– А об этой русско-украинской войне и памяти не останется, – сказала мне Руви, собираясь снова в Украину.

– У кого не останется?

– Ни у кого.

– Почему же ни у кого? Пончик в любом случае будет считать себя победителем.

– Ну разве что Пончик, – сказала Руви. – Это его историческая роль. Европе лучше не вспоминать свою трусость, эгоизм, непоследовательность. Свобода в Европе стала синонимом скуки. Европу нужно бы перезапустить…

– Идеологически?

– Да нет. Европе пригодились бы новые экзистенциальные устои.

– Америка будет помнить не войну, а свое предательство, – хмыкнул я. – Предательство можно простить, но не забыть.

– А Украина? – спросила Руви.

– Племенная русофобская подстилка войны, которую поддержала Европа, – подарок Пончику.

– Будут вспоминать убитых родственников, гробы с червями. Это не конец войны, это конец цивилизации. Я превращаюсь в фантом.

– Перестать. Как сказал бы наш любезный ИИ, В-Рот-Ебись, это, конечно, хуйня, но еще не полный пиздец.

Вместо ответа Руви тихо запела песенку:

РУВИ. Степь, степь, как у Чехова… Темно, холодает. Окровавленные носилки. Медсестра Даша играется с рыжим котенком. За окном холодная весна. Крокусы вылезли из земли и погибли. Погибли нарциссы. Погиб яблоневый цвет. На меня со стены смотрит голая Маха Гойи, военная могила с лентами, старый-престарый плакат фонтана золотых красавиц 16 советских республик «Дружба народов» на ВДНХ. Сплю под пальто.

ДАША. Трагедия нынешней войны – невозможность быстро вывезти раненых. За медэваками охотятся дроны, возить можно только «по серому». Раненые по три-пять дней лежат на позициях, мучаются и умирают: выживаемость связана со скоростью доставки в госпиталь. Атаковать медэваки – военное преступление, но дронщики только этим и занимаются. В основном двухсотые – это не вовремя эвакуированные трехсотые.

ДРОНЩИК. Меня эвакуировали с третьего раза. Только мы отъехали – стали по нам лупить. Они рацию слушают, у них до точности все квадраты пробиты. Повезло, что нас было трое трехсотых – за одним-двумя не поехали бы.

ГЛАВВРАЧ. Дашка, я не могу. Вот на стенке голая баба на картине. Пойдем и мы в баньку.

ДАШКА. Давайте я вам сделаю массажик по-быстрому.

ГЛАВВРАЧ. А куда спешить? Не надо мне перечить!

ДАШКА. Идем!

ГЛАВВРАЧ. И новенькую возьми.

ДАШКА. Она спит.

ГЛАВВРАЧ. Разбуди. Ей холодно под этим демисезонным пальто.

ДАШКА. Руви, пойдем с нами.

РУВИ. Куда?

ДАШКА. Попариться.

ГЛАВВРАЧ. Я – хороший. Я не обижу.

ДАШКА. Я везла паренька, очень худого. Он говорит: я до больницы ничего не буду. Мы месяц почти ничего не ели и не пили, чтобы в туалет из блиндажа не выходить.

ГЛАВВРАЧ. Хватит, надоело про войну.

РУВИ. Хорошая банька.

ГЛАВВРАЧ. У тебя чего такие сиськи маленькие, как у девочки? А у Дашки третий размер.

РУВИ. Когда будет конец этому ужасу?

ГЛАВВРАЧ. Дроны методично истребляют людей, пехота стачивается, как карандаш в электроточилке. Пазл складывается в моей голове: что именно значат патрули ТЦК на улицах и откуда животный страх перед «бусификацией»? То, о чем говорят солдаты, не показывают по телику, но люди каким-то образом это чувствуют.

РУВИ. Даже если американцы вдруг изменят свою точку зрения вместе с новым президентом или еще как, роль Русской Вины будет от этого не менее фантомна. У Даши погиб брат. Собрали по кускам. И что? Захотелось убивать? Убей русского? Она открывает мобильный и показывает брата, которого больше нет.

ДАШКА. На всех фото, где мы вместе, брат улыбается, а я сияю от счастья. Брат учился во Львове. Они там европейцы. А мы с братом с Донецка. Брат говорил, мы всей семьей – козаки. С мамой я была на литературной конференции о жизни Бруно Шульца в Дрогобычах.

РУВИ. Ты знаешь, как брат погиб?

ДАША (тихо). Он сгорел.

Я. Война учит азбуке жизни.

РУВИ. Пустые слова.

Я. Обрадовалась мать и кричит мужу из шалаша:

– Сын родился! Быстро растет, скоро большим будет!

Не поверил муж:

– Если это правда, пусть мой сын встанет и поймает мышку.

Услышал сын приказание отца, выпрыгнул из рук матери, поймал мышку.

– Сын мышку поймал! – кричит она мужу. – Признаешь теперь, что он твой сын?

– Нет, – отвечает муж. – Если он мой сын, пусть пойдет в тайгу, поставит капкан и поймает соболя!

Услышал сын приказание отца, пошел в тайгу, поставил капкан и поймал соболя. Принес матери.

РУВИ. Это что за херня?

Я. Это сказка.

РУВИ. Какая сказка?

Я. Неважно. Нанайская. Обрадовалась мать и кричит мужу из шалаша:

– Сын соболя из тайги принес! Признаешь теперь, что он твой сын?

– Нет, – отвечает муж. – Если он мой сын, пусть пойдет туда, где солнце заходит. Пусть пройдет четыре горы, переплывет четыре реки, найдет гору, где живет железная птица, пожирающая людей, свяжет ее и мне принесет. Тогда признаю его своим сыном!

Услышал сын приказание отца:

– Хорошо, я сделаю так, как ты велишь, отец. Но ты должен исполнить мою просьбу. Сделай мне семь железных шапок для головы и сплети мне крепкий пояс, чтобы он был длиной, как семь самых высоких деревьев в тайге.

РУВИ. Но тебя здесь нет со мной. Я в бане. Угорела немного. Ты мне привиделся. Со своей дурацкой сказкой!

ГЛАВВРАЧ. Черпачок с ледяной водой. Держи! Голова кружится?

РУВИ. Спасибо. Проходит. Так что же, за кого я? За Американца, который признал мой народ безвинным?

ГЛАВВРАЧ. Ты бредишь.

РУВИ. Я сама теперь свободна, я сама себе индульгенция! Никогда не думала, что такое возможно. Европа, действительно, мелка, непоследовательна и плаксива. Америкой командуют дилетанты, по сравнению с которыми кремлевские «деды» в сто раз сильнее. Или мне идти за Дашей и за ее несчастьем? Там-то Русской Вины достаточно.

ДАША. Брат мне звонит каждую ночь. Он весь черный. Ездили его опознать.

РУВИ. Господи!

ДАША. Не знаю, как отомстить. В начале войны бойцы рассматривали фото мертвых россиян, кто без конечностей, кто без головы... Я не могла. Не могла ненавидеть. Это же люди... я не могла их ненавидеть, а потом… Меня не переведут на боевую должность. Да и какой из меня стрелок!

РУВИ. А если бы могла убить, станет легче?

ДАШКА. Я хочу поменяться с ним местами. Он сюда – я туда.

ГЛАВВРАЧ. Березовые веники кончились еще в январе. Давайте сделаем погорячее. Какие у вас смешные банные шляпы! Откуда? Семья Даши разрезана пополам: кто за русских, кто за Киев.

РУВИ. А вот Американец уничтожил представление о справедливости. Он уйдет, справедливость вернется? Не уверена.

ГЛАВВРАЧ. К нам присоединяется Владик, дронщик.

ДРОНЩИК. Даже не верится. Голые женщины… Загляденье!

РУВИ. Я разговариваю с человеком, сидящим по ту сторону машины убийства.

ДАША. Его контузило в блиндаже.

ДРОНЩИК. Ночью самое оно работать, на теплаке вычислять генератор, «старлинк», любое тепло. Где они вылазят из блиндажей и не ожидают. За ночь на «скидах» до десятка, бывает, двухсотим.

РУВИ. Ну, прямо азарт охоты.

ДРОНЩИК. Летишь за линию фронта 13-14 километров, знаешь, там какая-то дорога, – всегда кто-то есть, что-нибудь да найдешь. Ну если туман, никого не нашел, время зависания маленькое, надо во что-то въебать, а то проебешь дрон…

РУВИ. Я поняла, почему дронщики постоянно атакуют гражданские машины, дома или людей, – это делается на последних минутах полета, когда им жалко просто так терять дрон. И на пехоту охотишься?

ДРОНЩИК. А как же! Вчера за двумя гонялся, фугас три килограмма в человека – в клочки разрывает. И когда нашу пехоту посылают на мясо, то их дроны точно так же разъебывают.

РУВИ. Ты это близко видишь?

ДРОНЩИК. До самого последнего момента, как ты влетаешь прямо в него.

РУВИ. И как тебе с этим? Ты жестко, настороженно смотришь мне в глаза. Я что-то нарушила?

ДРОНЩИК. Не переживай! Оно уже лежит, а не бегает где-то… Оно – в смысле мясо.

ГЛАВВРАЧ. Это как химическое оружие, дроны должны быть запрещены.

ДАША. Раньше мне казалось – ну что я могу? А на фронте сколько настоящих чудес может сделать один человек. И возвращается вера в свои силы. Сегодня был пациент, на стабе у него была высокая ампутация всех четырех конечностей, очень много крови потерял, была остановка сердца. Мы заходим – его реанимируют, лицо совсем серое. Я думаю: они, может, и откачают, а мы не довезем. Но он доехал стабильный, у него есть все шансы на жизнь.

ГЛАВВРАЧ. В декабре 24-го публично произносить, что надо кончать войну, еще считалось предательством. Хотя в частных разговорах очень многие говорили: «Да подавились бы они своим Донбассом, только бы это все поскорее закончилось!» Но громко такое, конечно, мало кто мог сказать. А теперь… Валентина, иди сюда! Ты чего в купальнике? Не стыдно?

ДОКТОРША. А что, в купальнике нельзя, что ли?

ДРОНЩИК. Хоть верх сними.

ДОКТОРША. Война кончится, я всё сниму. Вам-то удобно воевать, вам платят. Ну да, вы делаете то, что вам сказали, и все.

ДРОНЩИК. Мы выполняем нашу работу! Не потикали, защищаем страну! Есть в голове что-то помимо денег…

ДОКТОРША. За что вы конкретно воюете?

ДРОНЩИК. Ну, за своих родителей, дочку. Понимаете, что бы было, если б мы сдались? Мы боремся за Украину.

ДОКТОРША. А что в вашем понимании Украина?

ДРОНЩИК. Да вы, я вижу, не патриотка, не украинка. Вы откуда?

ДОКТОРША. С Шепетовки. Сразу нашли врага во мне.

Молодец!

ДРОНЩИК. Если бы не мы, русские были бы в Шепетовке.

ДОКТОРША. Соседи у нас всегда будут, с ними надо учиться жить мирно.

ДРОНЩИК. Мы с кацапами жить никак не будем. Потому что они твари, они собаки. Вы видели, что они делают? Как они наших на коленях ставят возле хаты, в одних подштанниках, зима, мороз, и в затылок стреляют. Видели? Пусть они подыхают от малого до старого, все! Залить бетоном на хуй, и пусть умрут все!

ДОКТОРША. У вас злость и ненависть говорят. Если я человек, я должна одинаково до всех людей относиться.

ДРОНЩИК. Кацапы не люди! Кацапы и буряты эти.

ДОКТОРША. Все мы больные. Но мы не свои жизненные задачи решаем, а чьи-то чужие, которые нам навязали. Самое страшное, что солдаты погибают.

ГЛАВВРАЧ. Самое страшное будет, когда эти территории отдадут, а наши погибли зря. Что отвоюет наша армия? Надо же прекращать. Зачем дальше продолжать?

ДРОНЩИК. Дальше будет еще хуже. Потому что, кого забирают в армию, все тикают: «Шо я, долбоеб? Пусть сыны депутатов воюют! »

ДОКТОРША. Я хочу сказать, Владик, вы крепкий, как дуб.

ДРОНЩИК. От меня жена ушла. Почему? Просто дала тому, кто был ближе.

ДОКТОРША. А тебе страшно самому?

ДРОНЩИК. Жизнь превратилась в случайность. Вышел из блиндажа отлить, хотел пойти в кусты, но встал у дерева. Стою и вижу, как в кусты прилетает. Вижу, что мир – это сгусток энергии. Я – тоже сгусточек. Живу в большой энергетической куче, определен хрен знает чем. Война подсказала, что я часть целого, и срок моей жизни – что-то совсем не важное. Ну это не значит, что я бегаю, не прячусь, свечу в небо фонариком…

УКРАИНА. Пожары, завалы, я славилась песнями, сгоревший троллейбус, фрагменты красавиц, детки еще дергаются, маму уже не зовут, только стоны и мамы, мамы, мамы в неестественных позах, исковерканные машины и мамы, лужи крови на мостовой, я славилась плясками, я была вся от берез до магнолий, от васильков до виноградной лозы, и здесь мой невозможный вопль: сыночек, сыночек, сыночек. Его не стало, его больше нет. Страшнее этого ничего не бывает. От дикой боли я разрываю себя ногтями лицо. Я – лысая, вырвала все волосы от горя. Это уже не лицо – это смертельное горе. Я – Украина. Я бьюсь, не сдаюсь, меня режут на куски, но я назло врагу непобедима.

ГЛАВВРАЧ. Не уверен. Я поначалу думал, что война улучшает людей. Оказалось, наоборот. Чем дальше, тем хуже. Наши общие друзья свалили, так моя жена взвилась. Обосрались! Я тоже в крик: ты чего разоралась, идейная, что ли? Хочешь руководить чужими жизнями?

РУВИ. У нас тоже есть партия чужой крови. О ней говорил Лев Шлоцер.

ГЛАВВРАЧ. Что-то слышал.

После баньки Дронщик лег в кровать, Докторша пошла на кухню пить чай, сняв в конце концов мокрый купальник, а Главврач с Дашкой пошли курить на свежий воздух. В одном белье. Руви давно уже не курит, но тоже пошла вместе с ними.

ГЛАВВРАЧ. Быстро курим и назад в дом. Холодно! Холодная весна! И ты тоже давай назад, а то ходишь тут с голой

жопой.

РУВИ. Красота. Звезды. В мобильный поймала небо. Видно, где Венера, где красный военный Марс, где на полнеба Юпитер.

ГЛАВВРАЧ. Вот именно: военный Марс. Ты бы поосторожнее.

РУВИ. Красота.

Железная птица прилетела, зашла ей прямо под зад, оторвала ей жопу. Главврач и Дашка затушили сигареты, но с места не двинулись. Видят: Руви валяется в агонии, дышит, нога оторвана, кровавое это все вздымается.