три!

Мне очень не хотелось ехать в Ленинград, а простуда оказалась хоть и чисто случайным, но при этом прекрасным поводом никуда не ехать, и чтобы окончательно утвердить женщину в этом, я шумно высморкался.

Меня тут же заставили выпить еще один стакан чая с лимоном и медом, потом кривясь, я проглотил какой-то горький порошок, а в завершение всех процедур был отправлен в постель, в свой номер.

Когда ко мне перед завтраком зашли Вильсоны, я показал им градусник с температурой 37 градусов и сказал, что немного саднит горло, а так все хорошо. Мария сильно расстроилась, но я не дал ей заявить о том, что мы никуда не едем, сказав:

– Тетя Мария, за меня не волнуйтесь, езжайте себе спокойно. У меня жизнь только начинается, так что успею еще Ленинград посмотреть.

– Да при чем здесь этот город? За тобой уход нужен. Вдруг вечером температура поднимется?

– Я что, маленький? – и придал себе обиженный вид.

– Не маленький, но и не взрослый. Может, тебе все-таки переехать в посольство на время, а, Майкл? – начала сдаваться жена сенатора. – Там и врач есть. Он присмотрит за тобой.

– Нет, нет и еще раз нет. Что я там делать буду? Там скучно, одни надутые физиономии чиновников. Да не волнуйтесь вы так, тетя Мария. Если что, обращусь к Бену.

Судя по недовольному выражению, появившемуся на ее лице, я сейчас сказал лишнее. Как Бен, так и Грег, по мнению жены сенатора, в число благоразумных людей не входили, как она однажды про них выразилась: безответственные разгильдяи. Мария прекрасно знала, что я не разделяю ее любовь к искусству, а уж тем более к старинной архитектуре, поэтому понимала мое нежелание ехать. К тому же она уже успела убедиться, что я, когда надо, рассудительный и здравомыслящий, хотя временами и чересчур самостоятельный парень. Все это в немалой степени повлияло на ее решение оставить меня здесь, в Москве, но при этом, конечно, немалую роль здесь сыграло то, что ей самой очень хотелось посмотреть на «город Петра». В результате мы пришли к соглашению, которое нас обоих устроило: если у меня будет что-то серьезное, то я сразу созвонюсь с врачом в посольстве.

Теперь мы с Генри поменялись местами. Он поехал на экскурсию, а я остался сидеть в номере, изображая больного. Приехали оба в плохом настроении. Во-первых, все это время Мария беспокоилась обо мне, а во-вторых, она снова напоролась на категорический отказ переводчика показать им окраины Москвы. Похоже, она не так представляла поездку в советскую Россию. Еще в самом начале она попробовала разговорить нашего переводчика Веню Инокина, а в результате наткнулась на заученный текст о том, что Советский Союз – лучшая в мире страна, в которой нет бедных и богатых, а Сталин – вождь и гордость всех народов Советского Союза. На следующий день она сделала еще одну попытку продолжить расспросы бедного парня, но тут вмешался Генри, потребовав немедленно прекратить этот разговор. Мария обиделась на мужа, но, чтобы оставить за собой последнее слово, официально отказалась от помощи переводчика. После сегодняшней экскурсии она снова выразила свое негодование, как она образно это назвала, покушением на ее личную свободу, и Генри, похоже, решил закрыть этот вопрос раз и навсегда, прочитав ей лекцию о политическом и экономическом положении в советской России. О том, что он обладал соответствующей информацией, нетрудно было догадаться по его длительным беседам с американским и английским послами.

– Советская Россия опустила «железный занавес» по одной простой причине: ни правительство, ни партия, ни Сталин не могли объяснить советским людям, почему там, на Западе, люди лучше живут, чем в стране победившего социализма, где все принадлежит народу. Несмотря на то, что советские газеты и журналы усиленно пропагандируют радости жизни при социализме, в стране слишком много бывших фронтовиков, свидетелей благоустроенной жизни в других странах, через которые они прошли. Объяснить им было это очень трудно, поэтому, – объяснял ей Генри, – хоть мы и считаемся союзниками, нас старательно выставляют врагами и не подпускают к советским гражданам, объясняя это тем, что иностранцы почти все шпионы, которые пытаются выведать у них военные секреты. Как сказал мне как-то английский посол, «из русских с англичанами могут встречаться либо самоубийцы, либо работники ГБ».

– Я не знала, что все здесь настолько страшно, – в голосе Марии звучали виноватые нотки, также было видно по ее лицу, что она раскаивается о своих вспышках недовольства.

– Да, милая. У советской России сейчас очень сложное экономическое положение. Война нанесла чудовищный урон стране, но даже это не оправдывает того, что здесь происходит. Ты же сама видишь, как к нам относятся. В подтверждение скажу, что в 1947 году появился указ «О воспрещении браков между гражданами СССР и иностранцами». Как тебе это, дорогая?

– Даже так?! – удивленно воскликнула Мария. – И что, их наказывали?

– Точно не могу сказать, но, как мне сказали компетентные люди: дело не раз доходило до тюремного заключения.

– Это ужасно!

– Власть народа, которой хвастаются большевистские политики, уже давно превратилась в диктатуру одного человека, Сталина. Крестьян насильно загнали в колхозы, а рабочие и инженеры не могут уволиться с заводов и фабрик по своему желанию. В этой стране все решает один человек – Сталин. Одним росчерком пера он больно ударил по народной гордости, сделав праздник Победы рабочим днем. Русские больше всех потеряли в этой войне, поэтому радость победы, осознание своей правоты и силы не должно умаляться, это было бы предательством по отношению к тем, кто отдал жизнь за Победу.

Честно говоря, я несколько оторопел, услышав подобные слова, так как думал, что для сенатора Россия – это страна оголтелых фанатиков-коммунистов, а на деле оказалось, что он умеет не просто видеть, но также анализировать и делать правильные выводы.

– Почему ты мне все это раньше не сказал, Генри?

– Чтобы полностью и окончательно осознать и понять все это, нужно приехать сюда, милая.

Какое-то время они еще посидели у меня, а потом пошли собираться в дорогу. Вечером мы попрощались, я проводил их до лифта, а затем вернулся в свой номер.

Мне было о чем подумать. После допроса в милиции стало ясно, что этим делом заинтересовалась госбезопасность. Правда, насколько глубоко они влезли в дело с книгой, было непонятно. Их вполне могли пристегнуть к этому делу из-за того, что в деле замешаны иностранцы.

«Сейчас те, кому нужна книга, будут стараться выйти на меня. Следить за мной уже начали, значит, они уверены, что книга у меня. Убийство художника и арест одного из бандитов должны их поторопить. Если они не совсем дураки, то должны понимать, что этим делом уже занимается милиция, а возможно и чекисты. В этом случае…» – додумать мне не дал стук в дверь.

Осторожно подойдя к двери, я спросил:

– Кто там?

Когда на мой вопрос не ответили, снова спросил, а когда не получил ответа, со всеми предосторожностями приоткрыл дверь и только потом выглянул. На полу, прямо перед дверью, лежал обычный конверт. Взял его за уголок, снова бросил взгляд по сторонам, закрыл дверь и только после этого вернулся в кресло, на котором сидел. Осторожно открыл конверт, потряс, после чего из него выпала половина листка бумаги. На нем была только одна, отпечатанная на машинке, фраза на английском: «Не отдашь книгу, убьем Вильсонов». Поднял листок, затем перевернул его. На обратной стороне была отпечатана короткая, но при этом четкая инструкция, в которой говорилось, когда и где мне надо передать книгу.

«Дело сдвинулось. Начнем с того, что они знают, где я живу, а главное, спокойно прошли в отель, где простому человеку хода нет. Те, кто имеет сюда доступ, знают, что здесь они попадают под негласное наблюдение и проходят проверку госбезопасности. Насчет моего адреса возможны два варианта. Первый. Проследили тем же вечером за нами, когда мы поехали в отель. Но в это мало верится. Вряд ли они стали так рисковать, да и как они могли узнать, в каком номере живу. Скорее всего, в тот момент, когда я выбежал на улицу, уголовников кто-то страховал и вполне мог слышать, как я назвал свое имя. Отсюда можно сделать вывод: человек, который смог выделить мое имя в быстром разговоре, шедшем на английском языке, знал частично или полностью этот язык. Это подтверждает грамотность записки и то, что эти люди сумели попасть в «Метрополь». Вот что еще интересно, записка появилась сразу после отъезда Вильсонов. Значит, люди, которым нужна книга, иностранцы. Кто знал об отъезде? Немногие, только несколько человек в нашем посольстве и мои приятели-журналисты. Хотя о поездке мог и Генри обмолвиться в английском посольстве. Если это так, то тогда непонятно, зачем куда-то ехать, к черту на кулички? Да и не стал бы иностранец связываться с уголовниками, ведь это прямая дорога на нары. Да, цепочка как-то не складывается. Впрочем, гадать бессмысленно. В любом случае угроза реальна, если судить по зверски убитому художнику, поэтому не стоит рисковать. Отдам книгу, и разбежались».

В кабинете начальника отдела было накурено, несмотря на открытую форточку, а так как на улице ветра не было, то сизая дымка плавала на уровне лица Сталина, изображенного на портрете, висевшем над креслом начальника. За массивным столом с зеленым сукном сидел хозяин кабинета Зарубин Иван Ильич. Перед ним на столе стояла большая медная квадратная чернильница, а рядом пресс-папье и пресс-бювар. Этот набор ему подарили к сорокалетию два года тому назад сотрудники его отдела. На столе для совещаний, за которым сейчас сидело четверо его сотрудников, лежало три коробки папирос и пепельница. Собрались они все здесь, в этом кабинете, для того, чтобы разобраться и понять, что делать с убийством на Заречной улице. Казалось бы, все просто, налет и убийство на квартире, это чисто уголовное дело, работа для милиции, вот только принесла нелегкая в этот самый момент американцев. В связи с этим начальство хотело знать: это простое совпадение или нечто большее, которое может вылиться в политическое дело с американскими шпионами.

На столе совещаний лежали копии допросов, снятых как с американцев, так и с гражданина Резаного. Все протоколы уже прошли через руки сотрудников отдела.

– Молчать я и сам могу, – нарушил тишину Иван Ильич. – Излагайте, товарищи, у кого есть какие-то идеи. Васик, начнем с тебя.

Коля Васик был самым молодым и неопытным сотрудником, не проработавшим в отделе и двух месяцев, но как уже все успели убедиться, паренек обладал большой фантазией и везде видел иностранных шпионов.

– Тут, конечно, многое непонятно, но я постараюсь исходить из фактов. Художник Полевой, возможно, был завербован американской разведкой и должен был передать зашифрованные сведения кому-то из американцев, которые пришли к нему под видом покупки картины. Сам факт того, что они пришли заранее, перед приходом возможных свидетелей, сотрудника Министерства внешней торговли и профессора – искусствоведа, как раз об этом и говорит. А вот грабители, как мне кажется, пришли к Полевому случайно. Об этом говорят показания бандита Резаного, в которых написано, что его подельник знал художника, и тот ему был должен денег. Когда хозяин мастерской сказал, что денег нет, Слепень озверел и достал нож. Если в словах Резаного есть доля правды, то Полевой каким-то боком связан с криминальным миром. О чем это говорит? Лишь о том, что такие люди легко становятся пособниками американских капиталистов, готовыми продать военные секреты…

– У тебя, Коля, изложенная версия только на твоей фантазии висит, – перебил Васика опытный оперативник, Сергей Владимирович Медведев. – Сколько раз тебе было сказано: не подгоняй ты факты под свои версии. Вот скажи мне, друг ситный, откуда у художника могут быть секретные сведения? Он что, военные объекты рисует? Ты его характеристику читал? Всю свою жизнь Полевой за советскую власть обеими руками был. На Гражданской воевал, да и во время Великой Отечественной войне в тылу не отсиживался. Две медали имеет. Да что там говорить! Не был он империалистическим агентом и точка! Так что твоя версия гроша ломаного не стоит. Скажу другое: сочетание событий сложилось, конечно, странное. Тут и уголовники, и убийство, и американцы. Все же мне думается, что американцы действительно приехали в мастерскую, чтобы посмотреть картины. Поясню свои слова. Я позвонил в ВОКС, где мне дали телефон их переводчика, Викентия Инокина. Он рассказал мне, что американцы прилетели в Советский Союз неделю тому назад, да и попали на эту самую выставку по его подсказке, а ему, в свою очередь, об этом сказала мать. Там, на выставке, они и познакомились с художником, входившим в состав идеологической комиссии, которая там же и работала. Если здесь и есть какая-то комбинация наших врагов, то, по моему разумению, она какая-то… слишком мудреная получается. У меня пока все.

Медведев был единственным человеком, кто здесь не курил, так как в юности занимался лыжами, быстро дошел до кандидата в мастера спорта, и ему пророчили хорошее спортивное будущее, вот только он решил по-другому. Все бросил и ушел на Финскую войну, хотя у него и была отсрочка. Был тяжело ранен в ногу, после чего обратной дороги в спорт у него уже не было. В комсомоле ему предложили пойти в школу НКВД. Потом была война. Он рвался на фронт, но его не отпускали, и он продолжал ловить немецких агентов – диверсантов и предателей, которых забрасывали в советский тыл. Снова был ранен. За военные заслуги был награжден медалью и орденом. Начальник очень ценил Медведева за его неординарный ум и за расчётливое спокойствие во время опасных ситуаций.

Иван Ильич пробежал глазами по своим сотрудникам, потом спросил:

– Больше никто ничего сказать не хочет?

– Иван Ильич, а что-либо конкретное по этим американцам есть? – вдруг неожиданно спросил его Медведев.

Начальник покопался в бумагах у себя на столе, потом нашел лист и положил перед собой.

– Все, что есть, вы читали в протоколах их допросов. Дополнительных сведений у нас немного, и те получены через наше консульство в Нью-Йорке. Так, посмотрим, что тут написано. Мария Вильсон, жена сенатора, богатая женщина, любящая искусство, приехала к нам, на две недели, как туристка, вместе с мужем и дальним родственником – подростком. Насколько нам известно на данный момент, она начинала карьеру в американском дипломатическом представительстве в Британии, потом ее перевели в Испанию, где познакомилась со своим будущим мужем Генри Вильсоном. В 1928 году она вернулась в Америку. Родила сына. Генри Вильсон спустя какое-то время тоже вернулся в Америку. Продолжая работать в государственном департаменте США, он занялся политикой, спустя несколько лет снова вернулся на дипломатическую службу. С 1937 по 1939 год работал в Испании. Снова вернувшись в Штаты, занялся политикой, но теперь уже вплотную. Его карьера медленно, но верно пошла вверх. Спустя пару лет стал сенатором, а затем и советником президента. Не думаю, что его жена может быть шпионом, но сбрасывать ее со счетов нельзя, так как бывший дипломат – это потенциальный разведчик. Теперь Майкл Валентайн. Сирота, родители погибли. Дальний родственник Вильсонов. Шестнадцать лет, давно занимается боксом. Шустрый паренек. Сумел познакомиться с Василием Сталиным. Правда, произошло это случайно, на ипподроме, на чемпионате Москвы по мотогонкам на льду. По этому факту есть рапорт сотрудников, наших коллег из наружки. Судя по отзывам людей, все, кто с ним сталкивался, говорят одно: обычный парень. Теперь Локкарт. У нас на него приличное досье, как-никак он уже восемь месяцев находится в Москве. Его отец возглавляет один из департаментов в Вашингтоне. Именно он и пристроил своего младшего сына в американское посольство. Три раза выезжал за пределы столицы, но только в составе делегаций. Сейчас его приставили временно к Марии Вильсон в качестве переводчика, но только из уважения к ее мужу, так как от назначенного им переводчика из ВОКСа она отказалась. В подозрительных контактах не был замечен, да и вообще он больше сидит в посольстве, чем бывает на улицах Москвы. Пока это все, что у нас есть по американцам. Если есть вопросы, задавайте, – начальник выждал паузу. – Если нет, тогда продолжим обсуждение.

– Разрешите мне? – снова поднялся Медведев.

– Давай, Сергей Владимирович.

– Меня удивил тот факт, что у Резаного, а это подтвердили все американцы, в левой руке была книга. Когда мы были в милиции, я разговорился с тамошними товарищами и случайно наткнулся на оперативника, который в свое время брал Резаного. Он сумел мне кое-что о нем рассказать. Так вот, Резаный имеет среди воров определенный авторитет и на ограбление мастерской художника никогда бы не пошел. Он только по первоходу сел с гоп-стопом, а дальше за ним были только серьезные дела: налеты на склады и инкассаторские машины. Как вы думаете, может такой бандит заинтересоваться книгой?

В воздухе повисла тишина. Хозяин кабинета пригладил несколько раз свои усы, потом задумчиво сказал:

– С книгой действительно неясно.

– Иван Ильич, может, имеет смысл забрать Резаного к себе? – спросил начальника Медведев. – Пробьем его по книге…

– Вот от тебя, Медведев, я этого не ожидал! – перебил его начальник. – А ты будто не знаешь, что они отдадут нам его только в том случае, если мы официально заберем это дело себе. Скажи мне: оно нам надо? У тебя что, своей работы мало?

– А что это за книга? – поинтересовался Одинцов Михаил Силантьевич, единственный из всех, кто начинал службу в Гражданскую войну в ЧК. Несмотря на возраст, он имел превосходную память и умел строить логические цепочки, как никто другой. – Что именно о ней известно?

– Ничего, Михаил Силантьевич, – ответил оперативник Алексей Морковкин, который почему-то по-детски стеснялся своей фамилии. – Был я сегодня в милиции по этому делу. Резаного там каждый день трясут, так и подумал, может, какие-то новые обстоятельства открылись, ан нет, стоит сволочь на своем крепко. Слепень резал, я здесь ни при чем. Вот только подтвердили ребята слова Сергея Владимировича: Резаный среди блатных в большом авторитете и пойти на простой грабеж просто не мог. Да и брать там нечего, в этой мастерской. Если так, то можно предположить, что они к нему за чем-то конкретным приходили. Решил я тогда съездить в Союз художников, поговорить с друзьями и коллегами Полевого. Все они в один голос говорят, что никакой связи с криминальным миром у художника быть не могло, тот был кристально честным человеком. Соседи по квартире говорят, что Полевой был очень скромен в быту, а часть своих денег отправлял родной сестре с двумя детишками, проживающей в Саратове. У нее муж на войне погиб. Трофим Ерохин, его хороший друг, сказал, что у него был брат – кадровый военный, дослужился до подполковника. После войны был оставлен комендантом в одном из немецких городков. Погиб при невыясненных обстоятельствах в марте 1946 года. У меня всё.

– Очень интересный факт. Сначала подполковник погиб при невыясненных обстоятельствах, потом был убит его брат. Это ниточка. Правда, разница в четыре года. Кстати, Алексей, как погиб художник? – неожиданно поинтересовался Одинцов у Морковкина.

– Плохо погиб. Изрезали эти сволочи его ножом.

– Значит, пытали, – подвел итог Одинцов. – А что они хотели от него?

– Думаете, книгу? – неуверенно спросил его Морковкин.

Михаил Силантьевич пожал плечами, после чего наступила тишина.

– Есть у кого еще замечания или предложения по этому делу? – спросил начальник, обводя взглядом своих сотрудников. – Нет? Тогда подведем итоги. Дело это мы на себя брать не будем, так как исходя из показаний Резаного и американцев, это чистой воды уголовщина. При этом отмести все странные факты напрочь не имеем права, а значит, приказываю создать оперативную группу, в которую войдут Медведев, Одинцов, Морковкин, Васик. Медведев – старший. Вы, Михаил Силантьевич, займитесь личностью брата Полевого. Узнайте все, что можно. Васик, ты будешь работать в связке с милицией. Они будут и дальше разматывать это дело, так что есть шанс, что смогут узнать что-то полезное для нас. Со своей стороны, я договорюсь со смежниками, кто работает по «Метрополю». Пусть отслеживают приход и уход Марии Вильсон и Майкла Валентайна. М-м-м… Вот еще. Васик, предупреди оперативников, если те выйдут на Слепня, чтобы никаких самостоятельных действий без нашего участия не проводили. Морковкин, как только будет нужно, сразу подключишься к делу. Медведев, ты контролируешь работу коллег. И последнее, товарищи. С вас текущей работы никто не снимал, поэтому каждый продолжает работать по своему плану.

«Завтра отвезу, но сначала надо забрать книгу», – с этой мыслью я поднялся с кресла и, натянув свитер, отправился к журналистам.

– Привет, чемпион! – воскликнул Бен, сидевший в кресле, у работающего приемника. У него на колене лежал блокнот, а в руке он держал карандаш. – Как дела?

Огляделся, Грега в номере не было.

– Привет! Все нормально, а как у вас?

– Все о’кей, парень! Слушай, сейчас, через несколько минут, начнется передача, мне нужно кое-что из нее записать. Просьба не мешать. Договорились?

– Нет вопросов, – ответил я и подошел к журнальному столику. Бен сидел вполоборота ко мне и абсолютно не обращал на меня никакого внимания. Секунда и книга у меня в руках.

– Не буду больше мешать, – сказал я, спрятав руку с книгой за спину.

Журналист не обратил на мои слова ни малейшего внимания, застыв в ожидании начала передачи. Сунув книгу под мышку, я не успел сделать по коридору и двадцати шагов, как из лифта вышел Грег.

– Майкл, привет! Что за книга?

– Привет! Так, ерунда, от скуки читаю. Где был, что видел?

– Ничего особенного. Ты с Беном говорил?

– Только поздоровались. Он сильно занят. Сидит у радиоприемника…

– Ах да! Знаю! Слушай, тут вот что! Мы собирались с ним сходить в «Коктейль-холл». Ты как на это смотришь?

– Прямо сейчас?

– Где-то… – он посмотрел на часы, – через час. Пойдешь?

– А что это за заведение? – поинтересовался я.

– Это такое место… Короче, тебе просто надо посмотреть. У меня там встреча, ну, а Бен со мной за компанию.

– Договорились.

Спустя час приятели зашли за мной, и мы отправились в «Коктейль-холл». Выйдя из такси, остановились возле тяжелой двери, над которой висела одна из немногих светящихся городских вывесок, которая представляла собой конусообразный бокал с разноцветными слоями жидкости и надписью «Коктейль-холл». Меня сразу удивила группа молодежи, стоявшей перед дверью. Бен по-английски попросил дать ему пройти к входной двери. Толпа раздвинулась, и следом поползли шепотки:

– Иностранцы. Похоже, американцы.

Подойдя к двери, Бен согнутым пальцем постучал по стеклу. За ним появилась широкая бородатая физиономия швейцара, всем своим видом выражая недовольство, но стоило ему увидеть американца, как сразу лицо за стеклом расплылось в улыбке. Дверь перед нами распахнулась, и мы под недовольные вздохи молодежи прошли внутрь. При входе взгляд сразу упирался в длинную полукруглую стойку бара, за которой стояла средних лет женщина с помощницей, и ряд стульев с сидящими людьми. Барменши постоянно находились в движении, смешивая коктейли и наливая в рюмки ликеры. Сверху, со второго этажа, лилась музыка, там играл джаз-оркестр. У окон стояли столики, заполненные людьми. Ни одного свободного места. Под потолком висели большие хрустальные люстры, а на полу лежала ковровая дорожка. Только я успел обратить внимание на лестницу, ведущую на второй этаж, как Грега окликнули. Стоило прозвучать фразе на английском языке, как мы сразу оказались в центре внимания. Стоящий на лестнице человек помахал нам рукой, приглашая к себе. Как оказалось, столик для нас был заказан на втором этаже. Если внизу сидела одна молодежь, то здесь, по крайней мере за двумя столиками, сидели люди в возрасте. Как стало понятно по обрывкам разговоров, за одним из них сидели литераторы, а за другим – артисты. Одни пили водку «Московская особая», другие коньяк – марочный «Арарат», под довольно скромную закуску – тарелки с канапе. За соседним, рядом с нами, столиком я отметил трех парней и девушку, смешно и ярко одетых. Это были, как видно, местные стиляги. В печати, в основном в журнале «Крокодил», то и дело появлялись про них фельетоны, мелькали сатирические рисунки, на которых зловредный стиляга изображался с длинной гривой и петушиным коком на голове, в огромном клетчатом пиджаке и брюках-дудочках, с обезьяной на галстуке и в туфлях-автомобилях на толстенной каучуковой подошве. Эти ребята выглядели, конечно, не так комично, но с расцветкой одежды, в моем понимании, явно переборщили.

Когда мы сели за стол, Грег познакомил меня со своим приятелем, торговым представителем одной английской фирмы. Мужчина лет сорока, худой, с костистым лицом. Взгляд прямой, твердый.

– Майкл.

– Джеймс. Располагайтесь, господа. Берите рюмки, выпьем за встречу.

На столе стояла бутылка коньяка, тарелка с канапе, оливки и жареный миндаль. Мы выпили, после чего перебросились несколькими общими фразами, а затем Тейлор с Джеймсом начали разговор, ради которого они здесь встретились. Его суть я уловил довольно быстро. Спекуляция. Англичанин время от времени ездил на родину по делам, а возвращаясь обратно, прихватывал небольшие партии товара для продажи. Чулки, кофе, пластинки. У Тейлора было много знакомых, а значит, потенциальных клиентов, которые с удовольствием покупали заграничные вещички, сейчас они встретились, чтобы скорректировать список нового заказа. Ничего удивительного в этом не было. В Англии и Америке не существует границы между «бизнесом» и спекуляцией. Купить товар по самой низкой и продать по самой высокой цене законным путем, если возможно, незаконным, – все это называется в США не спекуляцией, а «бизнесом», принося такому человеку не только деньги, но и уважение общества. В условиях Советского Союза те, кто мог позволить себе настоящий кофе, импортные сигареты, пластинки с последними записями зарубежных исполнителей, с удовольствием пользовались услугами таких спекулянтов. Причем таким бизнесом занимались не только представители иностранных торговых компаний и служащие частных фирм, но и часть правительственных чиновников и сотрудников посольства. Вырученные деньги вкладывались ими в антиквариат, который нередко вывозился из страны дипломатической почтой.

После второй рюмки коньяка мне неожиданно захотелось есть, но это заведение кроме скромной закуски ничего предложить не могло. Какое-то время через перила я наблюдал за посетителями, расположившимися на первом этаже. Выводы напрашивались сами собой. В стране, закрытой от всего мира, это был островок западной жизни, куда более яркой, интересной и комфортной, чем та, которой жили те, кто сейчас сидел за столиками. Бен, заметив мой интерес к посетителям, кое-что рассказал мне о местных стилягах, а также о том, что они переименовали улицу Горького в «Пешков-стрит», а «Коктейль-холл» в «Ерш-избу».

– Читал даже околонаучную статью на тему «стиляг». Знаешь, как в ней обозвали этих ребят?

– Говори.

– Буржуазно-разложившаяся американизированная накипь. При этом предлагали выжечь эту заразу, применяя к ним все виды административных наказаний. Мне как-то довелось разговаривать с их представителями. Говорят, что их нередко отлавливают и бьют, а еще…

Какое-то время мне было интересно его слушать, но потом мысли перескочили на другую, более близкую мне тему: интересно, сколько на один квадратный метр площади здесь находится сотрудников ГБ?

«Это заведение для диссидентов, что кусок сыра для мышей в мышеловке», – стоило мне так подумать, как снова захотелось есть.

– Все, больше не могу. Есть хочу, – заявил я с детской непосредственностью.

Бен, которому, похоже, тоже надоело здесь сидеть, меня поддержал:

– Пошли в ресторан.

Компаньоны, которые полностью, с головой, ушли в свои расчеты, отказались, заявив, что им и здесь хорошо. Одевшись, мы с фотокорреспондентом вышли на улицу. Далеко идти нам не пришлось, рядом находился ресторан «Арагви». С мороза огненно-острый харчо показался мне необычайно вкусным. Традиционные шашлыки брать не стали, а вместо этого заказали себе по порции чахохбили. Ел и перебрасывался словами с Беном, не забывая оценивать и анализировать окружающую обстановку. Всю обратную дорогу в отель тщательно проверялся, но слежки так и не уловил, хотя по всем законам жанра меня должны были вести.

Вернувшись в номер, снова взялся за книгу, пытаясь разрешить ее загадку, но спустя час снова был вынужден сдаться. Подчеркнутые слова, краткие комментарии на полях. Сам сборник выглядел в достаточной степени потрепанным, внешне казалось, что с книгой долго и тщательно работал большой любитель стихов Гете.

«Хватит. Отдаю и дело с концом!» – с этой мыслью я лег спать.

После зарядки и завтрака я решил заранее съездить на место встречи, для того чтобы осмотреться и сориентироваться на местности. Добираться пришлось долго, так как американец, не вызвав ненужного подозрения, ничего не мог спросить у москвича. Еще у себя в номере я обозначил на туристической карте Москвы большую часть маршрута, а уже дальше мне пришлось добираться по нарисованной для меня схеме. Тот, кто ее рисовал, явно исходил из того, что я иностранец.

«Кто-то свой. Может, Локкарт? Не он, нет в нем жесткого стержня. Да и смысла нет гадать. Вот интересно, зачем тащить меня через весь город? А придется. Я сейчас, как та марионетка. Кто-то дергает за веревочки, а я в ответ дергаю ручками и ножками».

Выйдя на улицу, я отправился к ближайшей станции метро. Проехав несколько остановок, обнаружил, что меня ведут. Первое, что категорически запрещено в таких случаях делать, так это суетиться и дергаться. Сначала надо определить количество «топтунов», а уже потом решать, что с ними делать, причем надо исходить из окружающей обстановки и собственных возможностей.

Сначала я засек за собой одного, а за ним и второго преследователя. Если один из них, мужчина средних лет, вел меня без лишней наглости, при этом плотно и достаточно профессионально, то второй мой преследователь был на год-два младше меня, при этом боясь меня упустить, он только что на пятки мне не наступал. Делая вид, что не замечаю слежки, я при этом вел себя как подросток, воображающий себя шпионом. Несколько раз оглядывался, как бы случайно, затем остановился у витрины магазина и минуту рассматривал пирамиды консервных банок, но так никого из них «не заметил». Из трамвая мы вышли почему-то вдвоем, с пареньком, так как мужчина поехал дальше. Найдя по памяти контрольные точки, определяющие направление, двинулся в сторону однотипных деревянных двухэтажных домов, больше походивших на бараки, за которыми возвышалось серое здание какого-то предприятия с несколькими торчащими трубами, из которых сейчас валил густой и черный дым.

Мне было неизвестно, что в первые сталинские пятилетки жилищная программа вообще не предусматривала строительства нормального жилья для рабочих. Так что то, что сейчас предстало моим глазам, это были наспех сколоченные бараки, которые из-за экономии транспортных расходов чаще всего возводили прямо возле предприятий. Туалеты располагались на улице (обычные выгребные ямы), а душа, не говоря уже про ванну, в бараках не было вовсе. Для этого в рабочем посёлке строили баню, куда народ ходил раз в неделю мыться, а также для каждой отдельной группы бараков была так называемая «кубовая», где можно было брать горячую воду.

Пройдя рабочий поселок, где из достопримечательностей был только магазин № 37 и деревянная коробка залитого катка, я увидел занесенные снегом развалины нескольких зданий, склады, а еще дальше виднелись заборы и частные дома. Людей, пока шел, я видел в поселке у магазина, а здесь, на отшибе, вообще никого не было, впрочем, это было понятно – утро рабочего дня. Дорога до развалин хорошо просматривалась, паренек это понял и тоже отстал. Теперь мне стало понятно, почему второй «топтун» поехал дальше, он просто хорошо знал этот район и теперь ждет меня где-то впереди. В развалинах свистел ветер, мела поземка, изредка раздавался хриплый лай собак, и один раз где-то далеко прозвучал гудок паровоза.

Добравшись до развалин, я догнал неспешно едущую телегу. В ней что-то лежало, прикрытое заскорузлым солдатским одеялом. Скользнув взглядом по возчику, сразу отметил его мощное телосложение. Мужчина обладал широкими покатыми плечами, бычьей шеей и толстыми запястьями, что говорило о большой физической силе. Одет он был в рваную ватную телогрейку, зеленые галифе и кирзовые сапоги. На голове была надета шапка-ушанка военного образца, судя по темному пятну на месте снятой кокарды. В одной руке держал кнут, а во второй – поводья, которыми изредка потряхивал. Лошадь время от времени фыркала, выпуская пар из ноздрей, прядала ушами, но при этом бодро стучала копытами по промерзшей земле. Обгоняя телегу, невольно встретился с возчиком взглядом, а в следующий момент от неожиданности сбился с ноги. Ну никак я не ожидал, тем более в этой глуши, наткнуться на пустой, неподвижный взгляд, словно у мужчины были не живые человеческие глаза, а стеклянные пуговицы. В той жизни мне пару раз доводилось видеть такую пустоту взгляда у профессиональных убийц, но здесь и прямо сейчас…

Меня в свое время учили думать и анализировать, для того чтобы тщательнее просчитывать свои шаги, но бывают моменты, когда надо сработать на опережение противника, должны автоматически включиться инстинкты и боевые рефлексы, но иногда даже подготовленному профессионалу не хватает секунды, чтобы начать стремительно действовать. Хотя я был готов к подобной встрече, но у возчика было преимущество, тот самый фактор внезапности, который дает восемьдесят процентов победы в подобных случаях, когда даже самые опытные бойцы пребывают в ступоре, пока не включаются боевые рефлексы.

«Засада. Где второй?!» – молнией сверкнула мысль, а в следующую секунду кнут, словно живой, развернулся в руке возчика, со свистом разрезая воздух. При этом я чувствовал какую-то фальшь, что-то было неправильное, непонятное в этой ситуации. Раз непонятное, не поддается логике, не рискуй, отступи, проанализируй и тогда прими решение, так меня учили. Исходя из этих слов, было принято единственное решение – бежать из расставленной мне ловушки. Не успел я пробежать и пяти метров, как раздался тонкий свист, и что-то обхватило меня за ноги. Попытку сгруппироваться прервал резкий рывок, который подсек мои ноги, бросив меня на мерзлую землю. Падая, я еще успел увидеть внезапно завертевшееся перед глазами небо, а в следующую секунду голова словно взорвалась. Последнее, что я услышал, это был далекий, надрывный и злобный лай собаки, после чего я потерял сознание.

Очнулся от резкой боли за левым ухом, не открывая глаз, попытался понять, что происходит, как у меня над головой послышалось шумное сопение, донесшее до меня отвратительный запах, а в следующее мгновение последовал новый удар по голове, заставивший снова потерять сознание.

В очередной раз я уже очнулся, находясь в сидячем положении и прислоненный боком к стене, от диких воплей захлебывающегося от боли человека. Непонимание ситуации, истошные крики, боль, ломавшая висок, все это невольно заставило меня дернуться, но даже это простое движение было пронизано новой вспышкой боли, только теперь уже возникшей в запястьях рук. Чуть подняв голову, увидел, что мои руки, связанные в запястьях кожаными ремешками, прикручены проволокой к какой-то трубе.

«Что происходит?»

Вот только на этот вопрос у меня не было ответа, так как в моем положении даже не было возможности повернуться в ту сторону, откуда шли крики. Единственно, что я мог сказать с какой-то уверенностью, так это то, что находился сейчас в полуподвальном помещении заброшенной котельной. Если до этого нападение возчика у меня ассоциировалось с засадой, то положение, в котором сейчас оказался, резко ее опровергало. Последние несколько минут человек, которого пытали, непрерывно кричал откуда-то из-за моей спины, заставляя мое сердце колотиться в грудную клетку с такой силой, словно пыталось вырваться и удрать куда подальше. В этот момент я просто физически чувствовал, как страх подползает к сердцу. Вдруг неожиданно истошные крики жертвы резко замолкли, перейдя в протяжные стоны.

– Фашист, гадина проклятая! Ты все мне скажешь! Всю правду! Где, тварь поганая, могила моей Аннушки и деток?! – неожиданно я услышал голос палача, в котором было столько ненависти, что у меня невольно побежали мурашки по коже. Стоило мне услышать эти слова, как холод, которого я почти не чувствовал, сковал мое сердце, превратив его в ледяной ком. Только сейчас мне стало понятно, что я чисто случайно попал в лапы маньяка-убийцы. Снова инстинктивно попытался освободиться, но сделал себе только хуже, так как кожаные ремешки порезали кожу на запястьях.

«Он дорежет мужика и возьмется за меня. А я ничего не могу сделать. Ничего. Как глупо».

– Говори, падаль! Где могила?! Где закопал моих деток?! Где Мишка и Светочка?! Убью!

– Приди в себя и посмотри на меня! Я советский человек! Не фашист я! Не… А-а-а!! – на этом месте голос оборвался, превратившись в дикий вопль, полный страха и боли.

Не знаю, что маньяк с ним сделал, но спустя несколько минут пытаемый уже не кричал, а срывая горло, визжал от боли. Тело инстинктивно напряглось, по спине потек холодный пот. С таким трудом сдерживаемый страх сделал еще один шаг к сердцу.

– Я не… А-а-а!! Не фашист!! А-а-а!! Они… Фашисты!! А-а-а!!

– Ты мне все скажешь… – в голосе маньяка все так же звучала черная всепоглощающая ярость.

– Скажу!! А-а-а!! Прекрати!! А-а-а!! Скажу!! Все скажу!!

В следующий миг, похоже, маньяк услышал его просьбы, потому что крики резко оборвались, сменившись всхлипами и стонами. С минуту стояло молчание, но потом жертва заговорила, пусть судорожно, обрывая фразы и захлебываясь словами, и тут вдруг я неожиданно понял, что этот человек имеет прямое отношение к книге.

Михаэль Вагнер за последние полчаса получил порцию такой сумасшедшей боли, почти разорвавшей его мозг на части, что был готов на все, лишь бы больше ее не испытывать. Он больше не хотел боли, он ее боялся, как и черную пустоту в глазах своего палача. Он уже понял, что попал в руки сумасшедшего садиста, и теперь решился рассказать ему все, лишь бы тот поверил и успокоился.

– Все придумал… англичанин!! И Курт!! Курт самый настоящий фашист!! Он убивал русских людей!! Он убил твоих детей!! Не я!! Он!! Я покажу дом, где…

Он еще какое-то время говорил, а в какой-то момент его слова оборвались, слились в протяжный, почти звериный, вой. Казалось, сам воздух дрожит от этих диких, сумасшедших криков, потом эта дрожь передалась мне. Там, за моей спиной, страшно умирал человек. В который раз его крик оборвался, но лишь для того, чтобы сквозь адскую боль крикнуть:

– Я убил твоих детей!! Я фашист!! Я убил…

Причем эти фразы прозвучали на немецком языке. Стоило палачу его услышать, как он взревел:

– Фашист!! Убью!!

– А-а-а-а!!

Дикий вопль вдруг резко оборвался, затем с минуту слышались хрипы и сипение, и все затихло.

«Агония. Теперь я?!»

Сердце, словно молот, ударило по грудной клетке, стоило мне услышать тяжелые шаги. Мне не хотелось умирать, тем более так страшно. Как мог я боролся с страхом, вот только чувство беспомощности мешало мне собрать всю свою волю в кулак. Мне очень хотелось закрыть глаза, но даже этого не смог сделать. Возчик остановился передо мной. Широкий нос, толстые губы, очерченные усами и криво подрезанной бородой, в которой было полно седых прядей. Руки, рукава и острый нож были залиты кровью. Стоило ему опустить руку с ножом, как с лезвия сорвалась и упала капля крови. Нервная дрожь сотрясла мое тело, причем такая, словно меня с размаху бросили в прорубь. С большим трудом мне удалось сдержать в горле крик.

– Пацан?

В чем заключался вопрос? Я не знал ответа, но имея внушительный опыт полевой работы, все, что происходило со мной, фиксировал автоматически, не задумываясь, мгновенно анализируя и складывая в памяти. Именно поэтому сейчас в моей памяти выплыло имя его погибшего сына, которое я судорожно протолкнул сквозь пересохшее горло:

– Мишка.

Не знаю, что произошло в больной голове убийцы, но что-то дрогнуло в неподвижных чертах лица маньяка. Мой взгляд, невольно прикипевший к лицу палача, отметил, что его черты словно дрогнули и поплыли. Он словно замялся, не зная, что делать, переступил с ноги на ногу, а затем вдруг развернулся и пошел к двери. Я был готов ко всему, но что так произойдет, не мог себе представить, так как это выглядело как самое настоящее чудо. Убийца просто ушел. Хлопнула дверь, у которой был сломан верхний правый угол, а на месте, где когда-то стоял замок, сейчас зияла дыра. Я слышал, как всхрапнула лошадь, как зацокали копыта и заскрипели колеса телеги. Но даже сейчас я не мог расслабиться, только что перенесенный страх и чувство беспомощности давали себя знать, ежесекундно напоминая мне, что маньяк может вернуться в любую секунду. Вместе с надеждой вернулся холод, которого я до сих пор не замечал, а в нос ударили запахи мочи и чего-то кислого. Я возвращался к жизни, которую чуть-чуть не потерял из-за нелепой встречи.

Меня обнаружили только спустя два часа, благодаря стае бродячих собак, которые, почуяв запах крови, собрались у дверей заброшенной котельной, скребя дверь и воя.

Где-то в это время к дровяным складам, находившимся в двухстах метрах от заброшенной котельной, приехал грузовик с шофером и экспедитором, для того чтобы получить по разнарядке дрова для филиала № 17 Городского управления коммунального хозяйства. Экспедитор сразу ушел на склад оформлять бумаги, а шофер зацепился языком со сторожем, который жил при складе.

– Матвеич, как убийца, не шалит больше в вашем районе? – первым делом спросил он худенького дедка в тулупе, вышедшего на улицу покурить.

Слухи об убийце, за которым уже числилось три трупа, давно ходили в народе, но при этом никакого официального заявления власти не сделали, так как полученный приказ сверху заставлял оперативников и следователей оформлять подобные дела, как пьяные драки с применением холодного оружия.

Сторож, до смерти боявшийся проклятого богом убийцу, так он его называл, как только о нем услышал, так сразу и потемнел лицом:

– Ты к чему его вспомнил, Колька?

– Как мы к вам с Сеней подъезжали, так слышали вой собак. Мы с ним сразу решили, что по покойнику воют.

– Где слышали?!

– В районе старой котельной. Там еще развалины есть.

– Брешешь ведь! Надсмехаешься над стариком! А еще комсомолец! Тьфу на тебя!

– Точно говорю, Матвеич! Не веришь, так у Семена спроси! Вон он идет, – и водитель показал на вышедшего из ворот экспедитора.

– Семен, друже, подойди, спросить хочу.

– Чего у вас тут? – спросил подошедший к ним экспедитор.

– Колька говорит, что вы вой собак слышали. Так ли это?

– Не врет, – сказал, как отрубил, Семен, после чего скомандовал: – Колька, хорош лясы точить! Давай берись за работу: разворачивай машину и подавай к складу. Грузиться будем!

После третьего убийства милиция, несмотря на строгий приказ не вносить панику в народ, все же пошла на полумеры и предупредила о бдительности сторожей, водителей и продавцов, а также раздала им бумажки с телефонами, куда надо звонить, если что-либо подозрительное заметят. Стоило шоферу уйти, как Матвеич затоптал самокрутку и побежал к телефону, чтобы доложить о подозрительном факте.

– Товарищ дежурный? Это сторож. Зайцев Василий Матвеевич. Дровяные склады охраняю. Адрес: Зареченская, четыре. Хочу доложить, что тут собаки воют, недалеко от нас. Там, где старая котельная.

– Что из этого? – раздался насмешливый голос дежурного милиционера. – Товарищ Зайцев, вой собак это не повод для вызова наряда милиции. Мало ли отчего лай, вот если бы вы слышали крики, тогда это было бы другое дело. Вы меня поняли?

– А вдруг там тот, убийца, кого-то порешил? – нерешительно предположил сторож.

– Хм, – после хмыканья в трубке повисло молчание, дежурный пытался понять, что ему делать. – Ладно. Недалеко от вас на вызове сейчас находятся два наших сотрудника. Если позвонят с места происшествия, я им передам ваше сообщение, если нет, то извините, товарищ Зайцев, придется вам и дальше слушать гавканье.

Я дико замерз и уже не чувствовал рук. Освободиться у меня не получилось, вышло только хуже, тонкие кожаные ремешки после моих попыток все больше впивались в кожу. Несколько раз начинал кричать, но никто не пришел на помощь.

За это время я уже разобрался в том, что произошло, так как тут все сводилось к случайному стечению обстоятельств. Да и как «топтун» оказался раньше меня в развалинах, я понял сразу: просто он хорошо знал этот район. Проехал вперед одну остановку или по пути соскочил с трамвая. Отслеживая меня, увидел нападение маньяка, попытался отбить, а в результате…

Спустя какое-то время мои мысли перебили откуда-то появившиеся собаки. Стоило им почуять кровь, как они начали лаять и скрестись в дверь, но, на мое счастье, дверь открывалась наружу, поэтому ворваться они не могли. Скоро их собралась целая стая, а вой и скулеж превратился в злобное, остервенелое рычанье, которое не прибавило мне бодрости духа. Я уже приготовился закричать в очередной раз, как услышал человеческие голоса. Прислушался.

– Чего они тут?! Черт! Злые какие-то, щерятся, – раздался чей-то голос.

– Петро! Осторожнее, а то порвут! – предупредил его второй мужской голос.

– Ах ты, сука! – вдруг неожиданно раздался крик, а за ним визг собаки.

– Помогите!! Пожалуйста, помогите!! – заорал я по-английски, стоило мне понять, что это пришла помощь.

– Степаныч, там, похоже, не по-нашему кричат.

– Стреляй! – раздался приказ.

Почти одновременно раздались два выстрела. Я услышал, как до этого грозно рычавшая стая с жалким тявканьем бросилась наутек. Спустя минуту дверь резко распахнулась и на пороге показалась освещенная солнцем фигура милиционера. В руке он держал револьвер. За то время, что я здесь просидел, похоже, тучи разошлись. Войдя со света, он не сразу разглядел меня в полумраке.

– Эй! Ты, что ли, кричал? – громко спросил он меня, прищурив глаза.

– Я, офицер, – по-английски ответил я.

– И точно, лопочет не по-нашему. Как его сюда занесло? – пробормотал он негромко, но я его услышал, а потом он спросил: – По-русски говоришь?

Сделал вид, что пытаюсь понять сказанное, после чего покачал головой и на ломаном языке ответил по-русски:

– Русски. Нет.

Старшина, я определил звание по погонам на шинели, шагнул вперед и, негромко ругнувшись, задумчиво сказал:

– Вот же мать вашу, как с немым говорить, ничего у него не спросишь.

Молодой милиционер встал на его место, придерживая одной рукой дверь, чтобы не захлопнулась, а во второй держа наготове револьвер.

– Петро, чего стоишь столбом? Включай фонарик и осмотри здесь все, – приказал ему старшина.

– Сейчас сделаю, – вот только в голосе его напарника не было уверенности.

– Давай живее, а я пока иностранцу руки развяжу.

В руке молодого милиционера вспыхнул фонарик, а в следующую секунду дверь захлопнулась, вернув полумрак. Луч света побежал, на какое-то мгновение замер на мне, потом ушел в сторону. Милиционер сделал с десяток шагов в глубь котельной, замер на мгновение, потом попятился назад, при этом сдавленно крикнув:

– Степаныч! Мать…

Не договорив, булькнул горлом, и тут его начало тошнить, выворачивая наизнанку. Старшина, только успевший открутить проволоку, резко вскочил на ноги, одновременно выдергивая револьвер из незакрытой кобуры.

– Что там?! – крикнул он, подбегая к своему напарнику.

– Там… Там… – глухо забормотал молодой парень и осветил угол котельной, при этом отвернул лицо. Судя по всему, зрелище было отвратительное, потому что старшина громко сглотнул и только потом разом осевшим голосом выругался. Взял из руки напарника фонарик, а самого подтолкнул к двери.

– Все, Петр! Иди на улицу! Снега пожуй, а потом пулей к сторожу. Доложись по телефону дежурному! Все как есть! Давай быстрее!

Я только развернул затекшее тело, как мимо меня, топая сапогами по замерзшей земле, пробежал молодой милиционер, с ходу толкнул дверь и выскочил наружу.

– Теперь, браток, посмотрим, что с тобой. Крепись, паренек, все будет хорошо, – приговаривал он, успокаивая меня, одновременно осторожно разрезал впившиеся в тело кожаные шнурки. – Терпи, парень. Все страшное уже закончилось. Ты молодец, хорошо держался.

Как ни странно, но именно простые человеческие слова милиционера снимали с моей души, слой за слоем, напряжение и страх. Вместо них пришла свинцовая усталость в теле и пустота в голове. Осторожно разминая руки, я поблагодарил старшину:

– Спасибо, офицер. Вы спасли мне жизнь. Я этого не забуду.

Старшина ничего не понял, но при этом широко улыбнулся и сказал:

– Ты, похоже, американец, парень. Мне довелось на Первом Украинском фронте воевать, когда в апреле мы вышли с вами на соединение. На Эльбе это было. Правда, напрямую не довелось общаться… Эх! И чего я тебе объясняю, ведь ты по-русски ни бум-бум, – милиционер на секунду задумался, потом неожиданно спросил сам себя: – Вот только интересно мне, как ты, паренек, здесь оказался?

В ответ на его слова я выжал из себя кривую улыбку, потом морщась, с трудом, залез негнущимися пальцами во внутренний карман и достал бумажный квадратик, на котором по-русски было напечатано: Американское посольство. Затем следовал его адрес, а далее шли три телефона. Такие визитки мы получили от сотрудника посольства, еще в день нашего приезда. Отдал ее старшине, потом ткнул в себя пальцем и сказал:

– Я Майкл Валентайн. Майкл.

– Понял. Ты Майкл, а я Матвеев Сергей Степанович, – представился в свою очередь милиционер.

Старшина Матвеев прослужил в милиции в общей сложности одиннадцать лет, с перерывом на войну. Только после его седьмого заявления начальство решило удовлетворить просьбу настырного младшего сержанта. Воевал он с октября сорок второго по август сорок пятого года. Хорошо воевал. Три медали и орден. Ему здорово повезло, правда он этого так и не осознал, что не стал инвалидом, не получил серьезных болезней, как следствие после тяжелых ранений, и потому смог вернуться на любимую работу.

Оперативная бригада прибыла на место уже через двадцать минут. Оперативники, следователь, проводник со служебной собакой, эксперт. Когда милиционеры узнали, что есть свидетель убийства, все сначала обрадовались, а потом приуныли, стоило им узнать, что он иностранец и по-русски не говорит. Пока старший группы, в звании капитана, пытался придумать, что со мной делать, я дернул его за рукав, потом показал на голову и на вспухшие кисти, тем самым говоря, что мне нужна медицинская помощь.

– В больницу хочешь? – недовольно спросил меня капитан, который так и не пришел ни к какому решению. Иностранец был ценным свидетелем, которого надо прямо сейчас допросить, вот только как это сделать, он не знал. Он ведь американец. Позвонить в Министерство иностранных дел? Или в ГБ? Так парень не шпион, а виноват наш душегуб. Тогда, наверно, нужно звонить в американское посольство. А что он им скажет? Так кому звонить? Сейчас на озабоченной физиономии капитана милиции крупными буквами была написана растерянность и непонимание сложившейся ситуации.

– Hospital, – подтвердил я его слова.

– Да ясно, что в госпиталь, – капитан вздохнул, потом еще раз посмотрел на визитку, которую ему передал старшина, после чего повернулся к Матвееву. – Подойди, старшина.

– Значит, так. Езжай с американцем в районную больницу. Вот возьми это, – он вернул ему листок. – Оттуда позвонишь в посольство. Только пусть сначала подтвердят данные парнишки, потом скажи… Ты, кстати, с этим американцем по-хорошему обошелся?

– Обижаете, товарищ капитан.

– Ладно. Ты вот что… М-м-м… Вот же загвоздка! Может, все-таки в Министерство иностранных дел позвонить? Дело-то международными осложнениями попахивает. Покушение на иностранца и все такое, – капитан еще с минуту думал, потом сказал: – Сделаем так. Как только сплавишь американца, заедешь в отделение и позвонишь в госбезопасность.

– Почему я, товарищ капитан? Пошлите кого-нибудь другого.

– Это приказ, старшина. К тому же именно ты все подробности знаешь. Все, выполняй!

– Слушаюсь!

– Погоди! Скажи Васильчуку, пусть подбросит вас до перекрестка и пулей обратно.

Оперативный автобус представлял собой древний ржавый рыдван, в котором гуляли сквозняки и остро пахло бензином. Мы ехали минут десять, после чего шофер высадил нас, а затем машина, надрывно рыча мотором, развернулась и поехала обратно. Идти оказалось недолго, какие-то пятнадцать минут. Когда мы шли к больнице, я жестами показал, что сам позвоню в посольство, чем сильно обрадовал старшину.

Сначала мы нашли дежурного врача, который обработал мои раны, ободрив сержанта, что ничего страшного у американца нет. В кабинет, где сестра делала мне перевязку, то и дело заглядывали ее подруги, чтобы посмотреть на иностранца. После перевязки я позвонил в посольство. Представившись, сообщил, что меня задержали и попросили установить личность. Соврал я специально для того, чтобы не давать этому делу официальный ход. Мне казалось, что милицию мои слова тоже устроят.

– Вы можете мою личность подтвердить милиционеру?

– Сначала объясни, что у тебя случилось, Майкл?

– Помогаю местной полиции ловить преступника, – схитрил я.

– О! Я слышал об этой истории, парень! Что-то связанное с убийством, не так ли?! – из голоса сотрудника пропало напряжение. Судя по его словам, он просто не понял, что сейчас речь идет о другом деле, а я не стал его поправлять.

– В точку, – неопределенно подтвердил я слова дежурного.

– О'кей. Давай своего милиционера.

Спустя пять минут после разговора Матвеев положил трубку. Вид у него был такой бледно-напряженный, словно его только сейчас продраило с песочком начальство. Вытерев пот со лба, он пару раз провел пальцами по своим усам, сказал по-немецки «gut», после чего смутился и уже сказал по-русски:

– Все хорошо, Майкл.

Я кивнул головой и согласился с ним:

– О'кей, офицер. Так я поеду?

Он непонимающе уставился на меня. Я постучал пальцем по листку с адресом американского посольства. Он понял.

– Да-да, можешь ехать к своим. Пошли на выход.

– Нет. Такси, – и я показал на телефон.

– Он такси хочет вызвать, – первым догадался врач и указал мне на телефон.

Я покачал головой и показал пальцем на старшину: пусть он позвонит. Матвеев замялся, но я был готов к подобному поведению, достал бумажник и продемонстрировал деньги. Стоило диспетчеру на другом конце провода узнать, что клиент иностранец, он сразу пообещал прислать машину как можно быстрее. Поблагодарив врача за помощь, я на английском языке, старшина – по-русски, после чего вышли на улицу, довольные друг другом. Подошли к подъехавшей «Победе». Правда, лицо водителя при виде милиционера вытянулось.

– Вы по-английски говорите? – спросил я водителя.

– Немного. Мать была учительницей. А что вы хотели?

– Спросите офицера: куда ему надо? Может, подвезти?

– Товарищ старшина, американец предлагает вас подвезти, – обратился таксист к милиционеру.

Матвеев замялся, но я уже потянул его за рукав к машине. Только мы сели, как я сказал:

– Сначала подвези офицера, куда он скажет.

Пока мы ехали до отделения милиции, я достал из кармана блокнот и карандаш, а затем протянул старшине. Когда тот бросил на меня удивленный взгляд, объяснил через водителя, что хочу знать его данные, чтобы потом найти его и поблагодарить за спасение. Старшина наотрез что-либо говорить или писать.

– Не положено, – был его ответ на все мои уговоры.

В конце концов, я бросил свои попытки, спрятав блокнот. Разговор затих. Когда приехали, милиционер строго предупредил водителя:

– Отвези гражданина американца без лишнего баловства.

– Как можно, товарищ старшина, – таксист сделал умильное лицо. – Строго по прямой, согласно счетчику.

– До свидания, Майкл, – дружески попрощался старшина со мной.

Мы пожали друг другу руки, после чего шофер тронул машину.

– Отель «Метрополь».

Несмотря на мое возбужденное состояние, у нас с шофером состоялся разговор, стоило ему понять, что беседа не пойдет о политике. Работать таксистом ему нравилась, вот только с клиентами не всегда угадаешь, пожаловался он мне. Бывает то пусто, то густо, а план изволь выполнять, да и на комсомольском собрании могут холку намять. Еще мне стало известно, что таксисты не заезжали ни в рабочие поселки, ни на пролетарские окраины столицы, так как клиентов там для них не было, а работали в центре города.

Вернувшись в свой номер, сбросил пропитанную потом одежду прямо на пол, пустил воду в ванну и достал из тумбочки бутылку виски, налил половину стакана и выпил его, как воду. Стоило мне только погрузиться в горячую воду, как меня начала бить крупная дрожь. Наступила нервная разрядка. Алкоголь и горячая вода, минута за минутой, вымывали из меня скопившееся во мне дикое напряжение. Спустя какое-то время вылез из ванны, вытерся и сел на небольшой диванчик. Посмотрел на бутылку виски, но пить не стал, так как знал, что алкоголь в таких делах плохой помощник, просто надо уйти от этих мыслей, загрузить себя работой. Выбрал промежуточный вариант, стал складывать те бессвязные, обрывочные сведения, которые мне довелось услышать как о жертве, так и ее палаче.

Маньяк, судя по некоторым его словам, воевал. «Резал я вас гадов, фашистов проклятых, на войне! И всегда резать буду. Нет у меня для вас прощения!» Явно не в пехоте, уж больно ловкий оказался, вон, как с кнутом обращается, почти как Зорро.

«Войсковая разведка. Хотя вроде была на ВОВ и конная разведка. Получил тяжелое ранение в голову. Видимо, не долечили. Демобилизовался, а жена и дети погибли, вот крыша и поехала окончательно».

Мои предположения были верны только в своей основе. Валерий Чекалин был кадровым военным. Перед самой войной он служил старшиной на заставе. Отправил семью на второй день войны, но о том, что немцы разбомбили эшелон, где ехали его родные, буквально через сутки, узнал только через три года. В середине сорок четвертого получил тяжелое ранение головы и оказался в госпитале, а спустя семь месяцев, после того как его признали не годным к военной службе, выпустили. Три месяца он разыскивал семью, пока не пришла официальная бумага, где было сказано, что его жена и дети погибли во время бомбежки на такой-то железнодорожной станции. Он поехал на место их гибели и стал расспрашивать местных жителей о том дне и где похоронили убитых, но никто ничего не мог ему сказать. Через несколько дней увидели, как он копает землю вдоль железной дороги, а когда его спрашивали, что он делает, отвечал, что ищет могилу жены и детей. Скоро он оказался в местной психиатрической больнице, а после двух месяцев лечения получил новую справку и уехал в Москву, к родне жены. Не найдя их, устроился подсобным рабочим при жилконторе. Жил в полуразрушенном бараке, ни с кем не общаясь. Вспышки неосознанного гнева у него были и раньше. Он убивал, проваливаясь в темное безумие, и только потом, ночью, из темной глубины его подсознания поднимались кровавые кошмары. Просыпаясь, он не помнил ничего, но на душе в такие моменты было настолько противно и тяжело, что он хватал бутылку водки и пил до беспамятства.

Перебирая в памяти отрывочные сведения о жертве, я попытался понять, что это за человек.

«В конце он назвал себя Михаэлем Вернером. То есть он немец? Но при этом он хорошо говорил по-русски. Наемник? Он хорошо сочетается с немецкой книгой. Кроме него здесь есть еще один немец. Адрес: Запрудная, 4. Имя – Курт. Погоди-ка. Он еще назвал какого-то англичанина. Кличка или национальность? Да-а. Гадать тут можно долго. Интересно получилось. Как у нас говорится: не было печали – да несчастье помогло».

На основе полученной информации, пусть приблизительно, но я уже представлял общую картину, а главное, у меня теперь была возможность получить еще больше данных по этому делу. Конечно, можно сидеть и ждать второго письма, вот только не в моих правилах ждать у моря погоды. Встав, я взял со стола карту Москвы и – о, радость! – нашел улицу Запрудную.

«Так и думал. В этом самом районе, недалеко от базара, где должен был передать книгу. Такую возможность нельзя упускать. Пришла пора навестить этого Курта, – я посмотрел на часы. – Почти два часа дня. Через пару часов начнет темнеть. Причем надо постараться все закончить сегодня, так как завтра меня будет трясти мое посольство, вместе с местной милицией».

Сходив в ресторан, без особого аппетита поел. Не торопясь оделся, взял свой кольт, который до недавнего времени хранился в посольстве, в сейфе, в запертом чемоданчике, вместе с документами Генри и шкатулкой с драгоценностями Марии.