Писатели по своей природе неоднозначные существа. Это видно на примере прозаика кремлевской ориентации, чеченца Германа Садулаева, автора романа «Никто не выVOZит эту жизнь» о депрессивном писателе из Петербурга, нашедшего на войне в Украине смысл жизни. Однако в подкорке текста неожиданно появляются запретные мысли о власти. Роман в стиле потока сознания наполнен рассуждениями о природе человека, которая остается всеобщей тайной. Герой романа, педофил, а, по мнению автора, все мужчины так или иначе латентные педофилы, еще в 2021 году с нетерпением ждал полномасштабной войны с Украиной, поскольку она «не только уменьшит население, но и спалит накопленный багаж культуры. Слишком много книг, слишком много картин, уже и фильмов слишком много, мы не можем двигаться дальше». Депрессивный характер персонажа возник в результате юношеской травмы: он был изнасилован подругой своей сестры. Разбираясь как в теориях Фрейда, так и в творчестве таких неочевидных для патриота писателей, как прозаик-эмигрант послереволюционной волны Гайто Газданов, Садулаев смело берется за сексуальную тематику, утверждая, что участие в войне способно компенсировать импотенцию: «У настоящего мужчины травма только от того, что нет никакой войны. Он целуется с открытыми глазами и всегда готов всех убить».

В начале войны с Украиной герой романа видит сон: его тело оказывается телом всей России. В то же время либеральная интеллигенция оказалось субстанцией, уходящей из этого тела через анус. Вместе с тем, в книге есть вполне либеральные выводы о русской армии, которая способна, на примере штурма Мариуполя и борьбы за Херсон, на жесткие, порой бессмысленные действия. Это уже на грани фола. Спасает автора от политических недоразумений, возможно, идея гибели бывшего педофила, который во время войны становится героем. По своей природе этот роман в какой-то степени идейно имитирует главное произведение советской литературы «Тихий Дон», написанный по официальной версии Михаилом Шолоховым, в реальности скорее всего (во всяком случае первая половина) белым офицером. «Тихий Дон» – пример того, как, в сущности, совсем не советская книга оказалась в золотом фонде советской литературы.

Москва военного времени живет, как видно, полнокровной культурной жизнью. Выставки, театральные премьеры, презентации книг. Если не трогать политику, вроде бы можно многое.

Рестораны набиты до отказа. Продается западная косметика, французские духи. Известный своим либеральным прошлым и театральным талантом, ныне поклонник Пончика, режиссер Эдуард Бояков выпустил в Москве спектакль про СВО «Хорошие фото». Главный герой пьесы, Николай, жизнелюбивый парень, получивший на фронте ранение, на сцене сидит в инвалидной коляске. Его монолог обращен к потерянной ноге, которая мучает его фантомными болями. В спектакле большое место занимает шикарный гроб другого защитника отечества, по которому плачет его симпатичная вдова. Неясно, что это такое по смыслу: романтический патриотизм или антивоенный конфуз? Друзья хотят похоронить жертву войны в «генеральском» гробу, который ему не по чину, но вдова выступает против такого гроба, потому что некого хоронить – одни фрагменты, перемешанные с червями. Премьера спектакля закончилась стоящей овацией.

Завидная овация досталась и российскому поэту, которому исполнилось 75 лет. Он получил комплименты по видео. Многие деятели культуры поздравляли его с воодушевлением. Кто же он, герой-юбиляр? Его знают фактически во всем мире. Это министр иностранных дел Сергей Лавров. У нас в России многие пишут стихи. Я уже вспоминал, что при мне читал свои стихи известный политик-популист Жириновский.

Я не знаток поэзии Лаврова. Его стихотворение, которое я прочитал в дни его юбилея, имеет отношение к его основной профессии дипломата и называется «Посольский приказ».

Стихотворение от начала до конца – восторженное отношение к России, ее истории, ее дипломатии. Вот две первых строфы:

Я обычно с уважением отношусь к людям, которые пишут стихи. Россия вообще – страна слов. Даже любительские стихи ведут к самопознанию. Автор же этих зарифмованных «пропуская – уважая» – тоже человек с неоднозначной судьбой, от либерала горбачевских дней до близкого царю с его военной стратегией руководителя важного министерства. Лавров – министр на время, поэт – навсегда. Я уверен, что он сам так думает о себе. Это важная русская формула. Что же касается не рифм, а политики, то мне (как, вероятно, и всем нормальным людям) очень хочется, чтобы поскорее наступил справедливый мир.

«Студент принес литературу», – иронизировал Владимир Набоков, одной фразой определяя подмену настоящей литературы коммунистической пропагандой в среде русских революционеров начала ХХ века. Однако суждение классика касалось, скорее, радикальных крайностей, подпольных брошюрок порой террористического содержания.

Тем не менее, сама масса русской литературы от лучших образцов Достоевского и Толстого до современной прозы, начинена самостоятельным мышлением автора, который редко согласен с правительственным курсом. Это может быть как либеральный дискурс поэзии Пушкина, несмотря на его невольные заигрывания с властью, так и крамольный дискурс того же Достоевского, критиковавшего правительство порой с крайне консервативных позиций.

Роль литературы в России до сих пор не соразмерима с ролью литературы во многих других странах, в частности, Европы и Америки. Россия представляет собой литературоцентристскую страну, где повсюду стоят памятники писателям прошлого, особенно на улицах и площадях, названных в их честь, где институты, школы и сами города носят их имена.

Как так случилось, что русская литература превратилась в ветвь самостоятельной власти? Дело в том, что в России, как царской, так и коммунистической, а также нынче чекистской, свободная политическая мысль, как правило, оказывается под запретом, в лучшем же случае, как это было в краткие горбачевские времена, под подозрением. Причем, не только политическая мысль. До революции подавлялась религиозная «самодеятельность», не связанная с православием, подавлялся сепаратизм национальных провинций, искоренялись социология и философия. После революции дело пошло много хуже. Был запрет на все, что считалось антисоветским, вплоть до генетики. Наказания были жестокими, все знают, что такое ГУЛАГ.

В России Пончика снова воздвигнут частокол всевозможных запретов, от защиты однополой любви до симпатии к Украине, которая может караться как госизмена. И только литература своим художественным текстом, порой эзоповым языком, порой благодаря искусной передаче автором своим вымышленным героям заветных мыслей, а также самиздатом и тамиздатом, способна продолжать высказываться.

Это не значит, что писатель находится в колбе безопасности. Напротив, быть радикальным, не оглядывающимся на запреты автором опасно и страшно, но раз ты решил стать русским писателем, спрячь страхи себе в жопу или займись чем-нибудь другим.

Итак, в России сложилась традиция двух литератур. Одна так или иначе поддерживалась (до поры, до времени) советской властью. Авторы второй литературы, свободные в творческих мечтаниях, оказывались, в зависимости от своих прегрешений, таланта, популярности или личных симпатий вождей к ним, в положении жертв. К первым, главным советским писателям относятся друг Ленина Горький и Маяковский. Горький был сумасшедше популярен в дореволюционной России, больше Чехова, он финансово поддерживал большевиков, но, когда Ленин пришел к власти, рассорился с ним, написал антисоветский сборник «Несвоевременные мысли» и уехал заграницу в Италию, превратившись в свободного писателя. Сталин выманил его позднее из эмиграции, хотел сделать из Горького автора своего политического жития. Горький биографию вождя не написал, но написал много конформистской, подлой публицистики, поддерживающей чекистов. В 1936 году он умер, или его отравили.

Маяковский был реальным поэтом революции, верил в коммунизм, писал сатирические стихи против коррупции и бюрократии, дружил с влиятельным чекистом Яковом Аграновым, курировавшим культуру, но в своем творчестве был достаточно самостоятелен в выборе тем и оценок, за что в конце жизни в 1930 году газета «Правда» (тот же Зелинский) обозвала его троцкистом, что звучало уже тогда страшным политическим приговором. Он покончил самоубийством в том же году. Мертвого, Сталин провозгласил его лучшим поэтом Советского Союза. Если бы он дожил до Большого террора, его бы, наверное, ждала судьба Мейерхольда. Но почему, однако, Сталин не воспользовался талантом Мейерхольда, который бы мог воспеть вождя? Как Маяковский, так и Мейерхольд были слишком субъектные творцы для тоталитарного режима. Маяковский написал поэму «Хорошо!» – по сути пропагандистскую вещь, но, восхваляя жизнь в СССР, он на первое место вольно-невольно поместил силу своего таланта. То же было бы и с Мейерхольдом, если бы Сталин дал ему себя воспеть. Поэтому и не дал – убил зверски.

Эмигрантская литература России началась задолго до революции 1917 года. Главным и самым известным публицистом-прозаиком русской эмиграции стал Герцен, поддержавший польское восстание против России в 1863 году. С него берет начало вторая русская литература, свободная, европейская, ностальгическая. Наиболее последовательным ненавистником России как «фокуса деспотизма» был Владимир Печерин, профессор, воспитанник Берлинского университета, филолог-античник, диссидент-эмигрант-невозвращенец, католический монах и автор этих радикальных (но тупо зарифмованных) строк:

При Горбачеве одно время казалось, что двух географически разделенных литератур больше не будет. Но с середины 1990-х годов, когда еще все было возможно, начался откат части литературы в ностальгию по коммунистической диктатуре. На первых порах это воспринималось как протест против ошибок перестройки, которых было немало, но в конечном счете русская литература снова была поделена на западников и славянофилов. В этот раз славянофилы опирались на силовиков из ФСБ и двигались в сторону диктатуры. Александр Проханов написал роман «Гексоген», в котором офицеры ФСБ были истинными героями, они хотели, чтобы в России появился Пончик. Вот он и появился. Проханов его вычислил.

Лимонов в прозе и поэзии, Дугин в философии, а также более блеклые имена в конечном счете принялись искать в России самостоятельную евразийскую цивилизацию, противоположную Западу. Устав от пресной, либеральной имитации Европы, евразийцы нашли популярность среди представителей «русопятской» интеллигенции, включая некоторых издателей. Они выглядели как экзотика, забавная диковинка посреди России, идущей к новому капитализму. В конце концов они оказались зубастыми клоунами, безопасными и опасными одновременно, на Западе на них началась эстетская мода. Теперь они – часть кремлевской власти.

Несмотря на мощный аппарат поклонников русского мира, идентификация русской культуры, географически находящейся между Востоком и Западом, до сих пор не определена, и вряд ли ее найдут, потому что она в корне – противоречие в себе.

С приходом Пончика начинается новый поток эмиграции интеллигенции и писателей. Постепенно на Западе оказываются столпы современной русской литературы. Литературное дерево перегнулось, золотые яблоки оказались на Западе. Растет и новое поколение писателей-эмигрантов.

Наверное, в будущем возникнут новые литературные памятники и названия улиц, русская литература снова будет бодаться в своем вечном западническо-славянофильском споре, и Бог (если захочет) одарит Россию новой волной любовной лирики, похожей на шестидесятничество. Долго ли ждать?