ХАННА. Зло – категория неизмеримая, зло незаметно и поэтому опасно. Его совершают простые современники, которые забыли о моральных границах, причём они не делают выбор сознательно. В этом я опираюсь на традицию моральной философии от Сократа до Иммануила Канта, утверждавших, что человек не может намеренно делать зло только ради зла.

Я. А что такое зло? Вот, например, расстрельщик НКВД Василий Блохин. Он любил расстреливать людей. Ну, допустим, что для него это были не люди, а враги. Но у де Сада его жертвы вовсе не были его врагами. Наоборот. Наслаждение от зла. Это тема де Сада. Ее нет у Арендт. Зло – понятие не моральное, а метафизическое. Ушла метафизика, ушло с ней и зло. Если Бога нет, все позволено, – мысль Достоевского. Теперь наслаждение получаешь от вседозволенности, ты сам становишься богом по отношению к своей жертве. Убийство – это искушение. А вот философы от Сократа до Канта – моралисты. Кант со своей пуританской логикой выступал даже против мастурбации. Мир решительно поменялся, и этот процесс продолжается. Вот почему Арендт устарела. Мораль держится на системе социальных угроз и наказаний. Я неправильно запарковался. Я плачу за это, потому что я вредный для общества человек, мешаю жить другим. Но это горизонтальные законы безопасности. А когда Дугин вспоминает Бога, то его теории превращаются в карикатуру.

РУВИ. У Достоевского мысль штабс-капитана из «Бесов» о том, что какой же он капитан, если Бога нет, принадлежит все-таки капитану, а не Достоевскому. У автора есть Бог. Значит, есть метафизические запреты. А нынешние люди не чувствуют Бога.

Я. Ницше ошибается, когда говорит, что Бог умер. Умерло лишь христианское представление о Боге. Бог недоступен рациональному сознанию. Существует экзистенциальная неопределенность. Усложненность классической философии, ее последователей типа Хайдеггера, – это форма преодоления сомнения. Или, наоборот, у Сартра атеизм на песке. Бога нет, но с немцами надо воевать. Камю воюет с Чумой. Но эта неопределенность и дает нам возможность остаться людьми. Если не знание, то вера – вера не уничтожает неопределенность, иначе не было бы развала и деградации христианских церквей.

Вернемся в буфет ИМЛИ к немцам. Они пьют чай в подстаканниках с советским гербом и хотели бы на память получить такой сувенир.

РУВИ. До 1948 года Америка-победительница считала, что немецкий народ составляет единое целое с национал-социалистами. В политическом контексте это было важно для того, чтобы продвинуть в США идею «жёсткого мира» (harsh peace).

Я. Ну да, Америка упрощала. А как иначе? В Германии была развернута англо-американская кампания, чтобы сформировать у немцев коллективное чувство ответственности. Инструментами этой кампании были плакаты и фильмы. Позднее директива номер один по изменению сознания немцев путём продвижения теории коллективной вины была остановлена. По мнению союзников, она тормозила демократизацию Германии.

УЧЕНОЕ МНЕНИЕ. В своих трудах Арендт переформатирует понимание коллективной вины, исходя из постулата справедливого возмездия, не отрицая ни ответственности всего народа, ни вины каждого человека, живущего в единой общности, в преступлениях, совершаемых от его имени государством и правительством.

Арендт исключает оправдание невозможностью отличать правду от неправды. По её мнению, человек с помощью своего разума может различать преступление и тогда, когда «его суждение находится в кричащей противоположности с однозначным мнением всего окружения».

Я. Ну, а если нет разума? Нет – в том европейском понимании этого слова.

ТЕОДОР АДОРНО. В противовес Арендт я считаю, что для моральной рефлексии не требуется разумная оценка, ведь отвращение к аморальным действиям должно возникать импульсивно.

РУВИ. Наивные люди! Вообще это философское осмысление действительности очень похоже на вязание спицами лыжной шапочки или шарфа.

Я. Непонятно, где тут вина и где ответственность.

РУВИ. Мы оставляем с тобой заметки на полях размечтавшейся европейской философии.

ЯСПЕРС. Мы не выходили на улицы, когда уводили наших еврейских друзей, и мы не кричали до тех пор, пока нас не уничтожали. Мы предпочли остаться живыми по слабой, хотя и правильной причине, что наша смерть не помогла бы. То, что мы живем, наша вина.

Я. Арендт также исходит из того, что каждый человек – свободно действующая, за свои поступки отвечающая личность.

РУВИ. О, личность! Давайте поищем русские личности среди нашего народа!

Я. Но и не безличности! Не надо!

РУВИ. Надо! Если только в иррациональных поступках, как считал Фрейд, человек проявляет свою сущность, то русский народ – это наиболее полное выражение человеческой сущности, в конечном счете, правда о человеке.

Я. Ну ты даешь! Как можно соединить похуизм с иррациональностью?

РУВИ. А что? Похуизм рационален? Погружение в пьянство рационально? Плевать, в каких условиях живешь ты, твоя семья, рационально? Покосившийся забор, ржавый трактор, брошенный в поле, побитая жена с синяком под глазом – это рационально? Вот немцы…

Я. Что ты знаешь про немцев! У них рациональна лишь оболочка, а там в глубине гуляют вихри. Однажды они вылезли все на поверхность, но и сейчас снова рвутся наружу.

РУВИ. Вылезли на 12 лет, а в нашей карусели нет понятия времени. Мне нравится наша карусель.

Я. Ты так раньше не говорила. Ты была стыдливая целка-невидимка. При этом ты родом из страны, которая уничтожила больше своих, чем чужих. Идея убей русского здесь воплотилась в полной мере.

РУВИ. Я – твое порождение, твое дитя. Ты меня развратил, сбил с толку, засунул мне голову в порномир.

Я. Я не знаю, кто кого породил, я тебя или ты меня.

ХАННА. Привет! Преступления нацистского режима совершались не монстрами и не садистами, а людьми, которые слушали приказы и не задавались вопросами.

Я. Они в себе открывали монстров и садистов, потому что каждый – монстр и садист в открытом или латентном состоянии.

ХАННА. Каждый должен рассуждать о преступлениях, которые совершает общество от его имени, иначе он становится «неразумным существом».

РУВИ. Я знаю целый народ «неразумных существ».

Я. Перестань!

ХАННА. Отрешение от реальности и полное отсутствие рефлексии о происходящем – это и есть то преступление, за которое каждый несет моральную ответственность. Даже если объективная ответственность не последует, эта субъективная вина остается.

РУВИ (иронически). Да. На примере Цветаевой и Рильке это видно.

Я. Дорогая Ханна, я чужд вашей концепции банального зла. Вместо нее мне хочется присмотреться к простой формуле свой-чужой. Как звери, так и люди видят эту разницу и живут в соответствии с ней. «Своих не бросаем», – этот билборд висит на автобусах по всей России. Свои потому и свои, что я считаю их лучшими. Чужого отчуждают – наказывают – ликвидируют. По отношению к чужим ты проверяешь свои бойцовские качества и желаешь победы над чужими. Свои и чужие – не вечные компасы, они могут меняться местами. Во время Большого террора была формула: за вчерашнее спасибо, за сегодняшнее отвечай. Это имеет место во все времена, но со своими особенностями. Для своих, внутри своих нет никакого зла, ни банального, ни демонического. Свои отличаются тем, что за ними правда, они внутри себя добрые, а чужие – это обман и зло. Свои созданы на вечные времена, но могут превращаться в чужих в один момент. Актеры меняются.

В перерыве, когда ученые ели бутерброды с семгой, покойный Лева Рубинштейн их занимал рассказом о русских и украинцах.