Утром, после завтрака, по настоянию Марии, которой не терпелось увидеть хоть кусочек исторической Москвы, мы решили сделать короткую прогулку, не отходя далеко от отеля. Сначала полюбовались фресками на фасаде «Метрополя», потом дошли до Большого театра, развернулись и пошли обратно в отель, дожидаться советского представителя. Сидя в номере Вильсонов, мы обменивались первыми впечатлениями, когда раздался стук в дверь. Открыв дверь, я увидел стоящих в коридоре двух мужчин. Одному из них, стоявшему впереди, с густой шапкой черных волос, было лет сорок, а судя по цепкости и решительности взгляда, он имел твердый характер. В руках он держал папку. Второй мужчина выглядел лет на двадцать пять, в круглых очках, имел рассеянно-стеснительный вид кабинетного ученого, который непонятно каким образом оказался здесь. Если сравнивать его с коллегой, то можно выразиться так: труба пониже и дым пожиже.

Стоящий первым мужчина, похоже, не ожидал меня здесь увидеть, поэтому несколько промедлил с вопросом:

– Извините, но, если я не ошибаюсь, здесь должны проживать Вильсоны?

«Хорошее произношение», – сразу отметил я.

– Привет, мистер. Вы не ошиблись. Меня зовут Майкл. Проходите, – я отступил в сторону, сделав приглашающий жест рукой.

Мужчины прошли мимо меня. Закрыв за ними дверь, я пошел следом.

– Михайлов Сергей Ильич. Я представитель Всероссийского общества по культурным связям, – сразу представился мужчина, только войдя в комнату. – Вместе со мной пришел Инокин Викентий Павлович. Он будет вашим переводчиком, если у вас не будет возражений против его кандидатуры.

Генри, в свою очередь, представил нас, после чего предложил гостям сесть. Воспользовавшись моментом, я снова прошелся взглядом по нашим гостям, сравнивая их поведение со своим первым впечатлением. Михайлов держался уверенно и спокойно, а вот переводчик, долговязый мужчина, переступал с ноги на ногу с виноватым видом. Одет он был сравнительно неплохо для обычного гражданина, но явно хуже, чем Михайлов.

– Перед тем как перейти к основному разговору, ради которого мы пришли, мне хотелось бы задать вам один вопрос, мистер Вильсон. Вы не против?

– Не против, – с удивлением в голосе ответил сенатор. – В чем он заключается, господин Михайлов?

– Извините меня за возможную бестактность, господин Вильсон, но нас почему-то не поставили в известность об этом молодом человеке. Кем он вам приходится?

– Племянник. Майкл Валентайн.

– Вопрос решен. Мне только сегодня стало известно, что вы прибыли вместе с официальной делегацией. Теперь я хотел бы знать: вы будете принимать участие в их культурной программе?

Теперь мне стало понятно, почему этот чиновник сам, лично, навестил нас.

– Нет, не будем. Возможно, мы пойдем сегодня вечером на торжественный прием в американское посольство, но даже это пока под вопросом.

На лице Михайлова ничего не изменилось, а вот в его глазах проскользнуло сожаление. Он хотел от нас избавиться. Причины мне были неизвестны, но если отталкиваться от факта, что перед ним не просто турист по имени Генри Вильсон, а крупная политическая фигура, сенатор, богатый и влиятельный человек в своей стране, то любое происшествие, связанное с ним, может мгновенно превратиться в международный скандал, что для него чревато самыми жесткими последствиями. Наверно, не только я, но и сенатор, который прекрасно понял подоплеку этого визита, понял, зачем приехал этот чиновник.

– Хорошо. Теперь перейдем к делу. Нам передали ваши пожелания. Согласно им была составлена ваша культурная программа, но теперь, я так понимаю, нам придется внести в нее кое-какие изменения, учитывая интересы подростка. Или у вас будут какие-то особые предпочтения?

– Может, вы сначала озвучите программу, которую нам приготовили? – с легкой насмешкой поинтересовался Генри.

– Мы сделаем проще, – ответил ему ровным голосом представитель, после чего достал из папки несколько листов бумаги и раздал нам. – Читайте и высказывайте свои пожелания и замечания.

Я бросил взгляд на свой листок. Это был список экскурсий, с перечнем в полтора десятков пунктов, отпечатанный на машинке. Быстро пробежал по нему глазами.

«Экскурсия по городу… Посещение Художественного музея… Пункт № 7. Посещение ВДНХ…»

В ожидании нашей реакции представитель ВОКСа достал из папки несколько цветных буклетов и положил на стол перед миссис Вильсон, затем на свет появился такой же листок с перечнем мероприятий, который он положил перед собой на стол. Поверх его бумаги лег карандаш, один конец которого был красный, а другой синий. Михайлов терпеливо ждал, когда Мария закончит просматривать цветные иллюстрации брошюр. Стоило ей поднять голову, как он сказал:

– Жду ваших предложений и изменений в программе.

После этих слов Генри выжидающе посмотрел на жену, которая поняла все правильно, взяв на себя разговор с представителем ВОКСа, а чуть позже к ней присоединился муж, изредка уточняя и задавая вопросы. Пока они были заняты делом, я, используя свой образ, стал самым бессовестным образом рассматривать нашего переводчика, который к концу моего осмотра приобрел несчастный вид. Но это было только начало, потому что затем я засыпал его кучей вопросов и спустя пятнадцать минут знал, что Инокин сын потомственных педагогов, который два года тому назад окончил Московский университет и сейчас работает на кафедре, а работа в ВОКСе является его общественной нагрузкой. За то время, пока я пытал переводчика, культурная программа была утверждена. Михайлов сразу встал и официальным тоном объявил:

– Итак, господа, мы с вами все решили. Завтра с утра мы начнем работать по утвержденной вами программе. Сегодня у вас свободный день. Вы можете пройтись по улицам нашей столицы, красавицы Москвы. У нас много исторических и памятных мест, которые вы можете изучить самостоятельно. Также советую заглянуть на какой-нибудь московский каток, и вы увидите, как отдыхают наши, советские, люди. Теперь у меня к вам вопрос. Вы привезли с собой фотоаппарат?

– Да. У меня есть фотоаппарат, – ответила Мария. – Нас предупредил сотрудник нашего посольства о ряде ограничений для иностранных журналистов-фотографов, но я не работаю на журнал или газету. Свои фото я собираюсь делать для памяти. Вы же это должны понимать?

– Вы тоже должны понимать, что наша страна сейчас переживает трудности, которые являются последствиями тяжелейшей войны, перенесенной нашей страной. Мы честно признаем, что не все идет гладко в нашей стране. Вот только когда наш советский народ, в едином порыве, поднимает народное хозяйство и промышленность, пытаясь в скорейшие сроки вернуть людей к нормальной жизни, ваша пресса извращает факты, подавая их в искаженном виде. Именно благодаря нечистоплотной работе ваших журналистов и была введена цензура на статьи и ограничения на фотографирование.

Сенатору явно не понравилась отповедь его жене, поэтому он с неприязнью в голосе спросил:

– Что конкретно от нас нужно?

– Перед тем как делать фотографии, посоветуйтесь с переводчиком, у которого есть инструкции на этот случай, также он в курсе, что надо делать и куда звонить, если возникнут недоразумения. Вопросов больше нет?

– Нет, – отчеканила леди Вильсон, которой не понравился нравоучительный тон советского чиновника. – Мы вас больше не задерживаем.

Стоило представителю ВОКСа выйти, как Вильсоны переключили свое внимание на нашего переводчика. Тот снова смутился. Честно говоря, мне было непонятно, почему именно Инокина, совершенно неприспособленного для такой работы, направили к нам в качестве переводчика.

«Или он тот, кто есть, или… его посадили на крючок спецслужбы. Вот только агент из него… как дырка от бублика. Одна пустота. Ладно, время покажет».

– Зовите меня просто Викентием или, если хотите, просто Веней, – выдавил из себя Инокин явно заранее заготовленную фразу, когда на нем скрестились наши взгляды. – Я буду вашим переводчиком все время, пока вы будете находиться в нашей стране. У вас есть какие-то особые пожелания?

Мы почти одновременно посмотрели на Марию, которая явно пребывала не в лучшем расположении духа после разговора с Михайловым.

– Начнем с того, что вы можете нам предложить на сегодня, молодой человек? – тон ее голоса был сухой и недовольный.

– Для начала – прогулку по городу, только сразу должен признаться, что плохо знаю исторические аспекты нашего города. Завтра вам на экскурсии более подробно и интересно расскажут о памятных местах Москвы, столице нашей родины. Меня уведомили, что вы, госпожа Вильсон, любите искусство, а мне вчера мама сказала, что у нас буквально на днях открылась художественная выставка. Если у вас появится желание, то мы можем сегодня ее посетить. Еще можем… пройтись по магазинам, – это фраза была явно сказана с запинкой. – Или, как сказал товарищ Михайлов, пойти на каток, но это лучше сделать вечером, когда горят цветные лампочки и играет музыка.

Фраза про маму сразу смягчила Вильсонов, и те уже смотрели на взволнованного парня с определенной долей симпатии.

– Сколько сейчас на улице градусов мороза? – поинтересовался я, намекая тем самым, что болтаться по памятным местам не стоит.

Парень замялся:

– С утра, когда я выходил из дому, было восемнадцать мороза, но солнца нет, облачно, так что, думаю, днем слегка потеплеет. Градусов четырнадцать-пятнадцать будет.

– Холодно. Много по улице не походишь, – вслух стала рассуждать Мария. – Тогда сделаем так. Немного прогуляемся, потом сходим… Веня, у вас здесь есть где-нибудь недалеко большой антикварный магазин?

Инокин завис, растерянно мялся, потом признался, что не знает ни одного антикварного магазина.

– Тетя Мария, это ерунда. Узнаем у портье, – пришел я на помощь переводчику.

– Да-да, – обрадовался переводчик, вскочив на ноги. – Я сам все узнаю. Прямо сейчас.

– Не торопитесь, молодой человек. М-м-м… Сначала будет прогулка, потом посетим антикварный магазин, далее… художественная выставка. А вечером… Хм. Впрочем, не будем загадывать наперед. Веня, вы сейчас спускаетесь вниз, узнаете про магазин и ждете нас.

– Все, уже иду, – Инокин торопливо вскочил и торопливо зашагал к двери.

Когда мы вышли на улицу, ветер стих, поэтому мороз не так чувствовался, именно благодаря этому мы гуляли достаточно долго, не менее часа. Уже спустя десять минут после начала прогулки я засек «топтуна», но спустя какое-то время поменял его статус на «охранника», так как он просто шел за нами, не сильно скрываясь. Судя по всему, его приставили к нам на сегодняшний день из-за статуса сенатора, как заметной политической фигуры, зато легковую машину, надо признать, на начальном этапе проглядел, и это притом, что легковых автомобилей на улицах было относительно мало, а большую часть составляли общественный транспорт, грузовики и специальные фургоны.

Как гид Веня не оправдал надежд Вильсонов, правда, никого это не расстроило. Не совсем приятный разговор с Михайловым уже забылся, и мы просто гуляли по улицам, обменивались мнениями, изредка задавая вопросы переводчику. Народ, слыша иностранную речь, смотрел на нас по большей части с любопытством, хотя встречались и откровенно враждебные взгляды, но при этом обтекал нас, стараясь не приближаться. Гуляли мы ровно до того момента, пока не увидели свободное такси. Это была «Победа». В отличие от меня, Вильсонам машина показалась неудобной, но их, привыкших к большим габаритам салонов американских машин, можно было понять. Водитель, стоило ему услышать, что американцы хотят попасть в антикварный магазин, хитро улыбнулся и уверенно сказал:

– Конечно, знаю. Привезу в лучшем виде.

Магазин не произвел на леди Вильсон большого впечатления, и через полчаса мы снова оказались на улице. Водитель такси, которому явно понравились щедрые чаевые, не стал искать клиентов, а просто решил дождаться нас.

– Куда едем, уважаемые пассажиры? – шофер такси повернулся к нам, когда мы расположились в салоне.

Так как сегодня, по нашему негласному согласию, командовала Мария, она и ответила:

– Едем обедать. В приличное место.

Тут оказалось, что у Вени есть список ресторанов, которые нам было рекомендовано посещать. Среди них был грузинский ресторан «Арагви». Услышав название ресторана, я внутренне усмехнулся. Еще по той жизни мне было известно, что именно это заведение стояло на полном прослушивании у КГБ. Кабинеты прослушивались с помощью микрофонов, метрдотель являлся отставным офицером ГБ, а официанты, все как один, являлись внештатными сотрудниками. Впрочем, это ничего не меняло для меня. У Майкла Валентайна было идеальное прикрытие, он был американским гражданином. Места в ресторане, как только там узнали, что мы американцы, сразу нашлись. Единственной проблемой оказался Веня, который начал отнекиваться, говоря, что он не голоден и спокойно подождет нас здесь, но только до того момента, пока я не схватил его за рукав и не потащил в зал. Шашлык по-карски и бутылка хорошего грузинского вина оставили после себя приятную сытость и подняли настроение. Не успели мы выйти из ресторана, как снова увидели нашего водителя, который приветливо махал нам рукой. Метрах в сорока от такси стояла еще одна, серая, «Победа». Наша охрана… или все же соглядатаи?

Водитель, отлично знавший, где находятся антикварные магазины и рестораны, не сразу нашел выставочный павильон, где проходила выставка.

Как только мы вылезли из машины, он сразу поинтересовался у Инокина, сколько времени может занять посещение выставки. Когда тот ответил, что, возможно, надолго, слегка поскучнел лицом, но при этом снова помахал нам рукой на прощанье и только тогда уехал. Мне сразу в глаза бросился висевший на здании знакомый с детства лозунг «Народ и партия едины». Стоило мне его прочитать, как в памяти всплыла смешная фраза из моей прошлой жизни: «народ и партия едины, вот только разное едим мы».

Войдя в первый зал, мы неожиданно наткнулись на довольно большую группу изрядно шумевших людей. Миссис Вильсон, услышав громкие голоса, недовольно поморщилась, так как считала, что истинное искусство требует тишины во время просмотра. Прислушавшись к голосам, я понял, что прямо сейчас шла оценка работ молодых художников, причем с точки зрения идейности, так как оценивала их комиссия, состоящая из маститых художников, искусствоведов и партийных деятелей. Прямо сейчас, словно стоя на трибуне, товарищ из комиссии ораторствовал:

– …Мирное время поставило перед советским народом, а значит, и перед советским искусством новые задачи. Военная тема Великой Отечественной войны должна уступить место иной, мирной жизни, показу трудовых будней советского народа! При этом я хотел бы предостеречь молодых художников…

Мария снова поморщилась от звуков гремевшего под сводами зала голоса и довольно громко сказала:

– Давайте перейдем в другой зал. Когда господа коммунисты перестанут шуметь, вернемся и осмотрим висящие здесь экспонаты.

Услышав иностранную речь, кое-кто из комиссии и молодых художников повернулся в нашу сторону, причем на очень короткое время, так как голос низкорослого оратора, с блистающей в свете люстр широкой лысиной и в огромных очках в роговой оправе, продолжал греметь:

– …Вы, горячее и пытливое молодое поколение, должны нести не просто реализм нашей жизни в своих картинах, а чувства, которые бьются в ваших сердцах! Вы должны донести их до сердец трудящихся масс, показать верность и любовь советских людей нашей родине, единство Коммунистической партии и советского народа…

Оказавшись во втором зале, мы с Генри медленно пошли за Марией, которая внимательно и цепко оглядывала каждую картину, нередко останавливаясь, чтобы внимательнее присмотреться к полотну. Мне это было неинтересно, так как тема картин, развешанных на стенах, набила мне оскомину еще в той жизни. Одни только названия полотен наводили тоску, заставляя непроизвольно зевать. «Приезд агитатора в деревню», «Вручение переходящего знамени ударникам труда», «Трудовое собрание передовой бригады на заводе». Стоило Марии это понять, как она перестала останавливаться возле каждой картины и теперь просто медленно шла по залу, лишь проводя глазами по висевшим на стенах работам художников. Впрочем, не все картины были посвящены трудовым успехам советского народа, на стенах висело много полотен на тему Великой Отечественной войны, а также пейзажи, натюрморты и портреты. Около одного такого портрета, на котором была изображена девушка, она надолго остановилась, затем спросила мнение мужа, когда тот сказал, что ему тоже нравится портрет, Мария повернулась к Вене:

– Здесь есть управляющий картинной галереей?

– Управляющий? М-м-м… Может, директор? Сейчас пойду, узнаю.

Спустя десять минут он вернулся с женщиной весьма строгого вида. Очки в роговой оправе, густая копна волос, удерживаемая заколками, пиджак и длинная строгая юбка придавали ей вид профессиональной училки.

– Здравствуйте. Лузгина Наталья Игнатьевна. Я заместитель директора. Что вы хотели?

– Здравствуйте. Я хочу купить картину. Вот эту, – и она показала пальцем на висящее на стене небольшое полотно. – Это возможно?

– Купить? – услышав перевод, Лузгина явно удивилась. – Даже не знаю, что сказать. Хотя… Впрочем, автор этой картины, Дмитрий Полевой, сейчас находится здесь. Он входит в состав идеологической комиссии, которая сейчас работает в соседнем зале. Может быть, вам с ним сначала нужно поговорить?

– Здесь больше нечего смотреть. Возвращаемся, – и Мария решительно зашагала в первый зал.

В этот момент я отчетливо услышал тяжелый вздох нашего переводчика за своей спиной. Даже невооруженным глазом было видно, что общение с нами дается ему с таким трудом, словно он шахтер и рвет последние жилы, собираясь побить очередной рекорд.

Мы подошли к группе в тот момент, когда заканчивалось обсуждение картины одного из молодых художников под названием «Комсомольское собрание в деревне». Веня, с виноватым выражением лица, подошел к членам комиссии и что-то негромко сказал. Головы всей толпы мгновенно повернулись к нам, после чего завязался оживленный спор, при этом Вене было приказано каким-то руководящим товарищем не переводить их слова американцам. Это было правильно, так как пара товарищей высказалась довольно резко насчет американских империалистов, которые совсем обнаглели и что пора им дать по рукам.

– Товарищи, есть у кого-нибудь особое мнение? – спросил солидный товарищ, после того как споры поутихли.

– Мы что, должны угодничать перед американскими капиталистами?! Хотят купить! Им что здесь, Америка?! Это там за деньги все можно, а у нас – шалишь! – снова высказался один из непримиримых товарищей.

За ним высказался ряд более прогрессивных, чем он, коллег:

– Если подумать, что тут такого? Это говорит о высокой оценке творчества товарища Полевого иностранцами! Вот только насколько это правомерно? Да и кто будет оценивать стоимость картины? Мы или американцы?

Выслушав мнения, глава комиссии, подвел итоги споров:

– Сейчас, как вы знаете, товарищи, нашей с вами стране трудно, так как она не оправилась еще от последствий тяжелой войны, и поэтому нам нужна валюта. Для блага людей, для восстановления промышленности, для сельского хозяйства. Мы должны использовать любую возможность! Вот только мы с вами не можем решать эти вопросы, зато имеем право передать наше коллективное мнение компетентным в этих вопросах товарищам, которые поставлены решать подобные вопросы. Как вы, товарищи?

– Так и сделаем, Степан Иванович! Поддерживаем!

– На этом все, товарищи. Продолжаем работать. Чья это картина?

– Курилин Артем Тимофеевич. 28 лет. Член ВЛКСМ с шестнадцати лет. Участник Великой Отечественной войны. Награжден двумя медалями «За боевые заслуги». В 1948 году Курилин окончил школу художественного мастерства. Последние два года работает в художественной артели «Красное знамя». Активист. Редактор стенгазеты и боевого политического листка, принимает участие во всех мероприятиях политического характера. Самостоятельно изучает труды классиков марксизма-ленинизма… – затараторил секретарь ответственного товарища.

В ответ на услышанную характеристику у меня чисто автоматически всплыли в памяти слова другой характеристики из сериала «Семнадцать мгновений весны»: «характер нордический, стойкий, беспощаден к врагам рейха». Сравнение получилось смешным. Не сдержавшись, тихонько фыркнул и сразу наткнулся на любопытные взгляды Марии и Генри. В ответ пожал плечами, дескать, ничего особенного, смешинка в рот попала.

Леди Вильсон, получив расплывчатый ответ, какое-то время задумчиво посмотрела на группу товарищей, которые продолжили оживленно обсуждать идеологическую направленность очередной картины, потом спросила переводчика:

– Я не могла бы поговорить с художником… М-м-м… Полевой.

Веня в который раз тяжело вздохнул, но стоило ему увидеть, что обсуждение картины прервалось, и группа начала двигаться дальше, к следующей картине, быстро подошел и что-то негромко сказал Полевому. Тот в свою очередь переговорил с председателем комиссии, в ответ последовал барственный кивок. Художник подошел к нам. Мужчина имел хотя и не броскую, но приятную внешность: среднего роста, плотный крепыш, темно-русый, сероглазый, с открытым доверчивым лицом и доброжелательной улыбкой.

– Здравствуйте, граждане… американцы, – голос у него был несколько напряженный. – Вы что-то хотели?

После синхронного перевода мы, в свою очередь, дружно поздоровались с ним, затем Мария сказала:

– Веня, переводите. Господин Полевой, мне хотелось бы приехать к вам и посмотреть остальные ваши работы. Это возможно?

Художник после ее слов растерялся.

– М-м-м… Извините, не могу вам так прямо ответить. У нас, м-м-м… как это сказать… так не принято. Мне надо получить разрешение на ваш приезд.

Услышав перевод, Мария закатила глаза, затем раздраженно покачала головой, после чего сказала:

– Ох уж эти советские бюрократы.

Покопавшись в сумочке, она достала визитную карточку, вручила ее художнику, затем деловым тоном сообщила ему:

– Мы остановились в отеле «Метрополь». Когда вопрос будет решен, свяжитесь с нашим переводчиком и назначьте встречу. До свидания.

Инокин снова подавил тяжелый вздох и снова отправился вместе с Полевым к главе комиссии, чтобы согласовать свои дальнейшие действия. Спустя пять минут переводчик вернулся и сказал, что все улажено. Недовольная миссис Вильсон решила, что с нее на сегодня хватит, и мы отправились обратно в отель. В такси супруги, посоветовавшись, все же решили сходить на торжественный прием в посольство.

– Майкл, ты как? – поинтересовалась у меня жена сенатора. – Пойдешь с нами?

Ехать на торжество не сильно хотелось, но при этом я подумал, что сидеть второй вечер в своем номере мне хочется еще меньше, поэтому сказал:

– Еду с вами, тетя Мария.

– Вот и молодец.

Торжественный прием, в полном понимании этих слов, закончился сразу после двух приветственных речей, посла и главы делегации, которые заняли около пятнадцати минут, после чего сотрудники посольства и гости потянулись к столам. Зазвенели бокалы, раздались громкие голоса, где-то смеялись. Меня сразу обступила маленькая компания из трех молодых людей, и как выяснилось в процессе беседы, по профессии журналистов. У всех троих плескалось виски в стаканах. Познакомились. Фотограф Бенджамин Хаксли, журналисты Абрахам Скотт и Грегори Тейлор. В беседе выяснилось, что Бенджамин и Грегори, как и мы, жили в «Метрополе», только этажом выше.

– Майки, как тебе Россия? – спросил меня Скотт.

– Брр-р – холодно! – и я скорчил смешную рожицу. – А когда можно увидеть медведя на улице?

Журналисты засмеялись. Каждый, кто ехал в Россию работать, был наслышан о морозах, русской водке и медведях на улице. Если морозы и водку американцы вкушали в полной мере, то медведи превратились в традиционную шутку.

– Увидишь. В московском цирке, – заулыбался Хаксли, и парни снова рассмеялись. – А погода сейчас еще ничего стоит! Вот месяц тому назад, перед самым Новым годом, был настоящий мороз. Правда, парни? Двадцать восемь и ни градуса меньше. И так почти всю неделю.

– Как же вы, бедолаги, выжили? – усмехнулся я.

– Как видишь! Постоянно согревались… вот этим, – и Хаксли поднял свой стакан.

– Точно! Без этого никак, – поддержал его Скотт. – Ты как, пьешь? Или мама не разрешает?

– Где тут наливают?

– Наш парень. Пошли! – скомандовал Бен, и мы двинулись к бару.

Вечер прошел весело и в какой-то мере познавательно. Сначала парни слушали мои новости об Америке, в которой они не были уже больше года, потом, найдя во мне благодарного слушателя, сами стали рассказывать о коммунистической России. Говорили обо всем, о женщинах, о еде, о спорте, только политику не трогали, объяснив это тем, что не хотят ругаться, настолько их достали ограничения и запреты советских властей. Скоро мы остались только вдвоем с Беном, так как Скотт и Тейлор, исчерпав тему, растворились среди гостей. Бен, фотокорреспондент, подвыпив, опять начал жаловаться на различные запреты местных властей.

– Туда ездить нельзя, то не снимай. Сплошные запрещения. Слышал, что парни говорили? Все материалы иностранных корреспондентов, предназначенные для публикации за рубежом, проходят через цензоров, так же, как и мои пленки.

– А международные телефонные линии?

– Их тут просто нет, парень. Парням нужно ехать на Центральный телеграф, находящийся рядом с Кремлем, и везти туда текст депеши в письменном виде, в нескольких экземплярах, которые передаются цензору. Потом они сидят и ждут. Когда пятнадцать минут уходит, а когда и пять часов можно просидеть.

– Это плохо, – и я придал лицу сочувствующее выражение.

– Я даже выехать из Москвы никуда не могу без специального разрешения Отдела печати НКИД, – продолжил жаловаться Бен после хорошего глотка виски. – Я свободный художник, Майкл, а мне тут крылья прямо на лету подрезают. Вот скажи, как тут работать, парень?

– В таких нечеловеческих условиях тебе должны давать усиленный героический паек, Бен. По стакану виски утром, в обед и вечером. Исключительно для поддержания твоего американского свободолюбивого духа.

Журналист рассмеялся:

– Умеешь ты насмешить, Майки. Завтра воскресенье, что ты собираешься делать?

– На экскурсию поедем.

– Ерунда. Стандартный набор. Музей Ленина, Ленинские горы, Большой театр, метро. Впрочем, ты тут в первый раз, может, тебе интересно будет, а мы вот завтра с Тейлором на гонки идем.

– Какие гонки?

– Ты про мотокросс на льду что-нибудь слышал?

Я замотал головой:

– Что это за штука такая?

– Русские по льду на мотоциклах гоняют. Мне как-то довелось видеть их тренировку, так скажу я тебе так: подобное зрелище не для слабонервных!

Об этом виде спорта мне приходилось слышать, но не видел и никогда не интересовался.

– Интересно посмотреть, только как там без русского языка?

– Нет проблем, – заулыбался Бен. – Дядя Бен все на свете знает, в том числе и русский язык. Все что надо, расскажу и объясню.

– Ты знаешь русский?! Откуда?

– Представляю в Америке второе поколение русских эмигрантов.

– Это как? Ты наполовину русский? – сделал я удивленное лицо.

Бен снова рассмеялся и сказал:

– Можно сказать и так, парень. Что, удивил?

– Удивил, – сделал я соответствующее лицо.

– Так что? Пойдешь с нами? – Заметив, что я колеблюсь, принялся уговаривать: – Завтра финал чемпионата Москвы будет. Пойдем! Обещаю отличное зрелище! Не пожалеешь. Устроим маленький тотализатор, где проигравший ставит пиво. Так как, Майкл?

– Ну, не знаю, – я изобразил сомнение на лице.

– Так я тебе еще самое главное не сказал! У гонщиков на мотоциклах нет тормозов. Представляешь, парень? Русские парни несутся сломя голову по льду, на полной скорости. Увидишь, на всю жизнь запомнишь!

– Ладно, стой здесь, никуда не уходи. Держи, – я сунул ему в руку свой стакан с остатками виски. – Сейчас вернусь.

Леди Вильсон я нашел быстро. Она разговаривала с двумя женщинами из посольства. Подойдя, я быстро сказал:

– Извините меня. Тетя Мария, можно тебя на минуточку.

Не успели мы отойти в сторону, как последовал строгий взгляд и такой же вопрос:

– Майкл, ты пил?

– Чуть-чуть, для знакомства. У меня к вам просьба. Хочу завтра с ребятами сходить на спортивные соревнования. Там на мотоциклах крутые парни будут по льду гонять. У нас, в Америке, такого не увидишь.

– Ребята, это кто?

– Фотокорреспондент Бен Хаксли и журналист Грегори Тейлор. Кстати, Бен знает русский язык.

– Хорошо, но и когда это будет? Не забывай, что с утра у нас запланирована экскурсия по городу, а вечером мы идем в оперу.

– По городу и так нахожусь, а чемпионат Москвы только один день, завтра. А в оперу я с вами пойду, как и планировали. Так я с ними?

– Что с тобой сделаешь, иди. Только очень прошу тебя, Майкл, будь осторожен. Помни, что ты в чужой стране, поэтому сначала подумай, а потом говори или делай. Договорились?

– Договорились, тетя Мария.

С утра, сразу после завтрака, мы разделились. Вильсоны поехали на экскурсию, а я вернулся в свой номер, дожидаться прихода журналистов. Спустя полчаса пришел Бен и сказал, чтобы я одевался и спускался вниз.

– Жди нас, мы быстро.

Спустившись, они с откровенной завистью стали рассматривать мое теплое кожаное пальто и меховую шапку.

– Ух ты! Пальто здесь приобрел или из Америки привез? – сразу поинтересовался Тейлор.

– Из Америки. Как только прочитал в одном журнале про русские морозы, так сразу и заказал.

– Ты, как я посмотрю, предусмотрительный паренек. Мне хуже пришлось. Я приехал в Москву в середине осени в легкой куртке, и пока не сообразил, что к чему, чуть не отморозил своего драгоценного малыша, – проинформировал меня Бен. – Ладно. Пошли, по дороге поговорим.

Журналисты, разбитные ребята, шутили по каждому поводу, а стоило им узнать, что я боксер, пообещали организовать товарищеский матч на звание чемпиона посольства. Как оказалось, среди журналистов есть еще один боксер-любитель, который частенько хвастается своими победами на ринге.

– Устроим тотализатор. Мы поставим на тебя, ты надерешь этому хвастуну задницу, а нам только и останется, что грести денежки.

– Только нужно правильно донести рекламу до потребителя, – поддержал своего приятеля Бен. – Ты хороший боец, Майки?

– На последнем любительском городском чемпионате в своем весе я стал чемпионом, – не замедлил похвастаться я.

– Об этом кто-нибудь знает?

– Вильсоны. Больше никто.

– Хм. Вполне возможно, что информация может просочиться, – оба журналиста сейчас рассуждали так, словно собирались организовывать тотализатор на каком-нибудь мировом чемпионате.

– Вы как дети. Чемпионат, на котором выступят два бойца. Вам самим не смешно?

– Смешно, но все равно было бы интересно. Что, скажешь, не так?!

– Да что он может понимать, мальчишка! Тонкое чувство интриги доступно лишь тому, кто обладает…

– Конечно-конечно! – перебил я его, смеясь. Мне было легко в общении с этими вполне взрослыми мужчинами, которые порой вели себя как подростки. – Вы самые лучшие… жулики-интриганы!

– Бен! Ты посмотри на него! И это современная молодежь! Грубая, не уважающая, не чувствующая…

– Слушайте, парни, хватит дурака валять. Лучше расскажите мне об этом виде спорта.

– Мотогонки на льду – это ярко и зрелищно! – несколько патетически начал говорить Бен, но потом прервал свою речь. – Нет, Майкл, слова это не то. Это просто надо видеть!

Мы приехали на ипподром за полчаса до начала соревнований. Светило солнце. Ветра совершенно не было, поэтому мороз, несмотря на пятнадцать градусов, не так сильно чувствовался. Нижняя половина трибун, вокруг ледяного поля, была уже занята людьми. Из двух больших черных рупоров, висевших на столбах, по обе стороны от кабины диктора, неслись бравурные звуки военных маршей. Над трибунами торчали шесты с флагами спортивных обществ, участвующих в соревнованиях, а чуть ниже их висело очередное полотно с портретом вождя и надписью «Сталин – лучший друг физкультурников». Помимо этого, я посчитал, висело шесть транспарантов, где вперемешку с приветствиями участникам соревнований были политические лозунги. Не успел я толком оглядеться, как Бен начал быстро пробираться между трибунами, поэтому нам ничего не оставалось делать, как поспешить за ним. Подойдя к троим мужчинам, сидевшим у самого борта ледового поля, мы поздоровались. Они оказались не только знакомыми Бена и Грега, но и коллегами моих приятелей – спортивные обозреватели из советских газет. Парни сначала познакомили меня с ними, после чего между ними завязался разговор. Советские журналисты показались мне более раскованными людьми из всех тех, кого я до сих пор встречал. По крайней мере они не стояли в ожидании вопросов, а сами их задавали, нередко шутили. Правда, наш разговор крутился исключительно на спортивные темы, а когда журналисты только начали обсуждать шансы возможных победителей, как музыка прекратилась, и в наступившей тишине спортивный комментатор принялся объявлять составы команд и порядок гонок. Стоило раздаться очередной фамилии известного гонщика, как трибуны взрывались восторженными криками. Так как мне это было не интересно, то я просто стал смотреть по сторонам, при этом отметив, что народу за последние двадцать минут заметно прибавилось. Несколько минут рассматривал трибуны, где старались перекричать друг друга болельщики обществ-соперников, потом стал смотреть, как готовят техники мотоциклы, на закутанных в тулупы гонщиков. Среди них, к моему удивлению, я увидел несколько девушек. Грег с Беном тем временем попытались втянуть советских журналистов в тотализатор, но те наотрез отказались.

– Вот так всегда, – пожаловался мне Бен на советских журналистов. – Майкл, ты на кого ставить будешь?

Бен отвлек меня своим вопросом. Я посмотрел на него:

– Слушай, я первый раз в жизни подобное шоу вижу. Даже фамилий участников не знаю.

– На. Читай, – и фотокорреспондент со смешком протянул мне программку сегодняшних соревнований, которую ему до этого дали советские журналисты. Я взял ее, пробежал глазами, затем показывая пальцем, спросил:

– Это список гонщиков?

– Длинный – мужчины, поменьше – женщины.

Оба журналиста уставились на меня, как и их советские коллеги, которые с не меньшим интересом смотрели на меня. Я провел пальцем по списку:

– У мужчин… этот будет чемпионом, а у женщин – эта победительница.

Когда Бен перевел мои слова, один из советских журналистов сказал:

– Вы бы объяснили парнишке, что мотоциклы разделены на шесть классов. По кубикам. В каждом классе – свой победитель.

Бен, соглашаясь, одобрительно кивнул головой и только открыл рот, чтобы объяснить мне детали, как неожиданно смолкли крики болельщиков, при этом одновременно всколыхнулись зрители, развернувшись к центральному входу. Я автоматически развернулся за всеми и увидел идущую по центральному проходу, группу людей. Впереди всех шел молодой человек в кожаном реглане с меховым воротником, похожим на мой, в сопровождении трех офицеров и нескольких гражданских лиц. С одним из них, высоким подтянутым мужчиной, лет пятидесяти, он на ходу сейчас беседовал. По рядам сразу побежали шепотки:

– Сталин. Вася Сталин.

Я сделал недоумевающее лицо и дернул за рукав стоящего рядом со мной Тейлора:

– Грег, это кто?

– Василий Сталин. – Я сразу сделал большие глаза, тогда он усмехнулся и объяснил: – Да нет, это не тот Сталин, а его сын.

Бен тем временем поинтересовался у стоящего рядом с ним советского журналиста:

– Это кто с Василием Сталиным?

– Иван Тормашев. Тренер от «Динамо». Похоже, Вася Сталин хочет кого-то из его мастеров себе забрать.

– Откуда знаешь? – поинтересовался Бен.

– А ты как думаешь, чего такое лицо недовольное у Тормашева? – усмехнулся журналист. – Кстати, знаешь, как у нас расшифровывается ВВС?

Я сделал непонимающее лицо и толкнул Бена в плечо:

– О чем вы говорите?

Тот быстро перевел мне и приготовился снова заговорить, как я задал новый вопрос:

– Что такое ВВС?

– Дьявол! Забыл, что ты только что приехал. ВВС – это сокращение от военно-воздушных сил, а Василий Сталин – командующий ВВС Московского военного округа, – быстро просветил меня фотожурналист и сразу повернулся к своему советскому коллеге. – Дима, так как расшифровывается ВВС?

– Просто, – ответил тот. – Взяли всех спортсменов. Это юмор наш такой, местный.

Бен сначала «переварил» расшифровку и только потом рассмеялся.

– Ты чего? – спросил его Грег, но тут взревели двигатели стоявших на старте мотоциклов.

Бен недовольно мотнул головой и отрывисто бросил:

– Все потом, а сейчас давайте смотреть.

Зрелище было действительно великолепным. Искрящийся лед, радужными брызгами вылетавший из-под шипов шин несущихся на бешеной скорости мотоциклов, гонщики, которые своими шлемами, наплечниками и щитками чем-то походили на средневековых рыцарей, и неистовые крики болельщиков, которые то стихали, то нарастали до такой степени, что казалось, вот-вот и порвут на клочки морозный воздух. Полный антураж картины, где сошлись сила, мощь и дикий азарт, довершал голос диктора, который, казалось, гремит из динамиков со всех сторон:

– …Владимир Карнеев, общество «Динамо», обходит своего последнего соперника и выходит на финишную прямую!! Победа!! Мастер спорта Владимир Карнеев стал победителем в заезде, в классе 750 кубических сантиметров!!

Тут Бен неожиданно толкнул Тейлора локтем в бок и сказал:

– Смотри, Грег, а наш новичок победил, – при этом он ткнул пальцем в списке на Карнеева.

Тейлор хитро посмотрел на меня:

– Ну и что! Ставки мы так и не делали. Так что наш малыш в пролете!

Журналисты весело засмеялись. Я посмотрел на них обоих и сказал:

– Черт с вами, жулики! Так и норовите ребенка ограбить! Если не хотите, чтобы я на вас тете Марии пожаловался, щелкните меня вместе с моим чемпионом на память!

Бен хитро улыбнулся, переглянулся с Грегом, после чего сказал:

– Хорошо, но что ты скажешь об отличном фото на новой цветной пленке? Я ее только два месяца тому назад получил. Цвета естественные, как в жизни. Обещаю тебе такое фото, что ты до конца жизни будешь вспоминать меня с благодарностью.

– Понял. Что с меня?

– В посольском магазине есть неплохое виски…

– Будет вам виски.

– Вот это я понимаю! Деловой подход! – обрадовались журналисты.

Спустя полтора часа соревнования окончились, и последние зрители стали покидать трибуны. Остались только группки болельщиков-фанатов, которые сбежали с трибун и, окружив своих кумиров, поздравляли их, радостно крича. Техники, не теряя времени, отводили мотоциклы к стоящим недалеко грузовикам с открытыми задними бортами, на которых, как я понял, развезут технику по ангарам. Рядом с машинами стояло два автобуса, где уже сидела большая часть участников соревнований, оставшихся без призовых мест. На краю ледяного катка сейчас остались только победители заездов и журналисты, которые брали интервью и делали фото чемпионов. Здесь находился и Василий Сталин со своим окружением, который о чем-то громко спорил с двумя тренерами, стоявших с угрюмыми лицами.

Мы подошли в тот момент, когда Владимир Карнеев позировал уже знакомому нам журналисту из газеты «Советский спорт». Победитель, крепкий, румяный от мороза, коротко стриженный парень, стоял у своего мотоцикла. Одна его рука лежала на руле, а в другой он держал шлем. Улыбка у чемпиона была веселая и задорная.

– Сергей, познакомь нас с чемпионом, – обратился Бен к советскому журналисту, закончившему фотографировать победителя.

– Володя, это журналисты из Америки. Бен, Грег и Майкл.

– Владимир Карнеев. Можно просто Володя, – представился гонщик. – У вас там, в Америке, тоже гоняют?

– Нет. Ничего такого, – Бен покачал головой. – Мы никогда ничего подобного не видели! Ты молодец, парень! Гнал, как сумасшедший. У тебя, похоже, совсем страха нет.

– Мне батя чуть по-другому говорит: ты, паря, совсем без башки, – и чемпион весело и заразительно засмеялся.

Бен перевел нам, и мы все трое засмеялись вместе с ним.

– У нас к тебе просьба, Володя, – обратился к нему Бен. – Ты не мог бы сфотографироваться с Майклом на фоне своего мотоцикла. Он, кстати, с самого начала предсказал твою победу.

– Если так, то давай. Хотя погоди! А мне фото будет?

– Еще какое! Цветное! На лучшей американской пленке!

Пока мы решали, как лучше сделать фото: встать перед мотоциклом или за ним, к нам подошел Василий Сталин. Это был молодой человек с густой шапкой черных волос и бровями вразлет, общими чертами лица схожий с отцом. Его живые, веселые глаза, с откровенным интересом смотрели на нас. Впечатление портили наметившиеся мешки под глазами и легкий запах алкоголя, который переплетался с ароматом крепкого одеколона. Впрочем, запах алкоголя я не считал таким уж большим недостатком, потому что двадцать девять лет – это возраст для того, чтобы жить на полную катушку. О нем я читал еще в той жизни. Отважный летчик, хороший друг, при этом имеет взрывной нрав, не уравновешен, сильно пьет и любит почесать кулаки.

– Это кто? Англичане или американцы? – небрежно поинтересовался он. – И чего они здесь забыли?

– Американцы, товарищ Сталин, – сразу подобрался корреспондент «Советского спорта». – Это Грег Тейлор из газеты «Чикаго Сан-Таймс», с ним Бенджамин Хаксли из «Нью-Йорк Таймс». Насколько я смог понять, парнишка по имени Майкл – турист, приехал к нам с родителями. У них там, в Америке, нет такого вида спорта, вот и приехали посмотреть.

Сын Сталина внимательно осмотрел нас, потом сказал:

– Кто я, вы знаете, поэтому представляться не буду. Как жизнь в Америке?

– Не жалуемся, – ответил Бен. – Правда, если бы денег побольше и начальства поменьше, была бы вообще замечательная жизнь.

– Ну-ну, – Сталин усмехнулся, потом посмотрел на меня и спросил: – Парень, а где ты такой реглан отхватил? Совсем как у меня.

Я сделал недоумевающее лицо и посмотрел на Бена. После короткого перевода ответил, что прочитал в журнале про жуткие морозы в Советском Союзе и заказал в мастерской теплую одежду.

– Ну, и как тебе гонки? – последовал новый вопрос.

Услышав перевод, я поднял палец правой руки вверх:

– Класс!

– То-то, знай наших!

– Извините, господин Сталин, я не говорю по-русски, но при этом очень рад вас видеть, так как мне сказали, что вы большой любитель спорта и у вас сильная спортивная команда. Я тоже спортсмен. Боксер. Мне никогда раньше не доводилось видеть такого сумасшедшего вида спорта, как гонки на льду на мотоциклах! Я хотел сфотографироваться с чемпионом. Если вы не против, господин Сталин, то мне очень хотелось бы увидеть вас на этой фотографии.

Когда Бен перевел мои слова, наступило короткое молчание, но потом Василий Сталин заливисто рассмеялся:

– Шустрый паренек! На ходу подметки режет!

Вслед за ним засмеялись все стоящие вокруг нас. Отсмеявшись, Сталин неожиданно обратился к одному из своих офицеров, майору, стоящему рядом с ним:

– Костя, когда у нас назначена встреча на «Динамо»?

– На послезавтра, в четырнадцать ноль-ноль, Василий Иосифович, – вытянулся майор.

– Отлично. Так ты, говоришь, боксер? – обратился он ко мне.

– Боксер, господин Сталин. Дважды становился чемпионом на любительских соревнованиях, – похвастался я, уже догадавшись, к чему сведется конец нашего разговора.

– Тогда баш на баш, парень. Мы с тобой сейчас фотографируемся, а послезавтра ты приезжаешь на «Динамо» и проведешь пару боев с нашими ребятами. Скажем так: устроим товарищеский матч Америка – Советский Союз. Там и фото отдашь. Ну что, согласен?!

– Согласен, господин Сталин!

– Тогда не будем терять время.

Бен сделал три фото в разных ракурсах, после чего мы тепло попрощались с советскими журналистами и пошли к выходу ипподрома.

– Да ты, парень, счастливчик! – восторгались журналисты, обсуждая нашу встречу с Василием Сталиным, но нашей радости хватило ровно до того момента, пока к нам не подошли два сотрудника местных спецслужб. Не только я один это понял, но и журналисты. Они нам показали свои удостоверения, а потом вежливо, на хорошем английском языке попросили отдать им пленку из фотоаппарата.

– Извините, но в таком случае вы нарушите наш договор с Василием Сталиным. Ведь тогда мы не получим наши фотографии.

На мою попытку отстоять пленку я получил довольно неожиданный ответ:

– Не волнуйтесь, вы получите свои фотографии не позднее двенадцати часов завтрашнего дня. И уж поверьте, у нас они получатся не хуже.

– Это самый настоящий произвол! – воскликнул Бен. – Я буду жаловаться американскому послу!

Возмущение журналиста не имело предела, но сделать он ничего не мог, поэтому достал из фотоаппарата пленку и отдал сотруднику ГБ. После того, как пленка исчезла в кармане теплого пальто, тот сказал:

– Жалуйтесь. Это ваше право. Всего хорошего, господа.

Когда сотрудники удалились, расстроенный Бен с горечью в голосе пожаловался:

– Теперь ты видишь, Майкл, о чем я тебе говорил?! Эти мерзавцы просто взяли и украли мою пленку! Скажи, как можно работать в этой проклятой Богом стране?!

– Извини, Бен, что так получилось. Я не знал, честное слово.

– Да при чем здесь ты, парень? О! Знаешь, о чем я тебя попрошу?! Когда будешь драться, набей им всем там хорошенько морды!

– Точно! Майкл, покажи им на ринге, что значит крепкий американский парень! – поддержал его Тейлор.