На дальнем отлете Москвы, рядом с железной дорогой, стучащей, громыхающей товарниками, на большой небрежной полуасфальтовой, полупесочной площадке расположилось кладбище мертвых машин. Они лежат в два этажа, одни на других, с разбитыми окнами, торчащими в небо капотами, поджатыми или вовсе оторванными багажниками, продавленными крышами, жалкими колесами. Их внутренности набиты кое-как развороченными сидениями с запекшейся кровью, машинным маслом, какой-то слизью, пружинами, пенопластом, сломанными рулями, но есть и трогательные моменты: над разбитым зеркалом висят святой или скелет, и они шевелятся, раскачиваются на ветру.

Многие машины наполнены наполовину дождевой водой, фары жалобно смотрят вперед, одноглазые, или только пустые глазницы остались. Я случайно набрел на это кладбище на закате, выйдя из лесопарка, присел возле этого урагана небытия и услышал какие-то тихие голоса. Мне показалось, что они поначалу стеснялись меня, но потом то ли забыли обо мне, то ли привыкли. Лишенные номеров и сохранившие лишь в общих чертах конфигурацию создавших их инженеров, опять же наваленные друг на друга, машины понимали, что окончательная смерть ждет их под прессом и, пользуясь еще возможностью своих покореженных, ржавеющих тел и мозгов, они вступали в разговоры.

– Вот я вам что скажу, – говорила старая черная Волга, обращаясь к общему металлолому, – доброта до добра не доводит.

– Как это? – удивился машинный металлолом.

– А вы посмотрите на новичка, – продолжала старая Волга, – ведь что с ним случилось? Он мирно ехал по Кунцево, скорости не превышал, и вдруг – ах, этот вечный вдруг! – на дорогу выскочил голубой шарик, а за ним мальчишка лет пяти.

– Нет, не так, – сказал Жук, да, это был старомодный, раритетный Жук, простой, но стильный. – На дорогу выскочил голубой шар…

– А я что говорю? – удивилась старая черная Волга.

– Ну, говори, Жук, – сказали машины дребезжащим хором. – Раз ты разбился, ты и говори.

– Алеша, мой хозяин, вильнул мной вправо, чтобы не сбить малыша, но за малышом бросилась его старая бабушка, килограммов в сто, и выбор был небольшой: либо бабушка, либо старая липа. Алеша вместо бабушки налетел на липу. Нет Алеши, – закончил Жук.

– А ты бы, старое немецкое чудо-юдо, хотел бы раздавить бабушку? – раздался насмешливый патриотический голос Москвича.

– Просто Алеша был добрый, – сказал Жук.

Тут в разговор вступил сильно обгорелый Запорожец.

– А я бы запретил всем машинам везде и всюду ездить больше 60 в час. И тогда бы все вмиг стали добрые, не боялись бы влететь в бабушку и задавить липу.

– А ты чего сам такой «загорелый»? – насмешливо спросил его старый белый Мерседес.

– Меня ударил в бок у Курского вокзала вот такой же пижон, как ты, только кофейного цвета, кажись, – отвечал Запорожец. – Я вез копать огород папу, маму, дочку и собачку Шуру. Ударил нас в бок и полетел дальше. А я загорелся. Все сгорели. Включая собачку.

– Быть добрым не значит быть малосильным, как ты, милый друг, – сказал с легким восточным акцентом Хёндэ. – Наоборот, сильный машин – добрый машин.

– Доброта на дороге – это уважение к правилам движения, – сказала не то рыжая, не то ржавая Лада. – Уважаешь законы, повесь святого или прикрепи портрет Сталина, – и никакая дрянь тебя не возьмет.

– А почему ты здесь?

– Из-за силы любви!

– Как это? – зашумел металлолом.

– Ехал мой водитель с девушкой-красавицей, едут они, едут и вдруг…

– Опять вдруг! – воскликнула черная Волга.

– Молчи! – сказали ей машины.

– И вдруг девушка стала ласкаться к водителю, да так страстно, так откровенно, что тот решил свернуть с трассы, а фура тут как тут, несется, задела нас насмерть.

– Показательная история, – молвила миловидная Шкода. – Любовь это и есть самое большое добро, а тут любви обломали крылья. Да и ты, друг народа, Запорожец, не особенно прав.

– Тише едешь, дальше будешь, – немедленно заявил Запорожец.

– Сам придумал? – спросил полураздавленный УАЗик.

– Ну да, отчасти, – признался Запорожец.

– Так вот, – продолжала Шкода. – Я ехала в Шереметьево, горя не знала, и вдруг на меня на «Соколе» с моста свалился Порш, полный пьяных девиц. А было, дорогие мои, уже семь утра. И всем каюк.

– Олигархи, – пожал всем своим сломанным телом Запорожец.

– Слушайте меня! – вскричала старая черная Волга. – Я возила мелкого начальника. Он был добрым человеком. Однажды он поменялся местами с водителем. Хотел встряхнуться после рабочего дня. Видимо, заснул. Врезался в стену. Водитель выжил. В жизни торжествует случай – не доброта.

– Но есть и злые-презлые водилы, – завозмущалось битое Пежо, – которые нарочно светят вам в лоб, и мой Иван Павлович смешался, вильнул неловко, разбил лоб, остался инвалидом.

– Это лучше, чем ничего, – вздохнул Жук. – Красная линия жизни и смерти. Меня вот уже не собрать.

– Но лишился мозгов хозяин, – добавило Пежо.

– Ну, это теперь модно. Ездить, жить, пить, гулять, думать без мозгов. Это почти у всех так, – зашумели мертвые машины. – Отсюда все беды.

«В тему, – подумал я. – Зайду к ним как-нибудь еще. Пока пресс их окончательно не раздавил».

И пошел к электричке.