Вина в России, как юла. Она бешено вращается, трудно уследить за схваткой взаимных обвинений. Отчуждение идет по нарастающей. Поначалу, когда был убит у Кремлевской стены Немцов, его смерть выглядела, как подарок Пончику от компании друзей, но уже Навальный был сознательно доведен до состояния, несовместимого с жизнью. Именно оппозиция Пончик – Навальный наиболее ясно отражает взаимную ненависть и риторику взаимных обвинений.

Но если Пончик видел за фигурой Навального стремление коллективного Запада разрушить Россию, то Навальный вместе с подавляющим большинством русской оппозиции вешал вину на власть. Это не новость в русском противостоянии власть – оппозиция. Народ становится жертвой произвола власти. Навальный выжал все, что мог, из такой концепции вины и обещал народу прекрасную Россию будущего. Жертва политического режима по определению ни в чем не виновата. Вина с народа снята, он изображается оппозицией мучеником с чистой совестью.

Здесь мне приходится занять позицию, которую Ромен Роллан называл au-dessus de la mêlée. Не потому, что я хочу быть над схваткой, но в таком отношении к народу заложен трогательный, непростительный идеализм. Понятно, что ради освобождения народа от диктатуры необходимо поднять народ на высоту положительного коллективного героя. Оппозиция убеждает себя и своих сторонников, что значительная часть народа против войны. Здесь происходит идейное столкновение русской оппозиции с украинскими патриотами. Украинская риторика связывается с понятием коллективной вины русских, и пусть не обижаются на нас, если мы с удовольствием убиваем их солдат-оккупантов.

Но в своей основной массе испытывает ли русский народ вину за вторжение в Украину? Нет. А если пройдет достаточно времени, они оглянутся назад и вдруг увидят, что были неправы? Ведь, например, немцам потребовалось немало времени прежде, чем они осознали свою вину. Однако русские не чувствуют себя виноватыми в прошедших войнах. Полное забвение, а не вина – удел наших соотечественников. Кто помнит о советско-финской войне? Финны помнят эту войну всей страной, у нас нет виноватых. То же самое можно сказать об Афганской войне, о Чеченских войнах, да и недавняя война с Грузией фактически забыта.

Почему так?

Потому что это не его, народа, война. Как не его, если он на ней гибнет? Это не народная война (народной была с нацистской Германией). И с Украиной не народная война. Где теперь Вася Теркин? Сам народ проявил завидное наплевательство. Оно для начальства даже лучше, чем энтузиазм – по опыту пригожинского мятежа понятно. Но западному человеку неясно, как вот так обыденно гибнуть, по-свойски терять ноги и руки, и воевать, не вдаваясь в подробности, неся в себе какую-то заколдованную тайну. Народ смотрит телевизор. Вечный спутник развлекает и поучает. Разжигает ненависть и дарит добрые советские фильмы. Когда политическая культура равно нулю, когда нет ресурса для адекватного анализа, эмоциональный сигнал телевизора отвлекает народ от бессмысленного существования. Коллективная вина русского народа оказывается фиктивной, он если в чем и виноват, так виноват без вины. Остальное доскажут за него писатели двух лагерей. Они сближаются в том, что высоко отзываются о народе, но расходятся в оценках его политической сущности. Для пропагандистов народ – наш. Для оппозиции – тоже. В первом случае народ – за власть. Во втором – против. В сущности, он скорее болото. И вдруг перед вами возникнут ясноглазые сторонники Навального, многотысячной толпой пришедшие проститься с ним. Но что такое многотысячная толпа по сравнению с миллионами, живущими в Москве? Ресурс оппозиции слаб. Чтобы выжить, надо вину переложить на власть. На режим. На несчастную историю. Александр Герцен в 1848 году написал роман «Кто виноват?». Чтобы сбить с толку царскую цензуру, он изобразил в романе любовные многоугольники, но вывод напрашивался сам собой: виновато крепостное право. Оно и до сих пор виновато. И всегда будет виновато. Вечное крепостное право.