«Когда говорят пушки, музы молчат» – это известное высказывание Пончику, судя по всему, не подходит. Он готов заниматься не только пушками, но и музами. На президентском Совете по культуре и искусству ему захотелось окунуться в разнообразный мир русского творчества, от литературы и архитектуры до цирка и мультфильмов. Пристальный интерес к культуре связан с его мыслями о будущем страны, которая должна стать его общенациональным преемником, способным до бесконечности прославлять авторитарный режим нынешнего царя. С одной стороны, продолжателями его дела будут новые поколения силовиков, которые придут в Думу, правительство, руководство регионов. С другой – огосударствленная культура, в ее основе идеи патриотизма и традиционных российских ценностей. В последнее время Пончик меньше виден со своими старыми друзьями, которые, в сущности, могут иметь какие-то свои взгляды на вопросы войны и мира, близкие, конечно, к официозу, но в любом случае субъектные, а это способно расшатать единоначалие, создать трещины в цельном мировоззрении царя. Зато его нынешнее окружение – это обслуга всех мастей, и среди них культура. «…у России не только армия, флот и литература, но и кинематограф тоже, это наш союзник, – рассуждал он на Совете. – Достаточно посмотреть фильмы о войне, и будет очевидно, что это так и есть. И многие другие виды искусства. А музыка разве нет? Достаточно вспомнить Шостаковича и его симфонию в блокадном Ленинграде. Это всё союзники нашей страны, России». Шостакович как положительный пример союзника российского государства неоднозначен. Его музыка подвергалась в сталинские времена беспощадной критике, достаточно назвать статью в «Правде» «Сумбур вместо музыки» о его опере «Леди Макбет Мценского уезда».

ГАЗЕТА «ПРАВДА», 28 января 1936 года: И все это грубо, примитивно, вульгарно. Музыка крякает, ухает, пыхтит, задыхается, чтобы как можно натуральнее изобразить любовные сцены. И «любовь» размазана во всей опере в самой вульгарной форме. Купеческая двуспальная кровать занимает центральное место в оформлении. На ней разрешаются все «проблемы».

Автор той давней статьи – Давид Заславский. Удивительный человек. Израильский литературовед Михаил Вайскопф так характеризует этого автора: «Одиозный Заславский (1880-1964) – одна из омерзительнейших фигур в истории не только межэтнических отношений, но и в сфере советского цензурного террора. Достаточно напомнить о его деятельности в газете «Правда» с 1928 года – в роли костолома, о травле Осипа Мандельштама, Бориса Пастернака, многих инакомыслящих, исправного и рьяного подписанта антиизраильских “писем советской общественности” и о других “подвигах”».

Между тем, «одиозный» Заславский, за несколько лет до того, как стал правдинским «костоломом», написал в 1923 году шокирующую статью (напечатанную в малотиражном альманахе «Еврейская летопись»), которую и сегодня не каждый издатель согласится напечатать:

Евреи в русской литературе.

Первое впечатление от еврея в русской литературе – это впечатление комическое. Писатели русские не такой уж смешливый народ, но не могли они подавить улыбку при взгляде на еврейскую фигуру. Еврей прежде всего смешон. Смешны его жесты, его разговор, его одежда, манера. Гоголь так описывает еврейский погром:

«Жидов расхватали по рукам и начали швырять в волны. Жалобный крик раздался со всех сторон, но суровые запорожцы только смеялись, видя, как жидовские ноги в башмаках и чулках болтались на воздухе» («Тарас Бульба»).

…Сам Гоголь называл это время «полудиким веком». Но вот вешают еврея в девятнадцатом столетии, вешают русские солдаты – и смеются. И нельзя не смеяться, так комичен этот еврей. Даже либеральный и весьма чувствительный офицер, и тот невольно улыбается. «Я тогда понял, почему солдаты смеялись над жидом, когда я с Сарой прибежал из лагеря. Он был действительно смешон, несмотря на весь ужас его положения. Мучительная тоска разлуки с жизнью, дочерью, семейством выражалась у несчастного жида такими странными, уродливыми телодвижениями, криками, прыжками, что мы все улыбались невольно, хотя и жутко, страшно жутко было нам» (Тургенев. «Жид»).

Улыбались – и повесили. Вряд ли смеялись бы евреи, если бы они присутствовали при этой жуткой, но и смешной казни, и вряд ли еврейский автор так отчетливо воспринял бы комическую черту предсмертных телодвижений. Но Гоголь и Тургенев – великие реалисты в художественной литературе. Они ничего не выдумали и не присочинили. Они действительно подметили и видели смешную черту в еврейском образе и даже в жуткой картине убийства не могли опустить или скрыть эту необходимую для них черту.

Крестьяне в деревне бьют прохожего жида, бьют деловито и спокойно, забивают на смерть, и забили бы, если бы не случайная помощь взбалмошного помещика Чертопханова. Старуха-крестьянка объяснила ему: «...слышно, наши ребята жида бьют.

– Как жида? Какого жида?

– А Господь его ведает, батюшка. Проявился у нас жид какой-то; и отколе его принесло, – кто его знает?..

– Как бьют? За что?

– А не знаю, батюшка. Стало, за дело. Да и как не бить? Ведь он, батюшка, Христа распял!»

Здесь нет острой ненависти и жажды мести, как у запорожцев, это и не расправа над шпионом. Здесь еврея бьют «наши ребята», не теряя благодушия. После того как Чертопханов нагайкой разогнал толпу, «на земле, пред дверью кабака оказалось небольшое, худощавое, черномазое существо в нанковом кафтане, растрепанное и истерзанное... Бледное лицо, закатившиеся глаза, раскрытый рот... Что это? замирание ужаса или уже самая смерть?»

Картина, видимо, подействовала и на толпу. Били, вероятно, со смехом, но теперь не смеялись. Думали, что еврей убит.

«– Жида зачем убили? Спрашиваю я вас, азиаты оглашенные! – повторил Чертопханов.

Но тут лежавшее на земле существо проворно вскочило на ноги и, забежав за Чертопханова, судорожно ухватилось за край его седла.

Дружный хохот грянул среди толпы» (Тургенев. «Конец Чертопханова»).

По словам Заславского, вся русская литература страдала антисемитизмом. Он пришел к этому выводу, анализируя творчество Пушкина, Лермонтова, Некрасова, Достоевского, Лескова, Толстого и др. Только Чехов был, утверждает Заславский, более сдержанным: «Чехов не питал симпатии к евреям. Это известно, да он этого и не скрывал. Но он с недоверием относится и к тем евреям, которые легко открещиваются от еврейства. Ему чудилась в еврействе большая органическая сила, от которой нельзя освободиться просто по желанию. Чехов присматривался внимательно к евреям и с тонкостью опытного наблюдателя открывал еврейские черты в людях, с первого взгляда ничем не выдающих своего происхождения».

Прав ли в своем анализе Заславский? Он поднял важную тему, но решил ее одиозно-однозначно. Его выводы 1923 года об антисемитизме русской литературы, так и более поздние – против «антисоветских» поэтов – характеристика скорее его садистского характера, получающего сладострастное удовольствие от интеллектуальной порки, чем желание разобраться. Русская литература ясно означала проблему антисемитизма в России, но внутри себя была разнородной: Достоевский – яркий пример неприязни к евреям, однако, если взять стихи Пушкина или Лермонтова, то в них скорее просматривается интерес к еврейской культуре, чем отторжение. Во всяком случае эта тема требует гораздо более глубокого анализа. И скажем вместе с молодым Пушкиным:

От православных отличить.

Когда Заславский умер в 1964 году, на его панихиду в Центральном Доме литераторов в Москве не пришел ни один писатель.