ХАННА (поет). Что бы он ни писал в своих мемуарах в Аргентине и в Иерусалиме, что бы он ни произносил во время предварительного следствия и в суде, он использовал одни и те же слова.

РУВИ. Хорошо поет…

ХАННА (продолжает петь). И чем дольше вы его слушали, тем становилось более понятным, что его неспособность выразить свою мысль напрямую связана с его неспособностью мыслить, а именно неспособностью оценивать ситуацию с иной, отличной от собственной точки зрения. Общение было для него невозможным, и не потому, что он лгал и изворачивался, а потому, что был окружен самой надежной защитой от слов и самого присутствия другого человека, а значит – от действительности как таковой.

Я. Поет дальше, вспоминая Достоевского.

ХАННА. В своих дневниках Достоевский писал, что в Сибири, среди множества убийц, насильников и грабителей, он никогда не встречал ни одного, позволившего признаться самому себе в том, что он совершил зло.

Аплодисменты ученого зала.

Я. Ну, прямо здорово!

ХАННА (уже без пения). Во время войны самой убедительной ложью, которую проглотил весь немецкий народ, был лозунг: «Битва за судьбу немецкой нации» (Der Schicksalskampf des deutschen Volkes). Этот лозунг сочинил то ли Гитлер, то ли Геббельс, и были в нем три облегчавшие самообман составляющие: он предполагал, во-первых, что война – это вовсе не война, во-вторых, что развязали ее судьба, рок, а не сама Германия, и, в-третьих, это вопрос жизни или смерти для немцев, которые должны полностью уничтожить своих врагов, а не то враги полностью уничтожат их самих.

Я. Похоже…

ХАННА. Поразительная готовность, с которой Эйхман сначала в Аргентине, а потом и в Иерусалиме признавался в своих преступлениях, была рождена не столько свойственной всем преступникам склонностью к самообману, сколько духом лицемерия, который не просто пропитывал, но составлял всю атмосферу Третьего рейха.

Я. Я начинаю с ней полемизировать. Никакого лицемерия не было, было чувство национальной правды – то же самое сейчас, в эту правду постепенно погружались МИД, журналисты и т. д. Эта правда была живительной – она отрывала нас от имитации, от бегства за Западом. Лицемерие возможно было поначалу как карьерное выживание, но потом произошло перевоплощение. В отличие от Китая мы не могли превратиться в экономическую сверхдержаву, потому что уже рассыпались заранее – только мобилизация могла нас сцементировать.

РУВИ. Ага! Значит, наш Пончик все-таки прав.

Я. Тут никто не прав. Это историческая катастрофа, которая перешла в метафизическую, то же самое примерно будет и у нас когда-то.

РУВИ. Жди!

ХАННА. Ванзейская конференция стала для Эйхмана незабываемым событием. Хотя он вносил свой трудовой вклад в дело «окончательного решения», его все еще одолевали сомнения об уместности «такого кровавого решения путем насилия», но теперь эти сомнения были рассеяны. «Здесь, на этой конференции, выступали выдающиеся люди, столпы Третьего рейха». Он своими глазами увидел и своими ушами услышал, что не только Гитлер, не только Гейдрих и «сфинкс» Мюллер, не только СС и партия, но и элита старой доброй государственной службы сражалась за честь возглавить этот «кровавый» процесс. «В этот момент я почувствовал то, что чувствовал Понтий Пилат, я был свободен от вины». Ну кто он такой, чтобы осуждать? Что ж, он не первый и не последний, кто пострадал от чрезмерной скромности.

РУВИ. Он был свободен от вины. Но у русских все это сложнее, чем у немцев. Там достаточен высокий авторитет власти. У нас – двоемыслие. С одной стороны, я – никто, начальство решает за меня, и я слушаюсь. Но, с другой стороны, отсутствие субъектности при дырявом отношении к законопослушанию, сменяется сверхсубъектностью, которая обнаруживает свое собственное представление о справедливости, и это имеет наплевательский или порой бунтарский характер.

ХАННА. Для Эйхмана типичными были его последние слова о Гитлере, который «мог стать не прав во всем, но одно несомненно: этот человек оказался способным подняться от ефрейтора немецкой армии до фюрера почти восьмидесятимиллионного народа… Сам по себе его успех уже доказал, что я должен подчиняться этому человеку».

Я. Бурные аплодисменты подобия. А теперь о тех, кто знали, но молчали. В нашей семье это позиция мамы.

ХАННА. Здесь мы можем только вскользь упомянуть о так называемой внутренней эмиграции в Германии – эти люди зачастую занимали посты, даже высокие, в иерархии Третьего рейха и после войны заявляли себе и внешнему миру, что «в душе были против» режима. И не важно, говорили они правду или лгали: важно, что ни один секрет в пропитанной тайнами атмосфере нацистского режима не охранялся ревностнее, чем «противостояние в душе». Иначе в условиях нацистского террора было не выжить. Как говорил мне один известный «внутренний эмигрант», явно веривший в собственную искренность, такие, как он, дабы сохранить свою тайну, «внешне» должны были казаться даже большими нацистами, чем сами нацисты.

Я. Ну у нас было по-разному. Не все протестанты в душе изображали из себя ревностных коммунистов. Моя мама, например…

ХАННА. Зло в Третьем рейхе утратило тот признак, по которому большинство людей его распознают – оно перестало быть искушением. Многие немцы и многие нацисты, возможно, испытывали искушение не убивать, не грабить, не дозволять своим соседям идти на верную гибель (а то, что конечной точкой транспортов с евреями была смерть, знали все, хотя далеко не все знали чудовищные подробности) и тем самым не становиться соучастниками преступления, которые извлекли из него выгоду. Но – Господь знает, они научились противиться искушению.

РУВИ. Красиво.

ХАННА. Эйхман получил прекрасную возможность продемонстрировать эту свою позитивную сторону, когда юный иерусалимский полицейский, ответственный за душевное и психологическое здоровье подследственного, дал ему «для отдыха» почитать «Лолиту». Через два дня искренне возмущенный Эйхман вернул ему книгу со словами: «Чрезвычайно вредная книжонка» – Das ist aber ein sehr unerfreuliches Buch. Так что судьи были совершенно правы, когда назвали все, что говорил обвиняемый, «пустопорожней болтовней» – ошибка их заключалась лишь в том, что они сочли эту пустопорожность уловкой, призванной скрыть чудовищные, но далеко не пустые мысли.

РУВИ. Ты посмотри, что еще написал твой любимчик Томас Манн в 1945 году:

ТОМАС МАНН. Нет двух Германий, доброй и злой, есть одна-единственная Германия, лучшие свойства которой под влиянием дьявольской хитрости превратились в олицетворение зла. Злая Германия – это и есть добрая, пошедшая по ложному пути, попавшая в беду, погрязшая в преступлениях и теперь стоящая перед катастрофой. Вот почему для человека, родившегося немцем, невозможно начисто отречься от злой Германии, отягощенной исторической виной, и заявить: «Я – добрая, благородная, справедливая Германия; смотрите, на мне белоснежное платье. А злую я отдаю вам на растерзание».

РУВИ. Ты должен стать нашим Томасом Манном. Ты должен заявить на весь мир, что для человека, родившегося русским, невозможно начисто отречься от злой России, отягощенной исторической виной… Когда мы войдем в Кремль, ты должен пропеть нам осанну. К тебе прислушаются. А если не пропоешь, тем хуже для тебя. Мы тебя казним.

Я. Казнить-нельзя-помиловать.

РУВИ. Было бы большой ошибкой сближать немецкую вину с русской. Я убеждена, что в своей массе русские остаются без вины виноватыми. Они, в отличие от немцев, не являются политической нацией. Немцы были плохими политиками, не разобрались в угрозах нацизма, но сам дискурс поддержки режима был рационально-эмоциональным политическим явлением. Для русского человека политика – чуждая стихия. Он рассуждает с позиций либо маленького человека, который ни за что не отвечает, а только принимает команды сверху, или как похуист.

ЯСПЕРС. Мы были готовы продолжить прерванный диалог, объяснить студентам, почему осенью 1945 года преподавание философии отличается от весенних лекций.

Я. Молодец!

ЯСПЕРС. Мы должны были вновь обрести готовность к размышлению. Для этого нам нужно не опьянять себя чувством гордости, отчаяния, возмущения, упрямства, мести, презрения, а заморозить эти чувства и посмотреть, как обстоит дело в действительности.

Я. Достаточно прочесть этот отрывок, чтобы понять, что Карл Ясперс нам не поможет. Он предлагает возвращение к размышлению. Размышление – это не для русских. Есть пародия на размышление, уничтожающая возможность самого размышления. Заморозить эти чувства – это тем более не для русских. Посмотреть, как обстоит дело в действительности, – но у русских есть в голове своя собственная действительность. Зато общая у нас разобщенность. Это прямо про нас. Как же я вам завидую, дорогой Карл.

В конце утренней сессии выступил Бёлль.

ГЕНРИХ БЁЛЛЬ. В осмыслении исторической вины немецкого народа ясно, что ответственность за преступления фашизма лежит на каждом немце. Важно сохранить память о войне и опасности фашизма как «непреодолённого прошлого». Нужны поиски нового, не испорченного фашистской риторикой, литературного языка. Необходимо использовать оригинальные стилистические приёмы, представляя фашизм как трагедию нескольких поколений

немцев.

РУВИ. Скучновато… но верно, по-моему.

– Что ты делаешь? – спросил я Руви, которая сидела перед компьютером, грызла ногти и всматривалась в зал.

– Да вот, ищу, кто из русских расскажет про вину. Рассмотрим два противоположных мнения.

МИХАИЛ ЭПШТЕЙН. В последние годы в России сформировалась новая псевдорелигиозная идеология, чреватая самыми большими духовными опасностями и политическими потрясениями – как для страны, так и для человечества.

Я (невольно). Техасская резня бензопилой – детский лепет триллера по сравнению с такой роскошной идеологией.

МИХАИЛ ЭПШТЕЙН. Она вобрала в себя и государственное православие, и языческий культ почвы, и евразийскую ненависть к Западу, и черты нацистской идеологии, и архаические культы войны и царства мертвых. Это своего рода апокалиптика, наследующая самые мрачные черты гностицизма и несущая проклятие всему сущему, поскольку оно «лежит во зле».

Я. Вот тебе и форма преодоления несовершенного человека.

МИХАИЛ ЭПШТЕЙН. Именно стремление предать весь мир очистительному огню, устроить рукотворный конец света, опираясь на разрушительную силу ядерного оружия.

РУВИ. Hear! Hear! А вот и Бердяев.

БЕРДЯЕВ. Я писал в «Русской идее» (1946): «...Мы, русские, апокалиптики или нигилисты. Мы апокалиптики или нигилисты потому, что устремлены к концу и плохо понимаем ступенность исторического процесса, враждебны чистой форме… В православии сильнее всего выражена эсхатологическая сторона христианства. И в русском нигилизме можно различать аскетические и эсхатологические элементы. Русский народ есть народ конца, а не середины исторического процесса».

МИХАИЛ ЭПШТЕЙН. На российской почве эсхатологические настроения (греч. «эсхатос» – «конец») выражены гораздо сильнее, чем в немецком нацизме и итальянском фашизме. И дело не только в эсхатологической стороне православия, но и потому, что с изобретением ядерного оружия Судный день из религиозных представлений перешел в практическое измерение.

ДУГИН. Объявляется эсхатологическая мобилизация евразийцев! Всё близится к завершению и разрешению. FINIS MUNDI. Конец Мира.

МИХАИЛ ЭПШТЕЙН. Следуя логике Дугина, именно теперь наступает для России час исполнить свое глобальное предназначение, поскольку среди всех известных цивилизаций она выделяется своей осознанной волей к концу истории, к гибели всего.

ДУГИН. Надо думать не о том, наступит или не наступит конец мира, нам надо думать, как его осуществить.

МИХАИЛ ЭПШТЕЙН. Мало ли что думают и говорят сумасшедшие метафизики, одержимые манией величия и суицидальной жаждой! Гораздо страшнее, когда такой же комплекс идей овладевает лидером, ведущим к ядерной катастрофе свою страну…

ПОНЧИК. Мы, как мученики, попадем в рай, а они просто сдохнут, потому что они даже раскаяться не успеют.

Я. Не люблю я эти конференции. Пойдем в буфет.

РУВИ. Пример Германии как страны, которая так или иначе покаялась за свои преступления, в принципе уникален в мировом масштабе.

Я. Параллели с Германией лукавы – противникам войны хочется их видеть, потому что они через поражение выводят к светлому будущему. Ну, в самом деле: ресентимент, диктатура, военная агрессия, международный трибунал, послевоенное восстановление и национальное покаяние – и, voilá, снова великая страна.

РУВИ. Понятны замечания украинцев: пока война не остановлена, пока продолжают гибнуть люди, душевные терзания сознательной, но мало что решающей части российского населения мало кому интересны. Дискуссия о вине и ответственности россиян носит преимущественно эмоциональный характер. Кто сознает, что происходит трагедия, что страна совершает массовые преступления, кто сопереживает жертвам и при этом не способен никак на происходящее повлиять, переживает очень болезненный опыт.