Сначала Руви захотела устроить встречу с немцами в резиденции немецкого посла на небесной Поварской улице, где я бывал довольно часто, но мне показалось, что немцы в резиденции будут вести себя скромно. Вместо этого мы решили устроить мероприятие в небесном Институте мировой литературы, бывшей усадьбе князя Гагарина, которая, как и на грешной земле, располагалась неподалеку от резиденции. У меня были смешанные чувства по отношению к земному ИМЛИ.

В середине 1970-х годов я собирался, с помощью отца, уехать в Париж, чтобы работать в Сорбонне, но директор ИМЛИ, Юрий Барабаш, отказался дать мне характеристику, необходимую для получения заграничного паспорта, мотивируя свой отказ тем, что я напечатал – чудом, конечно, – в журнале «Вопросы литературы» большое эссе о Льве Шестове – философе-эмигранте первой трети ХХ века, который до сих пор остается моим любимым экзистенциальным мыслителем. Моя пламенная влюбленность в Шестова взорвала Барабаша, который объявил мое эссе идеологической ошибкой журнала. Смысл тоталитаризма заключается в том, что жизнь любого человека в такой системе оказывается абсолютно случайной (тема того же Шестова). Если бы я уехал в Париж, я бы никогда не вернулся в Москву – остался бы там с польской моей женой на всю жизнь. Но благодаря Барабашу я остался в Советском Союзе. Через несколько лет я придумал литературную атомную бомбочку – самиздательский альманах «Метрополь», объединивший ярких писателей-либералов и ставший предвестником горбачевских перемен. То есть я должен сказать моему тогдашнему душителю спасибо – из-за его отказа я стал тем, чем стал. В добавление к моему жизненному анекдоту дочка директора-мракобеса стала при Пончике диссиденткой и сбежала из-под домашнего ареста – ее объявили в розыск – куда? – ну, наверное, в родную для Барабашей Украину, а, может быть, и во Францию.

Я проработал в Институте немало лет, выгнали оттуда уже из-за «Метрополя». Именно из дворика ИМЛИ утащили меня кагэбэшники на жесткий допрос, играя со мной на страхе смерти: если не раскаешься в содеянном публично, костей не соберешь, реально пугали меня власти, но небесный ИМЛИ – это другая история.

На наш шабаш были приглашены живые и мертвые деятели культуры разных поколений, философы, историки, писатели, журналисты. Здесь мне удалось пообщаться с Карлом Ясперсом и даже с Томасом Манном. В большом красивом зале ИМЛИ, набитом загробными филологами, Карл Ясперс обратился к ученым со вступительным словом.

ЯСПЕРС. Мы, немцы, все без исключения, действительно обязаны иметь ясность в вопросе нашей виновности и сделать из этого выводы. Наше человеческое достоинство обязывает нас к этому. Уже то, что думает о нас мир, не может быть нам безразлично; ибо мы знаем, что составляем часть человечества, мы сначала люди, а потом немцы.

«Как у них просто, – подумал я. – Спроси русского, кто мы? Сначала люди, а потом русские? Он не поймет. Он скажет, что только русские и есть люди. По-настоящему. А остальные непонятно кто».

ЯСПЕРС. Но еще важнее для нас то, что наша собственная жизнь в нужде и зависимости может обрести достоинство только при правдивости перед самими собой. Вопрос виновности – это еще в большей мере, чем вопрос других к нам, наш вопрос к самим себе.

Я. Карл, спроси у моей бабушки, Анастасии Никандровны!

ЯСПЕРС. От того, как мы ответим на него в глубине души, зависит наше теперешнее мировосприятие и самосознание. Это вопрос жизни для немецкой души.

Я. Вспомнил про немецкую душу. Это что такое?

ЯСПЕРС. Когда нас объявляют виновными победители, это имеет, конечно, серьезнейшие последствия для нашего существования, носит политический характер, но не помогает нам в самом важном – совершить внутренний поворот. Тут мы предоставлены самим себе. Философия и богословие призваны осветить глубину вопроса виновности.

Я хотел предложить Руви взять нам в путь Ясперса как Вергилия, но Руви засомневалась.

РУВИ. Возьмем лучше Ханну Арендт.

Я. Почему?

РУВИ. Ясперса немцы уже подзабыли, и что нам ходить с подзабытым человеком? А Ханна в тренде. Ясперс все равно будет как Верлигий.

Я. Может, Ханна как Вергилий-spare?

РУВИ. Посмотрим.

Я. Сомнительно все это.

ЯСПЕРС. Перед лицом преступлений, совершенных от имени Германской империи, ответственность возлагается и на каждого немца. Мы «отвечаем» коллективно.

Я. Гениально, товарищ Ясперс!

РУВИ. Вот она, банальность добра.