Когда бабушка оставалась со мной, маленьким, одна на даче, главной ее задачей было меня откормить. Я наседал на ее оладушки с вишневым вареньем, ел стаканами сметану. Котлеты с картошкой или с макаронами – ешь больше! Ненавистный мне рыбий жир – для здоровья – вызвал у меня к нему отвращение на всю жизнь. Когда родители приезжали в субботу на дачу, мама не могла на меня смотреть равнодушно – у меня щеки стали, как у мопса. Ручки жирненькие, с завязочками, ножки, попа, живот – все жирнилось, округлилось. Бабушка не нарадовалась. Позже я понял, что мое ожирение было для нее борьбой с памятью о блокаде, вообще с памятью о войне, которую она благодаря моему ожирению завершала полной победой. Когда я возвращался домой в Москву на улицу Горького, я наполовину сокращался, и это бабушку приводило в ужас, с моего похудения начинались ее постоянные споры с моей мамой, которая простила ее лишь в гробу на Ваганьковском кладбище. Памятью о войне был у бабушки и резкий звук форточки, открывающейся от порыва ветра – она вся вздрагивала, всем телом, краснела лицом, она не понимала, где она и что с ней, ей казалось, это звук немецкого снаряда.

Незадолго до смерти она неожиданно сказала мне, что самыми счастливыми годами ее жизни были три года блокады (872 дня). Она была в блокадном Ленинграде с первого до последнего дня. Они с дедом выжили, потому что у бабушки была швейная машинка «Зингер», она целыми днями придумывала платья соседкам, перешивала старые, подправляла изношенные. Она так могла заработать немного денег. Она была при деле. И когда однажды из Смольного пришел военный человек с мешком еды и даже бутылкой водки, а дедушка уже не вставал с постели от слабости, она поняла, что это привет от сына, который тогда работал в посольстве Советского Союза в Стокгольме и как молодой, но уже большой человек, знался со Смольным. Она вырастила прекрасного сына, а мамой моей она была недовольна, потому что папа был вынужден жениться на моей маме, так как от него отказалась его большая студенческая любовь, память о которой терзала его всю жизнь. Мама после его смерти уничтожала его записные книжки – там все было про Любу. А я оказался случайно родившимся, по ошибке. Когда я возвращался к бабушкиному рассказу о счастливых годах блокады, мне хотелось ей напомнить, что однажды, когда ее клиентка из соседнего дома шла к ней с благодарностью за сшитое платье, в бабушкином дворе рванул немецкий снаряд, и соседке оторвало голову, ее голова отлетела прямо в открытое окно бабушке на кухню. Бабушка не растерялась, схватила голову за волосы и, оглядевшись по сторонам, выбросила назад во двор. «Сколько было лет соседке?» – спросил как-то я. «Да нам всем было чуть за сорок. Но я, несмотря на блокаду, и кота кормила. Мичмана. Мичман любил, когда меня не было дома, лежать на диване, а я это ему запрещала, так что, когда слышно было, как я входила в дверь подъезда, дедушка твой шумно шептал Мичману, Адмирал идет! – и кот в ужасе прятался под диван. Как же ты не помнишь дедушку, он же тебя так любил!» – печалилась бабушка.