Стоило мне вечером рассказать о своем знакомстве с Василием Сталиным, как лица обоих супругов сразу стали серьезными, так как оба прекрасно понимали, что такие встречи могут иметь далеко идущие последствия, а затем попытались мне это объяснить. Я их сначала выслушал, потом уверил, что не я это спровоцировал, а затем сообщил, что мне предстоит встреча в товарищеском матче с советскими боксерами.

– Майкл, зачем тебе это нужно? – строго спросил Генри. – Эта история с фотопленкой и так некрасиво выглядит.

– Дядя Генри, я дал слово Василию Сталину, а свое слово всегда держу. Кроме того, мне хочется получить фото с его автографом на память. Ведь он большой человек в коммунистической России. Я прав?

– В этом-то все и дело, Майкл. Ты пойми, все, что касается высокой политики, особенно в советской России, чревато большими неприятностями. Здесь десятки тысяч, а может, и сотни тысяч людей, сгинули без следа, поэтому надо быть предельно осторожным. Не забывай, что мы находимся в чужой и враждебной нам стране.

– Простите меня. Честное слово, я просто не подумал обо всем этом, – решил я покаяться, видя их искреннее беспокойство.

На следующий день, когда мы возвращались к себе после завтрака, портье окликнул Генри:

– Господин Вильсон, вам просили передать пакет. Подойдите, пожалуйста.

Мы все трое удивленно переглянулись, так как никто из нас ничего не ждал.

Сенатор, получив в руки запечатанный конверт, покрутил его в растерянности, так ни адреса отправителя, никаких либо пометок не было.

– Что это может быть? – воскликнула Мария.

– Не знаю, – нахмурился Генри. – Наверно, надо позвонить в посольство.

Тут я вдруг вспомнил слова сотрудника ГБ.

– Дядя Генри, тут мои фото! Дайте я сам открою!

Действительно, в пакете оказалось десять цветных фотографий. Три фотографии, где я стою с Василием Сталиным и Владимиром Карнеевым на фоне спортивного мотоцикла. На остальных шести фотографиях были запечатлены особо красивые моменты гонок на льду. Бен оказался не просто фотографом, а настоящим художником. Он сумел увидеть и запечатлеть самые яркие моменты гонок на своих фотографиях, на которых можно было не просто видеть, а чувствовать бешеную скорость мотоциклов в ореоле разлетающихся во все стороны брызг искрящегося льда, дикое напряжение и радость победы гонщиков.

– Майкл, ты удивительный парень, – покачал головой Генри, разглядывая фотографии. – В Советском Союзе ты только третий день, а уже знаком с сыном Сталина, и я не удивлюсь, если тебя через неделю пригласят в Кремль.

– Не пойду, для меня там нет ничего интересного, – с апломбом подростка заявил я.

Причем сейчас я говорил чистую правду. Услышав мое заявление, супруги весело рассмеялись.

Вернувшись в отель после очередной экскурсии, мы уже шли к лифту, когда Генри снова окликнул портье. Мы подошли. Стоило мне узнать, что это звонили Вильсону из нашего посольства, я скорчил недовольную физиономию, дескать, взрослые разговоры такие скучные, после чего, не задерживаясь, продолжил свой путь. О том, что не остался, мне пришлось пожалеть уже через пятнадцать минут, когда в дверь моего номера постучала миссис Вильсон. Она сообщила мне, что русская сторона согласна организовать нашу встречу с советскими школьниками, и она уже дала согласие на это мероприятие.

– А я просил?! – не мог я сдержать новой волны раздражения, после того как ушла Мария. – Да пошли они все!

Естественно, ничего уточнять не стал, если подслушивают, то будут знать, что мальчишка сильно разозлился. Не более того. Почему? Да кто его знает, может, сладкого лишили.

Мне в новой жизни вполне хватило впечатлений от одной американской школы. Зачем мне еще встреча с советскими школьниками?! Для сравнения?! Пустая трата времени. К тому же, как оказалось, нам предварительно надо будет заехать в ВОКС, где нас примет инструктор, который курирует подобные темы. В другом случае я бы наотрез отказался встречаться, но мне не хотелось обижать Марию, которая беспокоилась за меня и решила, что мне будет интересно встретиться со своими ровесниками.

Пообедав, мы поехали на встречу. В кабинете, куда нас провели, сидела сухопарая женщина – инструктор с дымящей папиросой во рту. Выпустив струю дыма, она достала изо рта папиросу, затушила ее в пепельнице, полной окурков, потом встала и поздоровалась:

– Здравствуйте. Меня зовут Кокошкина Светлана Семеновна. Вы, я так понимаю, госпожа Вильсон и Майкл Валентайн.

У нее было хорошее произношение, что говорило о постоянной языковой практике, при этом она обладала хорошей фигурой и приятным лицом, вот только глаза были холодными. Мне сразу стало ясно, что мы ей не сильно нравимся.

– Здравствуйте, – ответила Мария. – Нас пригласили, я так понимаю, чтобы согласовать время и место встречи. Только одного в толк не возьму, почему мы не могли договориться обо всем по телефону.

– Садитесь, пожалуйста. Сейчас я вам все объясню.

Ее объяснения оказались короткой лекцией, на которой нас проинформировали, что можно, а что нельзя говорить при подобных встречах. Строгий запрет касался любых обсуждений внутренней и внешней политики СССР, вкупе с любыми критическими высказываниями о классиках марксизма-ленинизма, а также инструктор нас особо предупредила, чтобы никакой печатной продукции мы с собой не брали. Ни журналов, ни брошюр, ни открыток. Совсем ничего.

– Почему? – сделал я наивно-удивленное лицо.

– Советским людям не нужна пропаганда западного образа жизни, – сказала, как отрезала, женщина-инструктор.

– Вы сами верите в то, что говорите? – с явным скептицизмом в голосе спросила ее Мария.

– Верю, иначе бы здесь не сидела.

В ее ответе было сто процентов правды, так как в те времена к работе с иностранцами направляли только самых стойких и проверенных товарищей.

«Железный занавес, он такой», – усмехнулся про себя я, а затем спросил:

– Сколько будет учеников в классе?

Инструктор сначала окинула меня внимательно-цепким взглядом, затем ответила:

– Точно не скажу, но можно уточнить. Почему вы задали этот вопрос?

– Думал угостить ребят конфетами, – ответил я, глядя на нее честными глазами. – Или можно подарить шоколадки.

Женщина задумалась на какое-то время, потом согласно кивнула головой:

– Пусть будет шоколад. Что-то еще?

– Хочу еще подарить им блокноты и шариковые ручки.

– Подарки будут от какой-то американской организации?

Тут она сумела меня удивить.

– Почему от организации? Сам хочу подарить.

– Не положено, – отчеканила сотрудник ВОКСа.

Только сейчас я сообразил, в чем тут дело. Мальчик-американец одаривает советских детей, которым живется лучше всех на свете, а это плохой пример для молодых строителей коммунизма, которые стройными рядами идут в светлое будущее. Все это легко читалось на лице инструктора. Если говорить честно, то мне прямо сейчас хотелось сказать, что с меня хватит этого балагана, после чего развернуться и уйти. Было видно, что и Марии все это не по душе, но она, как жена политика, не хотела явных конфликтов с местными властями и поэтому сказала:

– Пусть будут просто подарки. Мы с Майклом их подарим без какого-либо уточнения. Так вас устроит?

– В этом разрезе устроит, – отчеканила женщина-инструктор. – Теперь давайте обговорим темы, которые мы будем обсуждать в классе.

Сенатор отказался ехать с нами, и я его понимал. Известный американский политик всячески старался избегать ненужных контактов во вражеской стране из-за возможных провокаций, даже если это просто была встреча со школьниками. В школу нас привез третий секретарь посольства, владеющий русским языком, он же и был представителем американской стороны. Русскую сторону представляли заведующий отделом образования райкома, к которому относилась эта школа, и инструктор ВОКСа Кокошкина. Не успели мы сесть по своим местам, как она встала и четким, ровным голосом, словно на каком-то собрании, сказала:

– Юноши и девушки, к нам прибыли гости из Америки, которым очень интересно поговорить с вами, подрастающим поколением советской страны. Они привезли вам подарки, которые мы раздадим по окончанию встречи, а сейчас давайте поприветствуем наших гостей.

Захлопали крышки парт, все школьники дружно встали и захлопали в ладоши. Я уже обежал глазами помещение. Центральную часть класса занимали темно-коричневые парты со стоявшими в особых пазах чернильницами-непроливайками. Рядом с ними лежали перьевые ручки. Над школьной доской висел портрет Ленина, а на противоположной стене – Сталина. На боковой стене и в простенке между окон висела таблица Менделеева и портреты известных ученых.

– Садитесь, – скомандовала Кокошкина классу, потом повернулась ко мне: – Майкл, ваша очередь.

За партами сидели крепкие парни и симпатичные девушки в школьной униформе. У многих на куртках и кофтах висели значки ГТО, парашютиста или «ворошиловского стрелка». В их глазах легко читалось любопытство.

Поднявшись, я вышел вперед.

– Меня зовут Майкл Валентайн. Я сирота. Мои родители погибли во время пожара. Теперь я живу у своих родственников, тети Марии и дяди Генри. Хожу в школу. Учу испанский язык и занимаюсь боксом. Тетя Мария пытается привить мне манеры настоящего джентльмена, но это не всегда у нее получается, потому что я… излишне самостоятельный. Она очень любит искусство и пытается развить во мне любовь к картинам и статуям, но мне это не всегда интересно. Сам я люблю кино, путешествовать и побеждать соперников на ринге. Если у вас есть вопросы, задавайте!

Сначала меня забросали вопросами об американской школе. Парням и девушкам было интересно все: что за предметы, расписание занятий, отношение между школьниками, как они отдыхают и что дают в школе на обед.

Советские школьники для своего возраста неплохо говорили по-английски, к тому же, об этом было несложно догадаться, они заранее готовили вопросы, но при этом услуги третьего секретаря посольства понадобились, так как мой быстрый язык и американский сленг не всегда давали им полностью понимать мои ответы. Благодаря опыту учебы в американской школе я отвечал на вопросы школьников бойко и раскованно, с различными подробностями. Спустя какое-то время поток вопросов иссяк, и со своего места снова встала инструктор ВОКСа.

– У кого еще есть вопросы?

Среди всеобщего молчания хлопнула крышка парты, и поднялся крепкий, хорошо развитый физически парень. Рядом с комсомольским значком у него висел значок ГТО.

– Артем Карманов. Так ты говоришь, что боксер?

– Да. Неплохой боксер. На последнем любительском городском чемпионате занял первое место в своем весе, – похвастался я.

– Я тоже боксер. Теперь скажи мне, Майкл, какой у тебя разряд по боксу?

Сделал вид, что пытаюсь сообразить, потом спросил:

– Разряд это что?

– Это официальный показатель твоих достижений в каком-нибудь виде спорта, – отчеканил Карманов. – У меня сейчас первый юношеский разряд, но мой тренер говорит, что я уже сейчас дерусь на второй мужской. У меня девять побед на ринге, из них семь нокаутом.

– У нас нет ничего такого, но я дважды становился чемпионом и у меня на счету одиннадцать официальных побед, – пусть я соврал, но при этом мне было ничуть не стыдно, так побед у меня на ринге было много больше, правда, не все они были в этой жизни.

Уязвленный парень открыл рот, но в последнюю секунду решил промолчать, сел на место, но при этом все же не удержался и пробурчал нечто вроде дразнилки. Сказал негромко, но я услышал и внутренне усмехнулся: «Хвастливый американец засунул в жопу палец и думает, что он олимпийский чемпион».

В классе на лицах рядом сидящих с ним учеников появились ухмылки и раздались тихие смешки. В классе снова, как и в самом начале нашей встречи, появилось напряжение. Если тогда это было по большей части волнение от встречи с американским школьником, то теперь оно снова появилось и выросло в самое настоящее противостояние. Американцы – капиталисты и разжигатели войн, а значит, классовые враги. Об этом им говорили папы и мамы, газеты и журналы. Сейчас я почти физически чувствовал вражду в их взглядах. Напряжение почувствовал не только я, но и Кокошкина, наверно, поэтому в этот самый момент раздался ее голос:

– Товарищи комсомольцы, у вас еще есть вопросы к Майклу?

– Наташа Крупнина, – встав, представилась симпатичная комсомолка с большими голубыми глазами. – Майкл, ты ведь знаешь, что в Америке угнетают негров?!

Отвечать не стал, только пожал плечами, дескать, непонятный для меня вопрос, после чего стал ждать дальнейшего развития событий. Не дождавшись моего ответа, последовал новый вопрос девушки:

– Что лично ты, Майкл, делаешь для того, чтобы в вашей стране наступило равноправие?

– Лично я? М-м-м… Ничего не делаю. Просто жду, когда все негры, наконец, свалят в свою Африку. Там их родина, там тепло, у них там родственники. Им не надо будет работать на белых людей, а просто будут лежать под пальмами и есть бананы с ананасами.

После моих слов наступило гробовое молчание. На лицах учеников появилось задумчивое выражение. Такой подход к проблеме был для них совершенно новый, и теперь они все пытались понять, почему негры не уезжают к себе на родину?

– У них нет денег! Они настолько мало получают, что не могут купить себе билет на пароход! – попытался выручить ситуацию один из учеников.

– Сам разговаривал с негром – стюардом с парохода, который ходит в дальнее плавание, – заявил я с чувством победителя. – Как я понял, он не стремится уехать к себе домой. Еще скажу, что билет на пароход стоит не так уж дорого. Конечно, точной его стоимости я не знаю, но думаю, что за три-четыре месяца любой негр спокойно заработает себе на путешествие домой. Разве свобода и родина этого не стоит? Даже если на месте что-то не так, то можно там революцию поднять. Свергнуть местных диктаторов и поставить на их место правительство свободы, равенства и братства. Или я не прав?

Я говорил спокойно, без надрыва и судорожных оправданий. Хотя прямого ответа не дал, но при этом заставил всех школьников сильно задуматься. Комсомольцы вряд ли уловили мой сарказм, но судя по тому, как резко вскочила со своего места Кокошкина и сразу сменила тему, она прекрасно все поняла:

– Теперь, мне кажется, пришло время рассказать Майклу о нас самих, о школьных успехах, о нашей работе на благо советского народа.

После ее слов стали вставать юноши и девушки с короткими заученными рассказами о себе и своей семье. В общем, ничего для меня нового я не услышал, за исключением двух экзотических, для моего уха, профессий. У одной девочки папа был мастером в артели по ремонту пишущих машинок, а у парнишки отец оказался железнодорожником с чудным названием «инженер-капитан тяги».

Если до этого как у меня, так и у школьников был взаимный интерес друг к другу, то теперь мы оказались разведены по разные стороны «железного занавеса». Я слушал их рассказы о школьных успехах, о социалистическом соревновании, которое придумали сами школьники, о том, как они собирают металлом и помогают инвалидам Гражданской и Отечественной войн, и скучал. Единственное, что меня из их рассказов заинтересовало, так это то, как они ходили на выставку подарков Сталину, которая была организована на его семидесятилетие, которое состоялось в прошлом году. Школьники с гордостью рассказали, что для того, чтобы выставить все присланные ему подарки на всеобщее обозрение, в Государственном музее изобразительных искусств имени Пушкина пришлось свернуть всю экспозицию. Среди обычных подарков в виде картин и ваз были выставлены тракторы, мотоциклы, велосипеды, одежда, ковры, курительные трубки. Все они имели советскую символику, а кроме этого, большинство из них несли изображения Сталина. В залах, как рассказал им гид, проводя по выставке подарков, стояли сотни статуй и бюстов вождя.

– Зачем ему столько всего? – спросил я и понял, что зря это сделал, увидев мгновенно вспыхнувшее возмущение в глазах подростков. – Впрочем, это неважно. Теперь я хочу с вами попрощаться, юноши и девушки! Вы хорошие ребята! Желаю вам успехов в учебе и личной жизни!

На этом наш поход в школу закончился. Без малейшей тени сомнения я мог сказать, этот класс меня точно в друзья не запишет. По дороге Мария сказала, что гордится мною. Особенно ей понравилось, как я уел этих русских с их вопросом о неграх.

– Не ожидала, Майкл. Честное слово! У тебя гибкий ум, мой мальчик. Обязательно расскажу Генри о твоей победе. Ему понравится твой ответ.

Слухи о боксерских боях между американцем и русскими, на которых будет присутствовать сын Сталина, разошлись настолько широко, что о них уже знали не только американцы, живущие в Москве, но и сотрудники английского и французского посольств, вместе с журналистами независимых газет и журналов. У меня и сомнений не было, что эту шумиху подняли два моих хитроумных приятеля-журналиста, для того чтобы подогреть интерес и заработать денег на тотализаторе, который они сами и организовали. Неожиданно я узнал, что являюсь победителем четырех любительских турниров в Америке, а против меня выйдут на ринг чемпионы Москвы и Советского Союза. Дошло до того, что по возвращении от английского посла ко мне зашел Генри Вильсон и неожиданно поинтересовался:

– Майкл, как ты оцениваешь свои шансы на ринге?

После его вопроса я откровенно завис, вытаращив на него глаза. Генри никогда не интересовался спортом, за исключением большого тенниса и то потому, что это было необходимо для поддержания фигуры и статуса политика. На втором месте, насколько мне было известно, в списке его интересов стоял бизнес, а бокс и уж тем более тотализатор лежали вне сферы его интересов. Мне было это доподлинно известно.

– Вы что, решили на меня поставить? – я даже не старался скрыть свое удивление.

– Даже мысли такой не было, – усмехнулся сенатор. – Просто меня попросил узнать об этом мистер Келли.

– Английский посол?

– Представь себе. Так что ты скажешь?

– За один бой ручаюсь, а там как Бог даст.

– Так ему и передам.

Ажиотаж вокруг боев вырос еще больше, когда советские власти довели до иностранных посольств, что в спортивный клуб никто из иностранцев, тем более журналистов, не будет допущен, так как это неформальный, товарищеский матч, не американское шоу. Разрешение на присутствие были даны только для родственников Майкла, его секунданта и представителя американского посольства. Секундантом у меня стал журналист американской газеты, Уильям Шеппет, который занимался боксом в далекой юности, лет пятнадцать тому назад.

До назначенного времени еще оставалось сорок минут, когда мы подъехали на такси к входу в спортивный комплекс. Над входом в зал висел огромный плакат, на котором на фоне четырех громадных букв СССР добрый молодец демонстрировал свой накачанный бицепс, а ниже было написано: «Спорт – это здоровье, воля и мужество!»

Войдя в зал, быстро огляделся, автоматически отслеживая лица и движения тренирующихся спортсменов. Четверо боксеров сейчас проводили тренировочные бои на двух рингах, кто-то еще разминался, другие отрабатывали удары на снарядах. Два тренера в спортивных костюмах стояли возле одного из рингов и что-то обсуждали. Стоило нам только появиться в зале, как все замерли, спортсмены и тренеры, уставившись на нас. Нас явно тут ждали, но при этом никакой реакции не последовало, все выжидающе уставились на нас, а мы смотрели на них. Когда неловкая тишина начала переходить в напряженность, я решил разрядить обстановку и, выйдя вперед, поздоровался:

– Здравствуй, товарищ! – эти два слова я произнес на русском, специально их исказив, но дальше продолжил говорить уже на английском языке. – Меня зовут Майкл Валентайн! Мне шестнадцать лет! Думаю, что я не самый плохой парень на свете! Я буду сегодня драться на ринге!

Услышав перевод, люди словно ожили, сразу послышались со всех сторон приветственные крики:

– Привет, Америка! Здорово, парень! Здравствуй, приятель!

Тренеры уже пришли в себя и, разогнав спортсменов по местам, подошли к нам. Мы поздоровались, затем один из них, с густыми, пшеничного цвета, усами, объяснил, где я могу переодеться, а остальным показал на скамейку у стены:

– Садитесь здесь, американские граждане, и ждите.

Выйдя из раздевалки, я принялся за разминку, одновременно оценивая тренирующихся в зале боксеров, заодно пытаясь определить, кто достанется мне в соперники. Впрочем, ответ мне дали сами тренеры, которые подозвали к себе двух боксеров и о чем-то живо начали с ними говорить. Неожиданно, чисто интуитивно, можно сказать, кожей, почувствовал чей-то наглый и пристальный взгляд, но искать его хозяина не стал, определив как агента ГБ. Скорее всего, что он был здесь не один, но это было и так понятно из-за международного формата встречи. Спустя пятнадцать минут появился Василий Сталин со своей свитой. На этот раз он был в генеральской форме.

Я подошел к нему, мы поздоровались, после чего представил тех, кто пришел со мной. После формального представления он сразу поинтересовался у меня:

– Ну, ты готов, парень?

– Всегда готов, господин Сталин.

– Ты у нас прямо как пионер. Фотографию мне привез?

– Вам сейчас отдать?

– Потом, а сейчас мне не терпится посмотреть, как умеет боксировать Америка.

– Господин Сталин, хочу сразу предупредить, что у меня несколько иная манера боя, чем у обычного боксера.

– Не понял. Объясни! – командующий ВВС Московского округа нахмурился.

– Я боксер, но последнее время увлекся… азиатским рукопашным боем. Как это сказать… Короче, помимо рук я наношу удары локтями, коленями, ногами.

– Это не бокс, а какая-то уличная драка! – в свою очередь возмутился полковник, стоявший за спиной Сталина, стоило ему услышать перевод моего ответа. – Этот американец врежет нашему бойцу по яйцам, а затем скажет, что это все по правилам!

– Разрешите, товарищ Сталин? – раздался голос седоусого тренера, а когда тот кивнул головой, продолжил: – Слышал и даже читал, что есть такие разновидности бокса в Азии. Интересно, конечно, увидеть, что парнишка умеет, но как по мне, так сначала лучше Федоровича позвать. Ведь это он у нас рукопашник.

Василий Сталин на минуту задумался, потом повернул голову в сторону майора:

– Костя, посмотри, на месте ли Федорыч. Одна нога здесь – другая там.

Майор сразу сорвался с места и мелкой трусцой помчался куда-то в глубину зала. Вскоре он вернулся с тремя мужчинами. Пожилой мужчина был тренером по рукопашному бою, а эти двое его воспитанники, вот только, в моем понимании, они не походили на мастеров рукопашного боя. Не было у них ни плавности движений, ни мягкости и текучести шага. Эти крепкие и жилистые парни больше походили на оперативников, которых готовили на силовое задержание преступников.

– Здорово, Федорыч, – приветствовал его Василий Сталин.

– Здравия желаю, товарищ генерал-лейтенант, – поздоровался по-военному тренер и вопросительно посмотрел на командующего ВВС Московского округа.

– Тут вот какое дело. Этот парень – американец. Сказал, что он боксер, только бокс у него странный выходит. Говорит, что в драке наносит удары локтями и коленями. Что скажешь?

– Ничего не скажу, товарищ генерал-лейтенант. Мне его в деле надо видеть, – тренер быстро, но при этом внимательно и цепко оглядел меня, потом кивнул головой на одного из парней. – Пусть с Аникеевым сойдется, а мы посмотрим. Парень крепкий, боксом до этого занимался, задатки бойца у него есть, пусть попробует.

– Не опозоримся? – прищурился Василий Сталин.

– Да какой тут позор, товарищ генерал-лейтенант. Померяются силами молодые парни, и все тут.

После того, как этот разговор закончился, Василий Сталин, повернувшись ко мне, сказал:

– Вот тебе, американец, противник. Давай, действуй.

Услышав перевод, я кивнул головой и направился к рингу, вокруг которого собрались уже все, кто находился в зале. Мне было слышно, как спортсмены негромко оценивают мои физические данные и моего соперника.

– В синем углу ринга – представитель Америки Майкл Валентайн! В красном углу ринга – Иван Аникеев…

По первой минуте боя стало понятно, что Аникеев самый обычный боксер, который, похоже, дополнительно проходит курс рукопашного боя для сотрудников советских спецслужб. Бой закончился быстро, причем не по моей вине. Боец оказался азартным и сразу пошел в атаку. Пропустив мощный удар ногой в бедро, которого явно не ожидал, растерялся и раскрылся. Мне хватило его секундной растерянности, чтобы нанести ему сильный удар в челюсть. Противник рухнул как подкошенный. Судья начал отсчет под недовольные крики болельщиков, что это нечестно и не по правилам. Не обращая внимания на крики, я отошел в свой угол, где Уильям Шеппет начал вытирать мне вспотевшее лицо полотенцем.

– Отлично, парень. Один удар… – но договорить секунданту не дал подошедший к канатам Василий Сталин.

– Лихо дерешься, ничего не скажешь. Вот только хотелось бы посмотреть на тебя, как ты на кулаках бьешься. Без твоих этих вывертов.

Дождавшись окончания перевода, я кивнул головой и сказал:

– Приложу все свои силы, господин Сталин, чтобы поединок прошел честно.

– Макарыч, – обратился Сталин к седоусому тренеру в спортивном костюме, – ты все слышал. Кого поставишь против американца?

– Первушина. Думаю, Антон не подведет. Звать?

– Зови.

Парень походил на молодого бычка, как сложением, так и взглядом, в котором легко читались боевая злость, азарт и чувство гордости. Ведь он из Советского Союза, а против него вышел американец, империалист, классовый враг.

– В синем углу ринга представитель Америки Майкл Валентайн. В красном углу ринга кандидат в мастера спорта Антон Первушин. Провел…

Боксер был явно настроен на хорошую драку.

«Похоже, он собирается делать ставку на атаку», – только я так успел подумать, как противник бросился в атаку.

Несмотря на взвинченный темп, я чувствовал себя неплохо. Хорошо разогревшись, я двигался легко, уходя от мощных ударов Первушина, который, похоже, окончательно утвердился в мысли закончить бой нокаутом. Когда первые ураганные атаки провалились, противник стал теснить меня к канатам. Я снова ушел в сторону, выдерживая дистанцию с помощью коротких контратак, при этом изучая манеру боя противника и выжидая нужный момент. Закончился первый раунд. Судя по репликам парней, большинство из них решило, что американец дерется неплохо, но Антон во втором раунде его обязательно положит. Кое-кто даже поспорил на пиво. Начало второго раунда ничем не отличалось от первого: мой противник продолжил атаковать. Вот только по лицу Первушина было видно, что парень слишком много сил выложил в первом раунде и его надолго не хватит. Не сумел он меня просчитать. Вот он резко прыгнул вперед, я вильнул вправо, затем ударил левой, не попал, сам ушел в глухую защиту. Новая серия ударов, я отпрыгнул назад и понял по глазам противника, что сейчас последует новая атака. Так и есть! Первушин резко подался вперед, одновременно выбрасывая правую руку, тем самым раскрывшись на несколько секунд. Я ударил, но попал в перчатку, которой тот успел закрыться. Сделал я это специально, просто какое-то мгновение промедлил, но со стороны должно было показаться, что я тоже устал. Третий раунд начался традиционно: с ураганной атаки. Мой противник поставил все на кон и просчитался. Вымотавшись, он просто не сумел среагировать на мою тройку. Последний удар пришелся сбоку в голову, которую он не успел прикрыть. Парня мотнуло в бок, и тут новый удар! Его бросило на канаты, благодаря которым он удержался на ногах, но как боец он уже ничего собой не представлял. Помотав головой, прогоняя муть перед глазами, он двинулся вперед, с трудом удерживаясь на ногах, как в этот момент секундант по указке тренера выбросил полотенце. Наступила тишина. Я подошел к противнику, который еще не понял, что бой закончен, несмотря на крики болельщиков и секунданта, сложил руки крестом и сказал:

– Все, парень. Мы закончили. Ты молодец.

Громкий синхронный перевод моих слов заглушил шум, разом поднявшийся в зале. Все сразу пришли в движение. Кто-то прибежал на ринг помогать Первушину, другие ожесточенно спорили, обсуждая моменты поединка. Меня не ругали, но и не так чтобы хвалили, больше было высказываний спортивного характера:

– У Америки крепкие ноги, по рингу бегал как заведенный. Хорошо поставлен завершающий удар правой. Я так скажу, американец хорошо видит ринг и умеет правильно оценить противника.

Последние слова произнес усатый тренер, стоящий рядом с хмурым Василием Сталиным. Не так он видел товарищеский поединок с американцем. Ему хотелось яркой и красивой победы, а тут…

– Американец выжидал, а когда увидел, что Антон выдохся, и сам пошел в контратаку.

– Да видел я, видел, – отмахнулся от него Василий Сталин.

Я скользнул под канаты, потом дождался, пока секундант поможет мне снять перчатки, затем наскоро вытерся полотенцем и подошел к Василию Сталину.

– Ваш боец хорошо дрался. Он молодец. Только он не сумел оценить меня. Еще. Скажите моему противнику, что я не просто так дважды становился чемпионом. – Тренер оценил мой ход и усмехнулся в усы. Парню будет не так обидно, потому что он уступил сильному противнику. – Господин Сталин, я сейчас принесу фотографии. Хорошо?

– Тащи, – буркнул командующий недовольным тоном.

Пришлось немного задержаться, так как Мария заставила меня надеть рубашку и штаны, чтобы я не бегал в одних трусах. Вернувшись, отдал Василию Иосифовичу две фотографии, а третью протянул со словами:

– Не подпишете ее, господин Сталин?

Тот, соглашаясь, качнул головой, усмехнулся, как бы говоря, вот же настырный американец попался, отдал свои фото майору Косте, затем перевернул мою фотографию и написал моей шариковой ручкой: «Хорошему боксеру Майклу на память». Рядом поставил дату и подпись.

– Большое спасибо! Я рад нашему знакомству! Вы большой человек, господин Сталин! – я придал восторженности не только своему голосу, но и лицу.

Услышав перевод, Василий Сталин, улыбнулся:

– Ты молодец, парень. Я бы не отказался иметь в своей команде такого бойца, как ты. Теперь извини, я не ради тебя сюда приехал.

– Понял. До свидания, господин Сталин.

Пока я неторопливо одевался, больше всех радовался моей победе секундант, боксер в далеком прошлом. Третий секретарь посольства торжественно пожал мне руку и сказал, что я молодец, так как поддержал честь американского флага. Перед тем как уйти, я повернулся к тренерам и спортсменам, которые пусть искоса, но наблюдали за нами, и громко, старательно искажая слова, крикнул:

– До свиданий, товарищ!!

Мне замахали руками, послышались крики:

– Пока, американец! Будет время, заходи!

Уже когда мы ехали обратно, с удовольствием подумал о лежащем во внутреннем кармане фото с подписью Василия Сталина: «Вот это сувенир. Всем сувенирам сувенир. Это вам не матрешка с балалайкой».

Вечером того же дня нам была назначена встреча в мастерской художника Полевого. Нам дали адрес и указали время: девятнадцать часов вечера. При этом мы были предупреждены о присутствии члена государственной художественной комиссии и сотрудника Министерства внешней торговли, из отдела по сделкам с предметами искусства. Я рассчитывал, что к художнику поедет миссис Вильсон с мужем, а я с приятелями-журналистами буду отмечать победу на ринге, но Вильсон неожиданно простудился и остался в номере в компании с чашкой горячего чая и рюмкой коньяка. Болеть никому из нас было нельзя, ведь через три дня мы должны были ехать в Ленинград, поэтому сопровождать миссис Вильсон пришлось мне. Посольство выделило нам переводчика. Вот только по времени мы не рассчитали и приехали за двадцать минут до начала встречи. Можно было прогуляться, но ходить по морозу никому из нас не хотелось, поэтому мы решили дожидаться советских представителей в мастерской художника.

Только поднялись на площадку, как дверь, обитая дерматином, ведущая в мастерскую художника, неожиданно открылась, и из-за створки выглянул мужчина. Судя по всему, он не рассчитывал кого-либо здесь увидеть, потому что автоматически дернулся назад, но сразу понял, что это бесполезно, замер, глядя на нас. Это был не Полевой, а какой-то странный тип. Лицо опухшее, глаза красные, как с перепоя. Его реакция, а также само появление незнакомца там, где быть не должно, заставило меня насторожиться. Художник был предупрежден как о нашем приезде, так и о приезде членов комиссии, поэтому должен был выставить за дверь посторонних лиц вроде этого типа, пусть даже он за солью пришел. Мы замерли в ожидании, что нам прояснят обстановку или пригласят в мастерскую, а вместо этого последовал вопрос:

– Вы кто?

Уильямс Локкарт, наш переводчик, объяснил, что он сотрудник американского посольства, а это миссис Вильсон, которая с этим юным джентльменом пришли посмотреть работы художника.

– Американцы? Картины? М-м-м… Нет-нет. Художник сейчас занят, зайдите завтра.

Услышав перевод ответа, леди Вильсон тут же взяла слово:

– Как занят? Нам назначено! Вы вообще кто?

Мужчина, услышав перевод, осклабился и выдал:

– Конь в пальто!

Услышав подобное выражение, Уильямс остолбенел, но в этот самый момент из-за спины стоящего у двери мужчины раздался чей-то низкий, глухой голос, вот только слов нельзя было разобрать. Мужчина отвечать тому ничего не стал, криво ухмыльнулся и сказал нам:

– Разрешение от художника получено. Заходите, гости дорогие.

Стоило ему приоткрыть перед нами дверь, как я увидел на его пальцах наколки в виде перстней. Интуиция забила тревогу.

«Матерый уголовник! Но откуда он здесь?»

Ситуация перешла из разряда «странная» в определение «условно опасная». У меня было несколько секунд, чтобы ее исправить, сначала резко оттолкнуть Марию, которая уже шагнула к двери, в сторону, а затем, ударив ногой в дверь, отправить уголовника в минус. Вот только что дальше делать? После чего я сбежал бы с лестницы, только меня и видели, но как быть с миссис Вильсон и Уильямсом? К тому же у меня не было оружия, чтобы прикрыть их отход, на случай если начнется стрельба. Кстати, я отметил, как заколебался наш переводчик, видно тоже почувствовал что-то неладное, вот только леди Вильсон уже решительно шагнула вперед. Нет, я не был готов рисковать и поэтому, придав лицу безмятежное выражение, шагнул вслед за Марией.

Стоило нам только пройти в мастерскую, как мы сразу увидели револьвер, направленный в нашу сторону. Физиономия второго бандита, наверно, была его визитной карточкой. Не раз сломанный нос, шрам, стягивающий левую щеку так, что уголок рта поднимался, запечатлев навечно на лице гнусную ухмылку, и глаза прирожденного убийцы – пустые и холодные – говорили сами за себя. Причем говорили не о безобразном лице, а уродливой душе этого человека. Единственный предмет, который выбивался из этого образа, была книга, которую тот держал в левой руке. Как я и думал, дорогу назад нам перекрыл уголовник, впустивший нас в квартиру. В правой руке он уже держал нож.

«Не огнестрел, уже хорошо».

«Шрам», такую я сразу дал кличку налетчику с оружием, стоял в пяти метрах от нас, а это означало, какой бы стремительный рывок в его сторону я ни сделал, он успеет выстрелить. Конечно, можно было подумать, что это просто ограбление, вот только хозяина мастерской нигде не было, а это могло означать только одно – живыми нас оставлять не собираются. Сейчас все зависело от бандита с револьвером. Начнет стрелять сразу или… Нам повезло, сказалась подлая бандитская натура, он решил над нами поиздеваться.

– Американцы, говоришь. Ну-ну. Будет что братве рассказать. Эй, ты! – и он ткнул стволом револьвера в мою сторону. – Подойди! Ко мне! Живо!

– Не трогайте мальчика! – испуганно закричала Мария и попыталась прикрыть меня собой.

– Вы не смеете! Мы американские граждане!.. – пытался протестовать Уильямс, но его грубо прервали:

– Пасть закройте, падлы, и слушать меня!

Наступила вязкая, тяжелая тишина.

– Тогда ты, – он ткнул ствол в замершего Уильямса, – живо соберешь кошельки и отдашь мне. Свой не забудь. И баба пусть серьги и кольцо снимает. Давай! Живо!

Изобразив испуганный вид, я пытался просчитать варианты, одновременно держа в поле зрения обоих уголовников. Сразу отметил, что Шрам, стоило ему понять, что это очередные беззащитные жертвы, расслабился, а то, что мы были иностранцами, видно, придавало ему еще больше куража. После того, как Уильямс дрожащими руками собрал деньги и драгоценности, он подошел к Шраму, чтобы отдать их ему. Я понял, что наступил момент, который так ждал, и напрягся, готовый к рывку. Правда, я рассчитывал, что налетчик сунет книжку под мышку или бросит на пол, а затем возьмет деньги, но вместо этого он вдруг крикнул:

– Слепень, лови! – и перекинул книгу своему подельнику.

Стоило Шраму чуть сместить взгляд, бросая книгу, а уголовнику с ножом немного повернуться в его сторону, чтобы подхватить книгу, как я бросился на бандита. На какие-то мгновения мне удалось опередить движение его пальца, лежащего на спусковом крючке револьвера, сбив его с ног вместе с Локкартом, и одновременно ударом кулака смяв гортань бандита. Они еще только падали на пол, как я развернулся к бандиту с ножом, который на пару секунд замер, словно не веря своим глазам, а потом развернулся и кинулся бежать. Мне понадобилась секунда, чтобы тяжелым ботинком раздавить пальцы бандита, еще сжимающего оружие, и заметить, как дернулось его тело от острой боли в покалеченной руке, после чего я сорвался с места и кинулся вдогонку убегающему бандиту.

Слепень уже достиг середины лестницы, перепрыгивая со ступеньки на ступеньку, прижимая к груди книгу и нелепо размахивая ножом, когда я прямо с разбега прыгнул ему на плечи. Ноги уголовника подломились, и он, испуганно вскрикнув, рухнул на нижнюю площадку. Я почувствовал, как его тело обмякло, нож выпал из руки, с глухим стуком ударился о ступеньку и остался лежать рядом с выпавшей из руки книгой. Не успел я вскочить на ноги, как из квартиры раздался истошный женский крик. Чисто автоматически схватил книгу и кинулся обратно вверх по лестнице, но в прихожей, чтобы освободить руки, бросил ее на столик, где в беспорядке валялись ключи, зонтик и обувные щетки.

Ворвавшись в мастерскую, первым делом бросил взгляд на место, где оставил Шрама, но тот лежал на полу, продолжая хрипеть, с трудом протискивая воздух сквозь покалеченную гортань. В нескольких шагах от него сидел на полу растерянный Локкарт, одной рукой он прижимал к брови окровавленный платок, а у ширмы, закрывавшей, как видно, кухонный уголок, стояла бледная как мел миссис Вильсон. Я быстро подошел к ней, поддержал за локоть.

– Что случилось?

– Майкл, там… Художник… Его убили…

«Так я и думал, но дело явно нечистое».

Правда, высказывать свои сомнения вслух не стал.

– Идемте, тетя Мария, я вас посажу на диван.

Усадив женщину, я вопросительно посмотрел на переводчика, который уже поднялся на ноги.

– Леди Вильсон пошла на кухню, воды набрать… А там, за ширмой, он, – растерянно объяснил Уильям.

Любоваться изуродованным трупом художника у меня не было желания. Есть милиция, пусть она и разбирается. Быстро огляделся по сторонам в поисках телефона. В мастерской находилось два мольберта, на одном из них до сих пор стояла незаконченная картина, а второй опрокинутый, лежал у стены. У большого окна стоял письменный стол, заваленный книгами, бумагами, репродукциями, альбомами, красками, а у противоположной стены – диван, покрытый стареньким ковром, на нем сейчас сидела Мария. Над диваном на стене висели этюды, портреты, фотографии.

– Телефона нет?

– Мы не знаем, – виновато ответил сотрудник посольства, уже пришедший в себя. – Майкл, спасибо тебе большое. Если бы…

– Ерунда. Надо сообщить в полицию. Только сначала принесу вам воды.

– Майкл, там…

– Я понял.

Одного мимолетного взгляда хватило, чтобы понять, что художника не просто так убили. Я набрал воды в две кружки, для приличия поохал, потом сказал сдавленным голосом:

– Это… это просто ужасно, – затем поспешно выскочил оттуда, изобразив ужас на лице. Только шоковое состояние не дало понять двум взрослым людям, что подобное поведение шестнадцатилетнего подростка, который набирает воду из крана, стоя возле изувеченного трупа в луже крови, нечто противоестественное.

– Майкл, ты как?

– Это ужасно, тетя Мария, но я выдержу. Вы же помните, что я парень со стальными яйцами. Теперь надо бежать за полицией. Уильямс, как надо позвать на помощь?

– Да я сам…

– У вас лицо в крови. Народ только перепугаете. Так что?

– Скажешь любому прохожему. Это прозвучит по-русски так: милиция. Убийство, и этот адрес… Все запомнил?

Кивнув головой, я бегом бросился к двери, подчеркивая тем самым свое волнение. По пути прихватил со столика в прихожей книгу, так как, по моему мнению, она здесь играла немаловажную роль, раз именно за ней пришли уголовники. Стоило мне выскочить на площадку, как сразу удивился, так как ни уголовника, ни его ножа на лестнице не было, хотя мне показалось, что тот лежал без сознания. Вдогонку за ним я не собирался бежать, а вместо этого стал спускаться по лестнице вниз, одновременно листая томик Гете. Я не знал немецкий язык, но при этом смог прочитать выдавленное на темно-зеленой обложке имя автора стихов. Сразу отметил подчеркнутые фразы и заметки на полях.

«Это у нас что? Шпионский боевик?» – но детально разбираться времени не было, поэтому, быстро расстегнув кожаное пальто, засунул книгу за ремень и снова застегнулся на все пуговицы. Только я успел выбежать на улицу, как напротив подъезда остановилась «Победа». Подбежал к автомобилю в тот момент, когда открылись почти одновременно передняя и задняя двери. Из машины вышел моложавый, спортивного вида, мужчина в кожаном пальто и, несмотря на мороз, в широкополой шляпе, и грузный пожилой мужчина в пальто с бобровым воротником и шапке «пирожком».

– Милиция. Убийство, – произнес я по-русски, а потом добавил по-английски: – В этом доме.

Испуганный дед при виде меня даже подался назад. Его можно понять, освещение тусклое, фонари горят в половину накала, а из полумрака выскакивает на тебя темная фигура, да еще про убийство говорит. Мужчина в шляпе, услышав английский язык, сразу сообразил, что к ним обращается один из американцев, с которыми они должны были встретиться на квартире Полевого.

– Вы американец?! В чем дело?! – резко спросил он.

– О, вы выговорите по-английски! Отлично! Я американец! Там, наверху, в мастерской художника, произошло убийство. Нужно срочно позвать полицию! – мой старательно дрожащий голос и испуганное лицо должны были подчеркнуть трагичность ситуации.

– Убийство?! Вы сами кто?! – мой испуг передался мужчине.

– Майкл Валентайн! Надо срочно звонить в полицию!

Насколько я мог судить по его хорошему знанию английского языка, это был сотрудник Министерства внешней торговли. Повернувшись к машине, он наклонился и спросил водителя:

– Вася, ты этот район знаешь? Нужен срочно телефон-автомат.

После нескольких секунд раздумья раздался голос водителя:

– Вроде на соседней улице есть, Николай Аркадьевич. А что?

– Поедешь туда и позвонишь в милицию. Пусть срочно сюда высылают наряд милиции. Произошло убийство! Срочно, ты понял!

Взревел мотор, и спустя минуту «Победа» завернула за угол. К этому моменту пришел в себя дед:

– Николай Аркадьевич, так что случилось? Объясните старику, ради бога, что происходит!

– Извините, Кузьма Саввич, сам толком не знаю. Парень говорит, что на квартире Полевого произошло убийство.

– Так что нам теперь делать? – плачущим голосом спросил старик.

– Что делать? Если бы я знал! А впрочем, поезжайте домой, Кузьма Саввич, я тут сам как-нибудь.

– Спасибо вам, Николай Аркадьевич. Так я пойду?

– Идите, – сотрудник Министерства внешней торговли повернулся ко мне. – Майкл, меня зовут Митин Николай Аркадьевич. Я сотрудник Министерства внешней торговли. Пока мы ждем милицию, расскажите, что у вас случилось.

– А мы не пойдем наверх? Тетя Мария и Уильямс сильно волнуются. Думаю, им там страшно.

Сотрудник Внешторга немного подумал, а потом сказал:

– Знаешь, иди сам, Майкл. Успокой своих, а я здесь дождусь приезда милиции и провожу их наверх.

Первой к дому приехала старенькая «эмка» с милиционерами из рядом расположенного отделения милиции. Адрес они уже знали, поэтому задержались внизу только на пару минут, чтобы прихватить с собою сотрудника министерства. Через какое-то время приехали сотрудники ГБ, а еще через пять минут у дома затормозила машина с врачами. Посольская машина приехала последней, причем только через час, так как американцам сразу звонить не стали, чтобы дать время разобраться с делом своим сотрудникам.

Все они быстро исчезали в подъезде, возле которого теперь стоял милиционер в форме. Прохожие, торопливо проходя мимо, бросали на него любопытно-испуганные взгляды, но желающих спросить, что происходит, не находилось. У них, несмотря на то, что тяготы и лишения Отечественной войны как бы отодвинули в сознании людей те страшные предвоенные годы, когда по всей стране расстреливали и сажали, до сих пор остался внутри животный страх перед органами власти. У многих кто-то оказался там, в стане врагов народа: близкие, родные, друзья, знакомые, и даже те, кого не коснулась карающая длань органов безопасности, читали в газетах или слышали страшные рассказы о расстрелах и лагерях. Этот глухой и необъяснимый страх продолжал жить в сердцах миллионов людей, которые просто не понимали, почему лучшие люди страны вдруг неожиданно становились врагами народа, шпионами и предателями. Самое страшное, что от него никуда нельзя было деться, потому что этот страх рождала сама государственная машина, за которой стояли официальные обвинения, допросы, следователи и палачи, расстрелы и лагеря в дальних, выстуженных северным ветром краях.

– Они уже едут? – сразу спросила меня Мария, стоило мне только войти в мастерскую.

– Едут, тетя Мария. Пять минут, и они будут здесь, – успокоил я женщину, которая уже пришла в себя, правда, при этом старалась не смотреть в сторону ширмы, закрывавшей кухню.

Спустя полчаса обширная мастерская уже не казалась мне такой большой, когда в ней собралось полтора десятка людей.

Два прибывших на место происшествия сотрудника государственной безопасности, один в гражданской одежде, другой в форме, быстро разобравшись в ситуации, не стали мешать работе милиции, а вместо этого подошли к леди Вильсон. Сотрудник ГБ, в гражданской одежде, довольно сносно владевший английским языком, сначала поинтересовался самочувствием американцев, после чего принес извинения, а уже затем стал задавать вопросы. Стоило ему выяснить, что с бандитами справился шестнадцатилетний юноша, он просто засыпал меня вопросами. Где кто стоял? Что я заметил необычное? Закончил он свой допрос словами благодарности:

– Молодец, парень. От всех нас тебе большое спасибо за то, что сумел спасти людей и обезвредить бандитов.

Стоило им отойти, как за нас попытался взяться милицейский следователь, но миссис Вильсон проявила характер, заявив, что с нее на сегодня хватит переживаний и пусть только кто-нибудь попробует ее остановить. Приехавший к этому времени сотрудник нашего посольства поддержал ее, сказав, что американские граждане являются потерпевшей стороной, а значит, их показания могут подождать до завтра. Правда, еще до нашего отъезда капитан милиции Василий Иванович Макрин успел расспросить меня про второго уголовника. Как только Уильямс перевел ему мой рассказ, он сразу ожил и сказал, что тот, возможно, есть в их картотеке. К этому моменту милиционеры уже распознали в покалеченном мною бандите разыскиваемого милицией налетчика и убийцу Савелия Закоркина по кличке Резаный. Об этом, конечно, мне никто не говорил, но эту информацию мне удалось подслушать из разговора сотрудников милиции. Недовольный нашим отъездом следователь дважды предупредил, что завтра в два часа дня нас всех будут ждать в милиции для дачи свидетельских показаний.