Глава 6. Проверка на null

25 ноября, 09:12

За ночь мелкодисперсная снежная крупа припорошила землю. Белая простыня накрыла берег, дворы… все вокруг. Река не замерзала, ей было некогда. Ее поток куда-то стремительно бежал, являя собой точную метафору современной жизни. Позади меня надгробием высился торец дома. Сплошное удручающее полотно из серых панелей. Такое же, как и чуть дальше по берегу. И чуть дальше.

Я был одет во все черное.

Лишь крохотный обломок красного кирпича, валявшийся на земле, напоминал, что мир вокруг не запечатлен на старую кинопленку. Я пнул обломок и вскрикнул: он намертво примерз. А «Портянка-8», кусок особой резины, наматывающийся на ногу и принимающий максимально эргономичную форму, хоть и грел, и вентилировал, и пружинил, все же был слишком мягким, чтобы спасти от боли.

Отковыряв чертов кусок кирпича от поверхности, я запустил его в речку.

Бульк!

Из груди вырвался оргазмический стон. Когда я покинул шумоподавляющие стены квартиры и пришел сюда, я хотел услышать хоть какой-то акцентированный звук. Но и здесь гул шоссе и бурление реки сливались в сплошной белый шум, ничем от тишины не отличавшийся. Поэтому бульк был событием дня.

Я зашел за дом и побежал от реки вдоль шоссе. Между потоком машин и домами тянулась белая полоса метров пяти шириной, на которой с утра еще не успело нарисоваться ни одной тропинки. Вот по этой пелене я и бежал. Ну как – бежал… Скорее, резво перебирал ногами, глотая прохладный воздух надвигающейся зимы, ощущая покалывание в боку и боль в коленях. Но оно того стоило, ведь теперь я слышал звуки: неровный стук своего сердца и шарканье спецобуви по снежному порошку.

Примерно через километр шоссе завернуло направо, очерчивая наш квартал. Никаких пешеходных переходов, поэтому пришлось тоже свернуть. Дома вдоль дороги были одинаковыми. Наверное, кто-то выделил один-единственный – вероятно, мой, – нажал контрл цэ…

– А потом контрл вэ, контрл вэ, контрл вэ, контрл вэ, – говорил я себе под каждый шаг, – контрл вэ, контрл вэ, контрл вэ…

Тут все было очень монотонно. Монотонность – это отсутствие разнообразия. Как тишина – отсутствие звука, нищета – отсутствие денег, глупость – отсутствие цепкого пытливого разума. Как Елдунов – отсутствие компетенций и всего человеческого. Так отсутствие чего-либо есть пустота. Лишь оказавшись в Выгорайко, я заметил, что мы живем в мире эвфемизмов пустоты.

Вдруг все, что наполняло меня, исчезло. Интернет. Работа. Отношения. Быт. Отцовство. Новости не крутили. Я тоже теперь был обозначением пустоты. Потому-то и решил сегодня начать день с пробежки. В больнице мне выдали черную спортивную форму, похожую на гидрокостюм. Не знаю, из какой разновидности теквира она была сделана, но по ощущениям – из изоленты. Костюм покрывал все тело, даже голова была в тесном капюшоне.

Свою функцию форма выполняла: я пробежал какое-то нереальное для себя расстояние – встроенный в перчатки дисплей показывал уже почти полтора километра. При этом я обливался потом, но был сух. Дышал, как кашалот, но был жив! А мышцы хоть и жгло огнем, но они все еще сокращались – пусть и очевидно было, что львиную долю работы берут на себя вшитые в ткань пластиковые прутики вдоль конечностей.

На дисплее было два километра, когда передо мной возникло поваленное толстое дерево, вокруг которого суетились мужчины в спецовках с надписью «Спецсоцстройрем» на спине. Они расчленяли павшего атланта бензопилами и закидывали куски в «шишигу». Позволив шоссе дальше бежать без меня, я свернул направо, во дворы.

Звуки шоссе стихли.

Резь в боку стала нестерпимой, и я перешел на шаг. Дышать было трудно, поэтому я достал из нагрудного кармашка самокрутку и зажигалку. Голова и так кружилась от моего маленького физкультурного экспромта, а от первой за сегодня затяжки я вовсе чуть не рухнул. Все вокруг было как в тумане. Походкой человека, которому приспичило по-большому, я брел по асфальтовой дорожке мимо подметавших ее дворников.

Во дворах гуляли люди. Мужчины и женщины разных возрастов медленно ходили по грязным тропинкам, качались на качелях, кучковались в деревянных беседках. Гулявшие напоминали неигровых персонажей, управляемых компьютером.

Тут не было детей. Не было роботов. Не было животных.

А на каждом подъезде красовалась бордовая табличка с золотистыми буквами.

Стало быть, это не просто дома, а корпуса с другими психами!

Весь квартал был одной большой психбольницей для преступников! Она так походила на обычный жилой район, отличаясь лишь едва заметными деталями. Например, я никогда не обращал внимания на камеры, когда жил у себя на Касперски. Думал, их вообще почти нет. Ну одна-две. Но только сейчас понял, сколько их было – на контрасте с их полным отсутствием здесь. Сотни, а то и тысячи!

Во дворах повсюду велись какие-то работы. Поваленные деревья, разорванные провода, раскопанные трубы. Везде суетились ремонтники в серых спецовках. Из одной и той же организации: «Спецсоцстройрем». Наверное, подрядчик, отвечающий за местную инфраструктуру. Удивительно, что тут так много всяких аварий – раз дома новые, то и весь район новый? Тем не менее то тут, то там попадалась заградительная лента, за которой сновали работники с разным инструментом.

Еще тут встречались курьеры, как в былые времена, – люди на велосипедах, с большими квадратными коробами за плечами. Через местную локальную сеть можно было заказывать еду. Бесплатно. Я пока ни разу не заказывал, потому что и в столовке кормили отлично. Оладьи, шашлык, мой любимый оливье…

Живот свело от голода. Я окинул квартал, насколько хватало взгляда, и заметил двухэтажное кубическое здание, похожее на детский сад. Но это не мог быть детский сад, в таком-то месте. Поэтому я направился к нему в надежде, что там можно чем-то поживиться. Мало ли… бесплатный продуктовый. Почему нет?

Но это была библиотека. Самая обычная, с табличкой:

Центральная районная библиотека имени В. В. Ерофеева при психиатрической больнице специализированного типа с интенсивным наблюдением имени Н. Е. Выгорайко при Управлении Федеральной службы исполнения наказаний

Одной этой табличкой можно было утолить голод читательский.

* * *

Провизии тут не было. Обычная библиотека, как все остальные библиотеки в мире: невыразительная дама в очках за Г-образной стойкой да уходящая в перспективу шеренга книжных шкафов.

Как под гипнозом я брал с полок книгу за книгой, открывал, читал пару предложений и аккуратно ставил обратно.

Чапек, Чейз, Чехов…

Кожа под костюмом неимоверно чесалась, в глазах рябило, я то и дело шмыгал носом. В животе разливалась приторная теплота. Странная смесь стыда, досады и неловкости отдавалась тяжестью под ложечкой, кислой сладостью на нёбе.

Я всегда крестился, когда проходил мимо церкви, но Библию впервые подержал в руках в подъезде Демида, когда она прилетела мне в голову. Я прочел Шаламова, и мне понравилось. Пару месяцев назад осилил тонкую книгу про стендап – или этого не было? Больше за последние годы я ничего не читал. Ни Карла Маркса, ни Маркса Галкина. Хотя последний давал мне каждую свою рукопись. Выждав время, я хвалил ее, так ни разу и не открыв.

Меня обошла вся русская и зарубежная классика, оставшись в голове лишь школьным списком литературы. Современники? Мимо. Умные нехудожественные книжки – за ними. Даже по физике после университета я штудировал только статьи.

И вот сейчас на меня с укоризной смотрели блеклые корешки бумажной продукции, нависая с полок грузной грозной массой. Все эти знакомые откуда-то названия потоком хлынули в мою душу. Каждое кричало о пропавшем времени и моей беспросветной неотесанности.

Я начал задыхаться, сердце колотилось. По лбу тек холодный пот, смачивал брови и застилал глаза. Даже теквирный капюшон не спасал. Трясущимися руками, повинуясь непонятному порыву, я схватил какую-то толстую книгу без опознавательных знаков. Это не помогло. В горле будто застрял ком глины. Я закашлялся, стиснув черный переплет черными перчатками так, что боль пронзила пальцы.

И ринулся вон из библиотеки, прихватив целлюлозный кирпич с собой.

Метров через двести я задохнулся и упал без сил, выронив книгу на асфальт. Я озвучивал каждый вдох утробным воем.

Чертова пустота. Я вдруг осознал ее природу.

Пустота есть вакуум. А вакуум втягивает внутрь себя. Так низкое давление внутри и обычное снаружи пытаются уравновесить друг друга. Вот почему пустой внутри человек всегда пытается кого-то поддеть или обесценить: он компенсирует свою пустоту наполненностью других, пытаясь вобрать в себя эмоции, осмысленность, жизнь.

В библиотеке мой внутренний вакуум, как Шанг Цунг, попытался всосать в себя все кладбище информации, осевшей типографскими красками на бумажных поверхностях. Поглотить все это корпение над тетрадями, блокнотами, скрип ручек по бумаге, клацанье по кнопкам ноутбуков, стук печатных машинок – чтобы перекричать ими тишину. Поместить в мозг мегабайты информации про разных персонажей, лишь бы вымарать из реальной жизни главного протагониста – меня.

Я заставил себя встать, поднять книгу. Глубокий вдох прохлады вернул мне самообладание, и я побежал. Точнее, начал передвигать непослушные забившиеся ноги вперед. На дисплее светилось три километра, когда я добрел до реки и повернул направо, в сторону дома, замыкая квадрат своего маршрута.

Прошел километр вдоль берега за двенадцать минут и почти успокоился. Дышать стало как-то легче, согрелся.

По приходе сразу завернул в столовку. Борщ, пельмени, пирожок и одиночество. Успокоился еще чуть. Жить стало лучше, почти сносно.

Когда я переступил порог квартирки, на меня напала страшная лень – мой домашний питомец. Не снимая костюма и «Портянок», я рухнул на кровать кверху пузом и открыл свою добычу.

«Солипсизм».

Ни автора, ни года выпуска, ни издательства, ни аннотации – ничего. Только название могильным жирным шрифтом. А следом, без введения, тысяча с лишним пожелтевших страниц текста без иллюстраций и схем.

Скука. Но забить голову пойдет.

Спустя минут двадцать неспешного чтения талмуд упал из рук мне на лицо. Все книжки в моей вселенной дерутся.

Нещадно морил сон. Чтение мне не нравилось. Точнее, я ничего не понимал. Настолько, что немного зауважал гуманитариев.

Солипсизм оказался страннее, чем квантовая механика.

Начиналась книга с того, что мы, оказывается, ничего не знаем по-настоящему о других людях. Не понимаем их мысли, чувства, эмоции. Мы знаем только свои мысли, чувства, эмоции – а значит, лишь по аналогии с собственным опытом делаем выводы о чужих. Потому что нет другого достоверного источника данных.

Что ж, это сомнений не вызвало.

Дальше шли отдаленно знакомые тезисы. «Мыслю, следовательно существую» и «сознание определяет бытие». Заканчивалось все неожиданным выводом: никакой объективной реальности нет. Все, что я чувствую, – иллюзия. Все вокруг – плод сознания, проекция разума. И воспоминания могут быть игрой воображения.

А на самом деле я один во вселенной.

Это так отозвалось во мне, что я аж вспотел. Мне ли не знать про трюки разума! Да я здесь только и делаю, что заставляю себя свыкнуться с мыслью: в мире только один-единственный Семен Сеткин, а двойники просто мерещатся! А если использовать математическую индукцию и решить, что я вообще один-единственный человек?

Было в этой чуши что-то одновременно рациональное и иррациональное. Такая идеология кота Шрёдингера. Ведь если даже хитрые электроны в эксперименте с двумя щелями ведут себя то как волны, то как частицы, в зависимости от того, смотрит кто-то на них или нет, почему тогда и целому миру не быть абсолютно субъективным?

В висках заломило от постижения философии. Книга свалилась на пол. Я застонал.

Неужели и впрямь вне нашего сознания нет никакой объективной реальности? По книге даже пространство и время были только частью моего внутреннего ментального опыта. Эй! А что я тогда изучаю всю свою жизнь? Хотя… ведь недавно же из-за таяния льда скорость вращения Земли опять поменялась. А она была самым стабильным способом засечь мировое время. И пришлось это мировое время пересчитывать. Не знаю деталей, но Галкин тогда матерился – программистам пришлось изрядно перетряхнуть свои серверные приложения…

Твердая почва науки, на которой всегда стоял физик Сеткин (сейчас на ней стояла кровать, на которой физик Сеткин лежал), уходила из-под ног. Потолок комнаты поплыл перед глазами, являя отсутствие измеримых величин.

Я зажмурился.

– Подожди, – сказал я сам себе. – А как же этика? Ведь если окружающие люди не существуют на самом деле, то их можно спокойно убивать? И никакой ответственности не будет тогда? Это же очень тонкая черта, за которую опасно переступать!

Вопросы этики всегда меня заземляли.

Я открыл глаза. Потолок остановился. Сжимающий спазмом обод вокруг головы немного ослаб.

– Солипсист как-то решил устроить вечеринку солипсистов. Но никто не пришел.

Шутка рассмешила меня до слез.

Я сел на кровати и поднял книгу.

– Нет уж, товарищ солипсизм, вашей идеологии место в сумасшедшем доме! – Я погрозил пальцем. – Сознание, конечно, определяет бытие. Но если бытие такое, каким я его наблюдаю, – с таксистами-стоматологами и кошмарами про Гаев Фоксов, – сознание у меня, надо признать, ни к черту. И в том, что я здесь, есть определенный порядок.

Будь моя воля, я бы правда вообразил мир получше. И старался бы сделать его реальностью. Но что-то подсказывало: как-то так в моей жизни и появились коучи, селф-хелп и недостижимые планки, которые привели меня сюда.

Положив книгу на подушку, я начал массировать голову кончиками пальцев. Боль еще ощущалась. Но именно она родила единственно верное понимание: я не знаю почти ничего, поэтому буду полагаться просто на то, что знаю. На простейшее и частное. На факты.

Например, на то, что бегать полезно для здоровья, а читать полезно для мозгов.

Потому что мне нужно как-то заполнить вакуум внутри.

Лишь бы из снов не проползли воспоминания об убийстве, совершенном мною.

Лишь бы не появилась удушающая мысль, что, какие бы у нас с Жанной ни были отношения, споры, конфликты, все можно было решить. Все решаемо! Кроме того, что Жанны больше нет.

Лишь бы не было стыдно за то, что сейчас не стыдно ни капельки.

Как не было ни капельки грустно в тот вечер, когда позвонил бездушный робот и металлическим голосом сказал, что мои родители погибли в автокатастрофе под Питером. Этого на самом деле не было. Это тоже плод фантазии. Родители-то живы, это я умер для них после своего греха. Но случись автокатастрофа взаправду, где гарантии, что я не повел бы себя как бесчувственная скотина?

«Своего греха». Спокойненько так называю это, оттопырив мизинчик. А вообще-то я жену убил! Варварски.

Наконец, я боялся, что в звенящей пустоте моего разума возникнет Алиса. Тоска по дочери свела бы меня с последнего оставшегося ума. Если и есть у мужчины самый-самый большой страх – это страх разочаровать свою дочь.

Я погладил книгу по черному переплету.

Уж пусть лучше меня наполняет философия. Ну не солипсизм, ладно. Он слишком мрачен. Возьму Гегеля. Говорят, нормальный мужик. Или Ницше! Рисовать начну. Бегать продолжу. Да мало ли всего интересного! Это должно помочь. Это работает.

По крайней мере, сегодня я не думал о вчерашней галлюцинации с висящим за окном Саймоном, который просил помощи с перемещениями во времени. Да и вообще не пускал мысли о двойниках в свою пустоту.

– Ты, Семен, молодец, – похвалил я себя.

На полу заметил листок бумаги с ладонь. Поднял.

Это была библиотечная карточка учета. Выпала из книги. «Солипсизм» в стенах Выгорайко пользовался популярностью: даты и подписи покрывали листок так плотно, как татуировки покрывают тело якудзы. Я гипнотизировал бумажку, будто на ней было что-то важное.

И оно там было.

Комната снова поплыла перед глазами. Сначала я не понял, почему по телу бегают мурашки и так сильно дрожат руки. Списал на тренировку.

И лишь потом до меня дошло то, от чего усы встали дыбом.

Последняя отметка в карточке была датирована прошлым месяцем.

Рядом с ней стояла моя подпись.

* * *

Из отражения на меня смотрело почти белое лицо. Точнее, лица: от центра зеркала расползались глубокие трещины, разделявшие его на шесть одинаковых, как каморы пистолетного барабана, осколков. Мешки под нижними веками, подернутые красной сеточкой глаза с липкими уголками, дрожащие приоткрытые губы. Я зачерпнул пригоршню ледяной воды из-под крана, отпил несколько глотков, а остатки плеснул на волосы. Струйки побежали по лицу и по обнаженному телу, кожу тут же покрыли мурашки.

Пять минут назад я вышел из горячего душа, укутанный в толстое махровое полотенце. Хоть меня и тревожили странные подписи на библиотечной бумажке, настроение было хорошим.

В спальне возле окна спиной ко мне стоял мужчина. По белой рубашке я принял его за врача, потом, оценив атлетичную фигуру, – за санитара. Еще на нем были темно-синие вельветовые брюки и такой же жилет. Слишком нарядная одежда для местных медиков.

Гость обернулся. Взгляд серо-стальных глаз прожег меня насквозь.

Я что-то пробубнил под нос – и убежал обратно в ванную. И вот сейчас, склонившись над умывальником, подставив голову холодной струе, до боли растирал лицо.

А за дверью меня караулил Сэм собственной персоной! Более живой, чем я мог ожидать.

Ах да, вот что я пробубнил ему: «Здрасьте». И он мне, кажется, тоже успел ответить: «Здрасьте». Довольный еще такой стоял, с ухмылкой. Труп-то его, если честно, так и не нашли…

Но если уж быть совсем откровенным, то трупа и не было – это же мое воображение создало гибель Сэма?

Лица в зеркале остались бледными, да еще пошли какими-то красными пятнами, видимо от холодной воды и растирания. Кое-как утершись, я продышался, натянул для солидности спортивные портки и вернулся в комнату в надежде, что наваждение исчезло.

Умывание не помогло: Сэмми бесцеремонно восседал на моей кровати. Закатанные по локоть рукава рубашки обнажали загорелые мощные руки, украшенные множеством браслетов из металла и кожи. Двойник лениво листал «Солипсизм», едва заметно шевеля губами, и то и дело взъерошивал густые черные волосы.

– Здрасьте. – А что я мог еще сказать?

Сэм едва заметно вздрогнул и перевел взгляд на меня, поправил черный галстук.

– Здравствуй, брат, – ответил он, одарив меня белоснежной улыбкой.

Я сложил руки на груди и, нахмурившись, исподлобья смотрел на визитера. Его физиономия выражала смесь радушия, самодовольства и уверенности. Хотелось стукнуть этого франта. И дело не в том, что он был проявлением болезни, пакостной галлюцинацией. Он являл мне улучшенную версию меня. Оказывается, стоило немного похудеть, поработать над зубами, волосами и кожей, стильно одеться – и я был бы даже симпатичным. От этой завистливой мысли ноздри мои раздувались, как паруса, а губы сжались до боли.

Он поднялся с кровати и сказал:

– Прости, что как снег на голову.

Ничего: не ты первый, не ты последний. Спасибо, что не левитируешь за окном.

– Мне искренне жаль, что знакомимся с тобой при таких обстоятельствах. – Сэм покрутил пальцем у виска и сочувственно нахмурился. Глаза его стали влажными.

– Вообще-то, мы знакомы, – выдавил я. – Шапочно.

Имел честь видеть вас, когда вы трахали мою жену.

– Значит, ты все-таки заметил меня тогда, у ларька с шаурмой на площади Павла Дурова? Я ведь наблюдал за тобой. Долгое время. Кто знает, наберись я смелости раньше с тобой поговорить, может, ты и не взял бы грех на душу. Прости меня, пожалуйста.

Он сделал пару шагов в мою сторону и раскинул руки, чтобы заключить в объятия. Но я отстранился.

– Вокруг одно большое ток-шоу, а мы в нем ведущие, – сказал Сэм. – Люди только и говорят о себе да о себе. Нам остается только поддакивать: «Ага-ага, точно». Говорить: «Ты все правильно сделал». Говорить: «Они все уроды, ты – молодец». А нас? Кто нас выслушает? Безразличие. Безразличие других есть игрушка дьявола. Через застрявшие в нас слова он искушает.

Двойник моргнул и запустил две мокрые дорожки по щекам.

Какой ты чувствительный мальчик, Сэмми.

– Тебе, наверное, так одиноко тут? – спросил он.

– Я заполняю пространство вокруг собственной жизнью. Кому одиночество, но как по мне – свобода.

– Вот это ты молодец! Ну молодец! – Сэм похлопал меня по плечу. Пошлепал, точнее, потому что плечо было голым и еще не высохло. – Рад, что ты с миром в душе принимаешь свое заточение здесь. Но в любом случае знай: теперь у тебя есть я!

– Вообще-то, именно потому, что у меня есть ты, меня в Выгорайко-то и определили.

– А вот это неправда. Неправда. Заточили тебя за убийство рабы Божьей Сеткиной. – Губы Сэма задрожали. – Эх, горе мне, горе. Эх, не уберег…

– Так, ну все! – прервал я этот плач Ярославны. – Кажется, я догадываюсь, как ты здесь оказался.

– Тут секрета нет. Я просто представился твоим адвокатом. И Игорь Евгеньевич…

– Какой еще Игорь Евгеньевич? – Моему мозгу от обилия информации становилось тесно в голове, и он пытался проломиться через виски ноющей болью.

– Заместитель главного врача тут. Неужели не знаешь? Сидит внизу, на вахте. Седоватый, в очках. Ну, с газетой.

За полторы недели я не то что не узнал имени врача, сторожащего кабинет Маргулис, но даже не увидел лица. Он сидел сутками напролет, закинув ноги на стол, и читал газету. Если бы заголовки статей не менялись каждый день, я подумал бы, что это памятник.

– В общем, Игорь Евгеньевич любезно проводил меня в твою палат… квартиру. Квартиру, вот.

– Я не об этом. Ты здесь потому, что я начинаю чувствовать вину за смерть Жанны. Но принять не могу. Поэтому мое сознание явило тебя. Ты как бы эгрегор моего чувства вины!

Двойник погладил меня по голове.

– А ты совсем блаженный, да? – пробормотал он.

Двойник был навязчив, как цыганка: говорил быстро, пристально смотрел в глаза, прикасался. Это работало: от поглаживания по голове мой гнев вдруг как-то поутих.

– Зачем ты пришел? – спросил я.

А поговорю с ним! Возможно, он прав: с кем мне еще поговорить, как не с собой? Но сегодня же попрошу Маргулис удвоить дозу. А то в следующий раз вместо доппельгангера придет чупакабра, и я вообще рехнусь. Бывает некуда поехать в отпуск, но куда поехать крышей – всегда найдется, какие бы там белочки в голове ни бегали.

Он снова сел на кровать и жестом показал на местечко рядом.

– Присаживайся, Сэм, – сказал он.

– В смысле – «Сэм»?! – воскликнул я. – Почему ты меня так называешь?

– Эм-м-м… Разве ты себя не так называешь?

– Нет! Я Семен!

– Подожди, я читал твои дневники. Ты писал, что Semen – это «сперма» по-английски. И тебя как-то засмеяли британские коллеги по квантовым вычислениям. С тех пор ты подписываешься Sam и в мирской жизни тоже так себя величаешь. Верно?

– Откуда у тебя мои дневники… так! Ты тогда кто?

– Прости, пожалуйста, где моя вежливость. – Двойник протянул мне руку. – Я отец Восьмой. В миру Аркадий. Твой брат.

Руку ему я пожимать не стал. Общаться с глюками еще туда-сюда, но ручкаться – уже клиника.

– Отец? Брат? Восьмой Аркадий, ты меня запутал!

– Да брат я, – сказал он. – Просто брат.

– Брат во Христе или что? – съерничал я.

– Вовсе нет! Обычный, биологический. Близнец, родной, однояйцевый.

– Родной однояйцевый близнец, – повторил я. – Как Зита и Гита?

– Пожалуй. Да ты присаживайся, расскажу все по порядку. Я понимаю, что это все неожиданно. Вряд ли тебе доводилось сталкиваться с собственным близнецом.

Он рассмеялся, а мне захотелось огреть его «Солипсизмом».

Я присел рядом на краешек кровати.

– Родители отказались от меня сразу после рождения, – посерьезнел глюк. – Я вырос в детдоме, никто меня не усыновил. Лишь после совершеннолетия я узнал, что у меня есть брат-близнец. В метриках ЗАГСа увидел.

Меня будто молнией ударило. Сознание выскребло из моей головы одну из самых неприятных мыслей и бросило в лицо. О том, что был усыновлен, я сам узнал недавно, уже после смерти родителей, когда решал вопросы с наследством.

– Я не вру, – продолжил глюк. Он протянул мне два паспорта. Старых, бумажных. Я открыл первый. Рожица двадцатилетнего меня смотрела из него устало и грустно. Это был мой паспорт с точностью до цифры. Второй документ совпадал с первым только фотографией и датой рождения. – Там, где я сейчас обитаю, эти бумажки под запретом. Но специально для тебя я отыскал.

– Аркадий Александрович Налл, – прочел я имя на первой странице. – Двухтысячного года рождения. Прикольная фамилия.

– Это отсутствие фамилии. Null – так в базе данных было.

– Так, значит, ты Аркадий.

– Это мое мирское имя. Называй меня Восьмой, пожалуйста.

– Договорились. А ты меня называй Семен тогда.

Я извлек из-под кровати Dr. Koffer. В нем лежал мой паспорт. И так я сидел с тремя книжечками в руках, смотрел на них, а весь мир медленно кружился вокруг меня, распадаясь. Как никогда прежде я ощущал себя лишь облаком из частиц, на огромной скорости мчащимся сквозь вселенную на огромном геоиде.

– История моя до боли неинтересна, – завел Восьмой. – Тем печальнее, что ужасные события, постигшие меня в твоем городе, стали самыми яркими в моей жизни.

Я сконцентрировался в попытке заставить двойника заткнуться: почему-то мне показалось, что происходящим можно управлять силой воли, как в осознанном сновидении. Вид у меня, должно быть, был глуповатый: я пялился на визитера, выпучив глаза, затаив от натуги дыхание, чувствуя, как на лбу выскочила и пульсирует жилка.

И двойник замолчал. Перелистал «Солипсизм» и громко захлопнул. Я вздрогнул и потерял фокус. Пробормотав: «Ух, забористая штука!» – доппельгангер аккуратно положил книгу на подушку, и из него вновь полилось:

– Никто не просил, но я расскажу. Развлеку, ведь твой досуг в этой обители кутежа и оптимизма вряд ли можно назвать наполненным смысла… – Глюк осклабился. – Не против?

Выслушивать галлюцинацию, которая бает невыдуманные истории, о которых нельзя молчать?

– Ты голос в моей голове, – пожал плечами я. – Не то чтобы желанный. Но выслушать тебя в надежде на терапевтический эффект, мне кажется, будет проще, чем препятствовать. Так что валяй, что уж.

– Ой, – махнул рукой Восьмой, – все мы голоса друг у друга в голове. Каждая мысль – вырванная из контекста в определенный момент твоей жизни чья-то фраза, которую ты прокручиваешь и воспроизводишь по поводу и без. Каждый из нас есть просто какофония чужих голосов.

Двойник взгромоздился на кровать с ногами, сев по-турецки, и продолжил:

– Если честно, тебя я никогда и не искал. И даже не хотел найти. Что я действительно искал – чем заткнуть огромную дыру внутри. Сначала это были всевозможные религиозные течения. Потом – алкоголь. Потом – все вместе. Именно эта комбинация дала мне наполненность на долгие годы. Очень долгие. На последние лет пятнадцать.

– Ты все это время жил в Твери? Мы же там родились?

Может, в родном городе у меня остался какой-то незакрытый гештальт? Вряд ли: приемные родители увезли меня сюда почти сразу. Мне года два было. Но мало ли…

– Нет. Из Твери я уехал, как только меня выпустили из интерната. Был очередной, один из многих, переходный период в жизни страны. Мечи давно перековали на орала, орала перековывали на роботов. На социальную нагрузку в виде сирот денег не хватило: казенная квартира и пособие исчезли в недрах бюрократических аппаратов, чьи шестерни будут помощнее, чем у иного коленвала.

– А где же ты жил? Неужели тут?

– Я скитался по всей России. Вообще-то, в цифровом мире сложно быть бродягой. Но я сдюжил. Спасибо монастырям, приютам, общественным инициативам и сердобольным горожанам. Ни разу в жизни я не работал, но всегда был навеселе и бил челом перед богами – каждый раз перед разными. Для бомжа я был слишком авантюрен и амбициозен, для работы – себялюбив и ленив отчасти. Посему и любил религию. Она привлекла меня тем, что везде кормят, поят и, главное, слушают. Я так сросся с паломничеством, что в какой-то момент всерьез начал искать Бога. И занимался этим полжизни. Лишь недавно узнал, что Бог – внутри меня.

– Внутри меня…

– Что?

– Ну типа ты же внутри меня? А внутри тебя – Бог. По принципу транзитивности Бог внутри меня тоже.

– Во ты умный… Может, поэтому я тебя никогда не искал? – Двойник рассмеялся. – Шучу. Шучу! В детдоме привили важную мысль, что семьи нет, а свой своему – поневоле брат. Аз есмь один во вселенной! И в этом есть что-то подобное Богу – быть одиноким. И потом… Ну что я тебе сказал бы при встрече?

– Ты бы сказал: «Здравствуй, брат, у меня есть история, которую никто не просил рассказывать, но я все равно расскажу», не?

– Ох ты языкастый! Ставлю, что тебя дюже лупили сверстники. – Двойник хлопнул по колену. – Не стесняйся, меня тоже лупили все кому не лень…

– Так и почему ты вдруг решил меня найти, раз не собирался? – Мне стало искренне интересно: если разобраться с причиной, почему тульпы появляются, и проработать это с Маргулис, они исчезнут?

– Дьявол приказал мне. Заставил меня. Соблазнил.

– Даже так?

– Он поджидает нас везде, ловит момент. Я был в твоем городе проездом – на тот момент я не подозревал, что ты здесь живешь. Просто ехал на фестиваль мормонов в Липецк. Там в местной общине можно предаться свальному греху, а еще планировалось разговление после поста.

– Ты омерзителен.

– Весь мир омерзителен, брат. Только секс, выпивка и деньги имеют хоть какое-то значение. Денег, кстати, у меня никогда не водилось. Мирское, ничтожное… И вот конец июля. Полдень. Жара. Проклятый робот-водонос никак не реагирует на увещевания. И тогда – мне стыдно за это до сих пор – я что есть силы пинаю несчастную железку. Очень сильно ушибаю мизинчик. Бездуховный робот выстреливает в лицо полторашкой. Падаю на силовую линию маглева, и – тьма. Иногда мне кажется, что в тот момент я умер и нынешнее мне чудится.

Интересно, а что, если я умер? И сейчас нахожусь в чистилище или лимбе. Или в медикаментозной коме. Если принять эту идею, когда все могло произойти? Может, я погиб во время телепортации?

– Я очнулся в зоне ожидания. Рядом со мною был молодой парень. Худенький, светловолосый, а нос – впору открывать консервные банки. Голова забинтована, на лице пластырь, прихрамывает, рука одна плохо слушается – видать, досталось ему недавно. Мы с ним посидели. Выпили немного… И потом он пригласил меня пожить на даче. В области. Именно этот парень и поведал мне, что в городе живет мой брат Сэм. То есть ты.

– Я не Сэм, я Семен.

– Извини.

– Ну и что дальше? Он предложил меня найти?

– Он предложил тебя обворовать.

Рок-звездный образ жизни двойника и воровство удивительно слабо сочетались с религиозностью и поисками Бога. И это вызывало отторжение.

– А как же «не воруй»?

– Пойми, сейчас я искренне каюсь. Но тогда это казалось неплохой идеей. Я ненавидел тебя всем сердцем!

– За что? За то, что меня усыновили, а тебя – нет? Ты меня даже не видел ни разу!

– Те обиды я оставил еще в детдоме. На самом деле, я не знаю, почему так возненавидел тебя. Но ведь парень был Дьяволом. А Дьявол сеет зерна ненависти в самую благодатную почву – в черную пустоту души. Я так долго скитался без цели, что нечистый подобрался ко мне вплотную и дал ложную. И я ухватился за нее истово. Ненависть стала смыслом, а целью – твои богатства и статус. Тем более что Дьявол дал план конкретных действий…

– А конкретика привлекательна для слабых духом. А что, я правда так богат?

– Да! Сказочно, как дракон. Ты многое нажил коварством.

– М-да. Обманул тебя твой Дьявол.

– Он показывал бумаги, документы. Дал дневники, подделал твой паспорт. Я должен был притвориться тобой и забрать все твое, оставить нищим и разбитым. Попортить репутацию. Все данные для твоего уничтожения мы собрали. Обычно у нечисти припасены несметные богатства для покупки душ. Но не у моего Дьявола: тот сам задолжал микрофинансовой организации крупную сумму, взятую на какой-то личный проект. За гостеприимство я покрыл бы добычей его долг. И в назначенное время за нами заехали двое страшных людей с глазами пираний и искривленными жизнью ртами. Мы отправились в Банк.

– Тут вы и обломались бы: в Банке все доступы по генотипу и фенотипу. Продвинутые инструменты!

– У нас одинаковые отпечатки пальцев, одинаковое строение черепа и голос. А ДНК различается на погрешность, незначительную для срабатывания банковских систем фрод-мониторинга. Мой компаньон все просчитал.

Я заслушался историей, вовлекся в беседу и на секунду поверил, что все это не плод моего воображения. Но фактологическая ошибка Восьмого помогла мне очнуться и вспомнить, что сейчас я просто галлюцинирую, – у однояйцевых близнецов за счет независимых мутаций ДНК генотип расходился после рождения. Даже рисунок отпечатков пальцев различался деталями. И мы – я, Сэм, Саймон, Восьмой – тоже различались деталями. Прическами, телосложением, манерой речи. Достаточно, чтобы не принимать друг друга за отражение в зеркале. Но для стороннего наблюдателя мы были похожи, как кварки в тетракварке.

– Но Бог заговорил со мной! – воскликнул Восьмой. Он вскочил с кровати и начал расхаживать по комнате. – В последний момент, у банкоматов, я отказался участвовать. Как меня ни увещевал Дьявол, я устоял. Не стал переводить твои деньги на счета тем людям. Потому что грабить тебя было ни по совести, ни по закону Божьему. Я был одержим тобой, изучал дневники. Уж что-что, а читать письмена я умею! И понял, что ты не злодей, а я – не длань карающая.

– А может, ты эгрегор моей самооценки? Вон красивый какой? – предположил я.

– Началась перепалка. К нам направился наряд полиции, и два наших спутника тут же испарились. А мы с Дьяволом вернулись на дачу несолоно хлебавши. Он молчал. Но когда я уснул – проснулся в подвале на цепи, как собака.

– Какой ужас!

– Дьявол сказал, что люди с глазами пираний изувечили его отца. Из-за меня. И за это Дьявол подверг меня тяжелым пыткам.

Двойник остановился и резким движением задрал жилет, рубашку и майку, явив мне накачанный живот, похожий на поверхность Луны – всю кожу покрывали уродливые рубцы. Красные пятна разных размеров, явно от ожогов, были пересечены огромными шрамами, уходившими под рубашку и под брючный ремень – на грудь и на бедра.

Ком подкатил к горлу, мой желудок отозвался рокотом. Я приложил ладонь ко рту, потому что тошнило неимоверно.

– Это продолжалось семь дней. Каждый час он приходил и мучил меня, а когда я терял сознание, то приводил в чувства нашатырем – и мучил снова. Мне это пошло на пользу. Звучит странно, но я благодарен за этот опыт. Это было Искупление. Я многое понял за это время и смирился. Изменился. Изменился и Дьявол – он проявил свой лик. Знаешь, как выглядит Дьявол?

– Откуда я могу…

– А я скажу! У него… нет гнева во взгляде. Как бы тебе объяснить… Когда он прикладывал к моей груди раскаленный металл, в глазах его читалось спокойствие и умиротворение. Оттого было так страшно, как никогда в жизни!

Он плюхнулся на кровать и замолчал.

– Но как ты выбрался оттуда? – спросил я тихо.

– Кроме озарения истины и испытаний, милостивый Господь послал мне Ангела. В один из дней в подвал спустилась девушка. Высокая, со светлыми волосами. Она освободила меня. Красивее нее я не видел прелестниц, хотя у меня были сотни женщин.

– Я запутался в твоих эсхатологических метафорах, – нахмурился я. – Что за девушка? Что за Ангел?

– Не знаю, – пожал плечами Восьмой. – И в этом больше смысла, чем кажется. Подумай на досуге.

Его лицо стало таким расслабленным, будто он проснулся воскресным днем от лучиков солнца. Он продолжил:

– Ангел увезла меня к себе домой. Это была белая квартира. Когда ее заливало солнце, она была похожа на небесную канцелярию, а из окна я видел райский сад.

– Хватит! – воскликнул я. – Как же много религиозной чуши!

– И Ангел ввела меня в опочивальню. И я возлег с ней. И получил блаженство. А наутро… я сбежал скитаться.

– Опять?

– Да.

– Но зачем? – Я потер переносицу в попытке построить в голове домик из карт смысла, но он то и дело рассыпался.

– Она сказала, что хочет отношений. Но отношения – это про другое. В них нужно входить со зрелой психикой и закрытыми потребностями, а еще иметь излишки ресурса, чтобы питать партнера. У меня этого не было. А закрывать бреши за счет совместного бытия – путь в никуда.

– Это из какого-то учения? – оторопел я.

– Это мне так психолог сказал.

Мне захотелось кричать.

– Кроме того, – спокойно продолжил Восьмой, – после пережитого стресса я алкал обрести почву под ногами. Вернуться в зону комфорта, а для меня это бродяжничество и жизнь повесы.

– Это тоже психолог сказал?

– Нет, это из Матфея: «Кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее, а кто потеряет душу свою ради Меня, тот обретет ее». А та девушка, понимаешь, она быстро стала моей душой. Поэтому я решил ее потерять.

– Прости меня! – Слова вылетели на автомате. Но услышанное произвело на меня такое впечатление, что я мгновенно стал Сэмом: мои корысть и дурной нрав приносят одни беды. И если раньше это было увольнение бывших товарищей, то сейчас передо мною стоял человек – ну не человек, ладно, глюк, но такой живой! – с изувеченным телом и, что хуже, изувеченным разумом.

– Прости и ты меня, Семен. Сегодня я здесь за твоим прощением. И сам прощаю тебя за то, что твоя жизнь так изменила мою. Я стал персонажем-функцией в твоей биографии. Рожденным, чтобы выполнить неведомую миссию для тебя и умереть. – Восьмой хрипло рассмеялся. – Последние месяцы я побыл наедине со своими мыслями и осознал: да будет так! Хочу познать тебя, подружиться и заботиться. Благодетель – это та начинка, которую я искал всю свою жизнь. Теперь я буду приходить сюда каждый день…

– Не надо, Аркаша! – взмолился я.

– Надо. Тебе это надо, Семен. И мне, наверное, тоже. Я больше недостоин быть в одиночестве, а ты единственный, кто у меня есть. Ты да мои соратники из шифропанков.

– Шифропанков выходного дня? – Брови поползли наверх. Ох и забористым оказался глюк! Что ни слово – то бред. Если стенографировать наш диалог, получился бы образцовый пример шизофазии для психиатрической методички.

– Их самых.

– Ага! – подловил я. – Их же всех пересажали! Этих террористов, которые ломали системы искусственного интеллекта!

– Верно. Но мы – «Шифропанки выходного дня 2.0». Возрожденные. Мы больше не выступаем против суперинтеллекта. Мы выше этого. ИИ есть культ карго, придуманный человеком. Современная форма язычества. Природа – вот настоящий суперинтеллект. От нее есть пошел я, ты, вселенная. Поэтому мы познаем истинного Бога через познание природы. – Восьмой извлек из внутреннего кармана жилета маленькую книжечку. – Дать брошюрку?

– Н-нет, спасибо.

– Ну я тут оставлю. – Близнец аккуратно приземлил ее рядом с «Солипсизмом».

– Это в общине тебя назвали Восьмым? – спросил я.

– Да. Настоятель шифропанков сам нашел меня и пригласил вступить. Он сказал, что раньше я уже жил в их коммуне, занимался важным делом. Но потом меня забрали санитары, как тебя. Так вот, тот я, что жил с ними, носил имя Седьмой. А я – стало быть вернувшийся я, типа реинкарнации, – отныне буду Восьмым.

Я поморщился.

– Не бери в голову, я сам ничего не понял, – сказал близнец. – Никогда раньше я не был ни в вашем городе, ни тем более в местной ячейке коммуны. Скорее всего, настоятель обернул все это в какую-то метафору, понятную только ему. Знаешь, иногда эти религиозные люди говорят неясно и велеречиво.

– Я заметил.

– Да, чудаковатые. Да! Но они приняли меня! Я живу в Инкубаторе Шифропанков. Это почти как интернат. Община дала мне первую работу. В лаборатории. Если вдруг когда-то выберешься в город – заходи. Кроме меня, там никого не бывает, так что хоть живи в ней.

– Лаборатория?

– Да, в заброшенном трамвайном депо в центре города. Но я редко туда наведываюсь. Ну как редко… Как на исповеди, я пока ни разу там не был. Там жутковато и скучно. Чипы эти, которые в голову вставляются, повсюду… Предшественник делал для шифропанков что-то вроде инструмента погружения в нейрореальность для их эскапистских практик, чтобы глубже затягивать адептов. Он был очень умным, этот Седьмой. Мой отсек в Инкубаторе завален его записями. Я читаю-читаю их – да и засыпаю.

Повисло молчание. Я силился переварить всю информацию, которую поведал Восьмой. И запутывался. Нужно будет выписать все по памяти, когда меня отпустит. Но когда же меня отпустит наконец?

– Мне кажется, тебе не нужно мое прощение, – сказал я. – И тебе не нужно было прощать меня. В конце концов, мы параллельные прямые и, в сущности, не виноваты друг перед другом. Это все обстоятельства, судьба. Тебе просто нужно было рассказать историю. Но зачем? Давай так: я подумаю над этим, а сейчас ты просто уйдешь? Пожалуйста.

Близнец поднялся и направился в прихожую. Там он снял с вешалки серебристую теквировую курточку. Долго застегивался, потом долго обувал лакированные кожаные ботинки. Я с нетерпением ждал, когда он уйдет.

– Прощение все-таки важно, – сказал он уже на пороге. – Я простил Дьявола. Я не знаю, где он, что с ним. Не хочу перелистывать назад ту страницу. Но каждое воскресенье, когда я оказываюсь в Храме Природы, я ставлю за здравие этого парня. Он дал мне ценный урок. На вот. – Восьмой извлек из кармана курточки черную интегральную схему два на два сантиметра и протянул мне. – Мы, шифропанки, ставим не свечи, а микросхемы. Если будешь когда в Храме Природы, то поставь за Дьявола в Материнскую Плату на алтаре.

Схемка была увесистой для своего размера и покалывала пальцы пинами.

– А у тебя есть дети?

– Да. Дочка. Алиса.

– Так классно. У меня, получается, есть племянница. Не представляешь, что это значит для меня! Семья… Слово-то непривычное. А вдруг и твои родители примут меня как родного?!

Я захлопнул дверь перед носом Восьмого.

На интегральной «свече» была какая-то надпись. Очень мелкая, пришлось поднести к лицу, чтобы рассмотреть:

За здравие рабу Божьему Демиду Галкину

Нацепив на голое тело таксиситидрайвмастерку и тапочки, я выбежал из квартиры. Восьмого нигде не было. Я ринулся вниз, но двойник, как и подобает глюку, просто растворился.

На вахте возле кабинета Маргулис сидела газета с заголовком «На озере Новом стартовали работы».

– Проклятое озеро, – прошуршал человек из-за передовицы. – Господи, прости нас, грешных, мы не ведаем, что творим.

– Игорь Евгеньевич? – обратился я.

– Хм?

Офигеть! Его правда так зовут! Откуда я это знаю?

– Игорь Евгеньевич, кто-то сейчас выходил от меня?

– Я дремал, никого не видел. Возвращайтесь в палату, Сеткин!

Я выбежал на улицу.

Она была заполнена всеми, кроме Восьмого.

* * *

М-да.

Видок у меня был тот еще: расстегнутая курточка обнажала волосатую бледную грудь, волосы за пять минут пребывания на улице превратились в сосульки, а зубы лязгали от холода. Я сидел, схваченный ярко-красным мягким креслом в форме руки, из которого уродливыми корнями имбиря торчали мои пережатые трениками ноги, увенчанные тапочками с буквой V.

V – значит Выгорайко.

– А вы умеете переключаться между своими личностями? – спросила Лина и передала мне дымящуюся кружку.

Обжигающий чай разлился по внутренностям. Я шумно вдохнул аромат бергамота и почувствовал, как нос заложило. Выбираться на улицу сразу после душа было плохой идеей. Вот сейчас подхвачу менингит, и с головой станет еще хуже, чем есть.

– Нет, – вздохнул я. – Хотя мне кажется, что сегодня я на мгновение смог взять контроль над одним воображаемым товарищем. Но быстро потерял фокус.

Лина присела в соседнее кресло, тоже в форме кисти, закатала рукава бирюзовой рубашки и потянулась за пухлой записной книжкой, лежащей на массивном дубовом столе, заваленном работами по психиатрии.

– Когда вы последний раз сталкивались с другой личностью?

– Да пять минут назад от меня вышла!

Я как раз выглядывал Восьмого во дворе, когда Лина возникла ниоткуда и поинтересовалась, все ли у меня в порядке. Ничего не было в порядке, поэтому я сейчас и мыл усы в чае в святая святых психушки – в кабинете главврача.

– А сколько у вас всего… эм-м-м… «товарищей»?

Я потер переносицу и поморщился от тупой боли во лбу. Помещение, хоть и было просторным, давило на меня облицованными кирпичом стенами и развешанными тут и там репродукциями Шагала. Тяжелые старомодные шторы бордового цвета закрывали окна, погружая нас в полумрак – мерцающего и тусклого света потолочных ламп не хватало ни на что.

– Ну, во-первых, это я. Семен Сеткин. Затем Сэм. Скорее всего, эта личность основная, потому что окружающие знают именно ее. Даже Саймон – тип неприятный и пошлый, очевидно являющий все самое нехорошее во мне, – обозначал Сэма хостом. Сегодня еще был некий Восьмой. Раньше я его не видел. Он совсем странный. Ну то есть я, наверное, тоже странный. И все тут странные. Но этот… Просто чудак! Он еще упоминал какого-то Седьмого. Я с ним не знаком, но засчитаем. Вот сколько выходит! – Я показал растопыренную пятерню.

Маргулис усиленно чирикала что-то в своей книжке.

– Седьмой – это, наверное, Самаэль, – задумчиво пробормотала Лина и посмотрела мне в глаза. – Что насчет Самаэля?

– Самаэля?

– Да. Ваше альтер эго.

Что-то щелкнуло и отлетело. В руке Маргулис была теперь половинка ручки.

– Первый раз о нем слышу.

Мы погрузились в молчание. Лина нервно скребла ногтями по джинсам. Я шмыгал носом.

Маргулис игриво поправила каре, встала и подошла ко мне. Присела на подлокотник кресла – подушечку торчащего большого пальца – и погладила меня по щеке. Сухие теплые прикосновения. Лучики морщинок играли на ее лице – или, может, это был нервный тик, – а я растекся, ничего не понимал, но губы мои растянулись в улыбке, и я заурчал, будто кот, которому чешут за ухом.

– Куда делся маслянистый блеск твоих глаз? – ласково и как-то грустно спросила Лина. – Куда делись твои длинные кудри? – Она провела ногтем от моего лба к затылку, взъерошив влажные волосы. Ее запястье пахло розами.

– Извините, я не понимаю…

– Где твой гнев?! – воскликнула главврач и схватила меня за подбородок. – Где? Где все, за что я тебя полюбила? Ты же был безумцем! Дикарем! Настоящим!

Пальцы впились мне в щеки. Ну и силища у нее! Того и гляди вырвет мне челюсть!

– Фто фы фепе поффоляете? – возмутился я.

Она отпихнула меня, спрыгнула с красного пальца – и тут же очутилась возле окна.

– Неужели тот случай с Филиппом так тебя надломил, mon cher? – Тихо сказала она самой себе, уставившись в штору. – Но у нас же была просто интрижка. С тобой… Я не думала, что все так получится. Но ты теперь не тот… Совсем не тот.

– Я буду жаловаться, – сказал я, стараясь звучать уверенно. У меня тряслись поджилки. Она совсем сумасшедшая! Кто же знал, что у них тут самоуправление – такие-то альфа-психи в руководстве.

Маргулис ринулась ко мне. Я от неожиданности вжался в кресло.

– Но почему я тебя по-прежнему так жажду, Самаэль? – Лину трясло, ее кисти скрючились, она оскалилась и перешла на крик: – Ответь мне!

Моя голова отшатнулась от быстрой пощечины, чай пролился на брюки.

– Помогите! – вскричал я.

Дверь открылась. В проеме показалась седая голова и очки.

– Игорь, как вас там… Евгеньевич! Помогите! – взмолился я и подался было из кресла, но оно прямо засосало меня.

Звук разбившейся о стену кружки.

– Пошел вон, Геккатов!

Голова с очками скрылась за захлопнувшейся дверью.

Лина насела на меня, вжав в кресло, схватила за голову и притиснула свои губы к моим.

Она покрывала шею быстрыми поцелуями, покусывая. «Ну давай же, Самаэль, просыпайся, mon cher», – бормотала мне в ухо.

Лина рванула на себе рубашку, по полу застучали пуговицы. Схватив меня за волосы, она уткнула мое лицо в запечатанную в белое кружево грудь. Металлический регулятор на лямке бюстгальтера скользнул по щеке, оцарапав. Лина яростно елозила на мне, как стриптизерша, надавливала коленом в мой безжизненный пах. Я морщился и пытался выплюнуть ее светлые волосы, забившиеся в рот.

– Хватит притворяться, что ты чужой, – бубнила, задыхаясь, Лина. – Что меня – нас – нет. Твой фарс не нужен. Нужно иное. Иное…

Ее рука скользнула под пояс треников и схватила меня за иное. Я взвизгнул, судорожно дернулся всем телом – и врачиха свалилась с меня, я – с кресла, а кресло просто перевернулось. Поскользнувшись на лужице чая и потеряв тапку, я кое-как поднялся и рванул из кабинета, как Усэйн Болт с низкого старта.

* * *

26 ноября, 14:40

– Друзья, всем привет! Как ваши дела?

Небольшой зал, облицованный кирпичом и увешанный картинами – до мурашек похожий на кабинет Маргулис, только раза в четыре больше, – потонул в аплодисментах и криках.

– Меня зовут Семен, и я ученый. Я занимаюсь квантовой физикой восемнадцать лет. Столько же лет был женат. Со всей ответственностью заявляю: женщины намного сложнее, чем квантовая физика.

За круглыми деревянными столиками сидела публика, подобную которой я уже видел во дворах. Те же походившие на неигровых персонажей дамы и господа. Только сейчас они были в вечерних платьях и костюмах, активно смеялись и размашисто хлопали после каждой моей фразы.

Столь щегольски одетые психи меня не удивляли. Я и сам был в неожиданно обнаруженном на стуле в моей комнате красивом пиджаке. Сшитый из темно-синего вельвета, он явно был от костюма-тройки Восьмого. Но галлюцинации не носят пиджаки. Так что это был или выданный по случаю казенный наряд от администрации, или что-то из сэмовского – то есть моего – личного гардероба, о чем я забыл. И вот я, как денди лондонский одет, стоял сейчас на небольшой сцене в пучке света, держа дрожащими руками Сэмов – то есть мой – дневник, последние страницы которого всю ночь исписывал панчлайнами.

– Наша кафедра уже давно работает над телепортацией и путешествиями во времени. Но ничто из этого не поможет мужчинам, которые ждут, когда их любимая накрасится.

Час назад меня забрала полиция с «Жегловыми». Я трясся на переднем сиденье, когда мы, миновав дома моего квартала, наткнулись на раскопки «Спецсоцстройрема». Из глубокой ямы бил кипяток. Двор от пара напоминал кальянную. Конвоир посигналил – фонтан горячей воды исчез. Ремонтники шустро накинули на яму какую-то решетку, и автозак переправился по ней.

Мы ехали прилично, но когда приехали, меня встретила неотличимая от моей пятиэтажка. Выгорайко оказалась намного больше, чем я представлял.

– Женщины похожи на электроны. Вы же знаете, что электроны ведут себя по-разному в зависимости от того, наблюдает за ними кто-то или нет? Но если наблюдатель симпатичный, то суперпозиция женщины стремится к миссионерской.

Наверное, мой квартал был кварталом для опасных преступников. А приехали мы в соседний квартал: тут жили пациенты, которым пока не довелось потыкать в живого человека ножом.

– Кстати, в физике это называется экспериментом с двумя щелями. Когда я рассказал жене про него, она решила, что я уламываю ее на тройничок.

Я говорил и говорил. Люди смеялись. Было круто.

О произошедшем в кабинете Маргулис я не думал. А что думать?! Это только в книгах ситуация всегда очевидна, потому что видишь ее сверху. Когда ее проживаешь изнутри, то сталкиваешься с противоречиями и слепыми пятнами. А сверху видит только Бог. Но вряд ли ему интересно.

– А кот Шрёдингера? Все же слышали про кота в коробке, который одновременно и живой, и мертвый? Это как в ПМС мы одновременно и «любимый, как мне с тобой повезло!» и «можешь моргать потише, мужлан?».

Так что я не знал, что делать. Не знал, нужно ли что-то делать. Даже не знал, что чувствовать! Что именно я должен чувствовать – догадывался, но на деле…

Вчера вечером я попросился у Евгеньевича на местный концерт самодеятельности, объявление о котором висело возле подъезда. И тот любезно разрешил выступить с монологом. Это был способ привнести чуть-чуть порядка в хаос моей вселенной.

– И я могу объяснить теорию струн, квантовую механику, статистическую физику и уравнение Максвелла. Но как объяснить жене, что девушка, которая написала мне ночью, – просто коллега? Лаборантка из Хабаровска. У нее утро, и она скинула отчет с кластера. Вообще, термины в физике похожи на эвфемизмы: «колебательное движение», «притяжение тел». «Возьми меня, мой очарованный кварк» – ну звучит же! Жена дочитала переписку до «вашего большого коллайдера» – и решила, что это точно не про меня. Обидно!

«Жжешь, Сеткин!» – донеслось с задних рядов.

Я узнал голос.

И пусть я не мог разглядеть выкрикнувшего – дальние столики стояли в полумраке, – но внешность гостя все равно не сказала бы многого: он был среднего роста, не худой, не полный, со светло-русыми волосами, аккуратно подстриженными в парикмахерской «Ромашка» по запросу: «Как обычно?».

Это был Слава Иванов. Капитан затонувшего программерского корабля и поклонник Билли Айлиш.

– Иногда, когда две частицы сталкиваются, между ними возникает квантовая запутанность. Они становятся настолько сильно связаны, что чувствуют состояния друг друга даже на разных концах Вселенной! Это не может объяснить классическая физика, но легко объяснит любой влюбленный. И я желаю вам найти человека, с которым вы станете немножечко entangled. – Я хитро подмигнул. – Если вы понимаете, о чем я. У меня все! Спасибо!

Свет надо мной погас, и включились лампы в зале. Как же я вспотел! Я поклонился – на пол закапал пот со лба. Я моргнул – и упали еще две тяжелые капли. Это уже были слезы. Последний панч напомнил мне о том, что нет больше в мире человека, с которым я был entangled.

Если жизнь – это стендап-концерт, то смерть – это кульминация последней шутки.

– Вы потрясающая публика! – срывающимся голосом воскликнул я, стараясь не разрыдаться.

Потрясающая публика устроила овации. Их рассмешил бы и палец. Иные из них смеялись просто так.

В носу щипало. Я был пуст.

Кое-как прицепив микрофон на стойку, я направился было за занавес. И тут заметил, как Иванов машет мне рукой с дальнего ряда. Он поманил меня и скрылся в коридоре.

Я отправился вслед за этим белым кроликом в сером свитере и джинсах.

* * *

Возле подъезда меня подкарауливали две метровые металлические гильзы. «Жегловы». От одного валил пар – неужели горит? Но нет, гарью не пахло. В воздухе витал аромат ванили. Я присмотрелся: в отверстии головы-полусферы «Жеглова» торчал… вапорайзер. Раз в пять секунд из полусферы доносился шум кулеров, робот «затягивался» – и из соседнего отверстия, как из кипящего чайника, с присвистом выпускался поток густого пара.

– Кайф, – генерировал робот.

– Ты хоть чувствуешь, что куришь? – поинтересовался я.

– У меня нет обонятельных. Сенсоры. – Робот отрисовал на мне лазерную сеточку. – Но я видел надпись на. Жидкость с баночкой. «Ядерная ваниль». Так что да. Я знаю. Что именно курю. Это. Оцениваю как. Удовольствие.

– Курить. Вредно. – Голос второго робоследователя шипел и хрипел, словно рация с помехами. – Не бережешь. Себя. Де́бил жестяной.

– Сам. Де́бил. Ты, – парировал «коллега». – Один раз живем.

– Как ты вообще вставил в себя вейп? – спросил я.

– Это не. Подлежит разглашению.

Товарища Вячеслава нигде не было.

– Да как же они все задолбали! – воскликнул я. – Чуть что – и не найти их нигде! Ну уж нет: я этого Иванова из-под земли достану! Уж он-то точно не глюк.

И я пошел обходить дом. «Жегловы» поехали за мной.

– Семен Александрович, – обратился «курильщик», когда подъехал к бордюру. – Обнаружено непреодолимое препятствие. Ассистируйте. Пожалуйста.

– У вас мобильность как у роботов-пылесосов, – чертыхнулся я. – Если я тебя подниму – у меня грыжа выскочит и геморрой вылезет. Не, мужики, давайте сами.

Роботы посудачили, оказываю ли я сопротивление тем, что не таскаю их через бордюры, и сошлись на том, что геморрой и грыжа являются уважительными причинами. Посетовали на состояние моего здоровья и дали рекомендации хорошего робохирурга и робопроктолога.

Потом «Жегловы» популяли по двору лазерами и поехали в обход по пешеходным дорожкам, коих тут было много – местные только и делали, что гуляли. Хотя сейчас улица пустовала: все были на концерте самодеятельности.

Иванова я нашел через два двора. Он сидел и курил кальян. В длинной стеганой парке с накинутым капюшоном Слава напоминал гусеницу. Гусеницу из «Алисы в Стране чудес»: Иванов сидел на шляпке высокого гриба – солнцезащитном козырьке над детской песочницей. И как только умудрился забраться на трехметровую высоту! А главное – зачем?

Лидер программистов по-турецки восседал на плетеной подушечке. Кальян – это была дорогая портативная модель, распечатывающая колбу, шахту, блюдце, ручку и мундштук из полимера по принципу 3D-принтера, – стоял на бортике песочницы внизу, и от него тянулся длиннющий шланг наверх.

На металлическом, почти плоском красном полотне с белыми пятнами был пришлепнут магнитный проектор, рисующий перед Ивановым световую клавиатуру. На голове у Славика были очки дополненной реальности, мигающие зеленым диодом. Программист барабанил пальцами по металлу, нажимая проецируемые клавиши, и смотрел в никуда – очевидно, на виртуальные мониторы, которые через очки видел только он.

– Знаешь, Славик, люди в мире разделяются на две категории: одни сидят на грибах, а другим хочется поболтать с бывшим коллегой. На грибе сидишь ты.

Таких и называют приятелями. Иванов был приятным. Не другом, нет – я видел его в НИИ полтора раза в месяц. Но с ним всегда было о чем поговорить. Внутренне я всегда радовался, когда встречал его. Это был умный паренек с чувством юмора, уважающий собственные мысли.

Славка касанием выключил очки – зеленый огонек погас, – достал из-за пазухи крупное красное яблоко и бросил мне.

– Здравствуй, Семен. – Иванов затянулся и выпустил густое облако пара. – Срочное дело было. Поэтому я и убежал. Извини, пожалуйста.

– О, ты первый, кто назвал меня Семеном!

– Это я методом исключения. Потому что на самом деле я не знаю, кто ты. – Иванов говорил монотонным тихим голосом. – Когда я услышал в новостях, что от нас сбежал пациент, то понял, что Самаэль наконец-то решился. На следующий день вышла новость, что Сеткин убил жену. И теперь его поместили в блок для преступников. Я ожидал увидеть тут вернувшегося Самаэля. Или Сэма. Но увидел тебя. И так как я не видел тебя прежде, то просто обозначил по умолчанию. Как в паспорте: Семен.

– Может, я Сэм?

– Нет. Конечно, я видел его последний раз давно. Год назад, если быть точным. Потом он занялся проектом «Отмычка-0000» в лаборатории суперкомпьютеров и квантовых вычислений. Учитывая рабочий стресс, можно было прогнозировать, что он окажется тут рано или поздно. Но за год он бы точно не скатился до такого.

– Эй! Какого – такого?

– До куртки «Таксиситидрайвмастера». Сэм говорил, что таксист – это не водитель. Водитель тот, кто возит тебя на твоей машине и двери открывает. У тебя другой взгляд. Как и у Сэма, у тебя бегают глаза. Но у того был цепкий, острый, по-хорошему голодный и любопытный взгляд. У тебя же он одновременно расслабленный и напряженный. Как будто ты справляешь нужду за гаражами и боишься, что кто-то застукает.

– Это было грубо.

– А твой стендап был сексистский. Но в глобальном смысле этот факт ничего не меняет, правда?

– А вот и меняет! Я – Сэм!

– Принял. Тогда ты знаешь, что такое «Отмычка-0000».

– Это секретная информация, – нашелся я, потому что первый раз слышал о проекте.

– Не знаешь, – усмехнулся Иванов. – Я так и думал. А ведь это алгоритм на квантовых вычислениях, который сможет взломать любую систему в мире и даже расшифровать блокчейн рублекоина.

– Да? Ты-то откуда знаешь? – удивился я. – На заборе такое не пишут.

– Я – Вячеслав Сергеевич Иванов. У нас в НИИ моих полных тезок тринадцать человек. Один из них – в отделе Сэма. Он давно уволился, а мне по ошибке приходят его письма на электронный ящик.

– Ну хорошо, хорошо, убедил. Я не Сэм. Тогда я – Самаэль!

Мне почему-то хотелось довести эту игру до конца. До финальной кат-сцены, так сказать.

– Нет. Самаэля я знаю лично. Его сюда определили за нарушение общественного порядка: бегал нагишом по общине шифропанков и обнимался с деревьями. В начале августа, если быть точным. С тех пор мы пересекались раз в неделю в книжном клубе. Он интересный. Но что у него вывих в голове – сто процентов. Тем не менее, с виду дикарь, личностью он был глубокой и несчастной. Это вызывало симпатию.

– Вообще-то, я тоже глубокий и несчастный! Ты же любишь логику? Вот тебе логика: ты сейчас говоришь, что перед тобой третья версия Сеткина!

– Да, именно это я и утверждаю. Кстати, Самаэль был слепым от рождения. Зрение ему заменял нейроюнит с эхолотом. А глаза так – как пришитые на плюшевые игрушки пуговицы. Ты же зрячий. Я ничего не придумываю. Что вижу, то и говорю. Не обижайся. И потом: ты же сам себя называешь Семеном. Ты так представился перед выступлением. Я буду обращаться как тебе комфортно, нет проблем. Так кто ты: Семен, Сэм или Самаэль?

Это был неожиданно сложный вопрос.

– Какая разница, – буркнул я, чавкая яблоком. – Зови меня психом. Мы тут все такие.

– Ну у меня, например, все в порядке с головой, – возразил Иванов.

– Ага, рассказывай.

– Тебе кажется, что тут психи. Но ты ставишь телегу впереди лошади. Психи в городе, за пределами Выгорайко – это точная информация.

– Выгорайко очень похожа на город…

– И тут телега впереди лошади: это город похож на Выгорайко.

– Однако ж ты тут, а не там.

– А что я там забыл? Я всю жизнь был не в себе, а тут хоть в голове прояснилось. Знаешь, что доставляло мне огромное удовольствие? Любоваться закатом с веранды на крыше НИИ. Валяться в гамаке с чашечкой кофе, грея пах ноутбуком. И смотреть, как полыхает оранжевым пожаром город внизу.

– Я тоже любил так делать! Закат прекрасен. Это же… нормально?

– Но летом закат в десять вечера.

– И что?

– А ты на работе!

– Пф-ф-ф.

– Я ходил на ретриты и воркшопы. Выстраивал ворк-лайф баланс. Ловил инсайты у психолога на приеме. Но для чего все это было? Чтобы лучше работать. Поэтому ничего не менялось. По-прежнему мои выходные были, как церковные, три раза в год максимум. А я из человека превратился в микросервис. Это нормальная жизнь? Нет. Если вырываться, то с корнем. Как я.

– А тут что, лучше? – воскликнул я. – Психушка! Что тут есть? Литературные клубы? Конкурсы самодеятельности?

Иванов развел руками.

– Вот и я о том же, Слав! Если ты такой весь проработанный, поймавший дзен – беги отсюда! Тут ничего нет!

– Вся прелесть именно в том, что тут ничего нет. Ничего и не нужно, Семен. Однажды ты до этого додумаешься – и не захочешь уходить. Просто поверь.

– Не, ну сейчас мне объективно нужна помощь с воображаемыми личностями. Но как только подлечу голову – только меня и видели. Уж лучше в тюрьму, но к нормальным людям!

– Ты отсюда никуда не денешься.

– Але! Тут все открыто.

– Тут все закрыто настолько, что даже Самаэль долго пытался вырваться отсюда. А у него нечеловеческий фанатизм. Я вообще думал, что он машина. Но потом он влюбился в Маргулис. И как-то… поостыл. Налепил рядом со зрительным аппаратом нейроюнит с «Регистрами отца Ермолая» – и играл целыми днями. И на свидания бегал в блок буйных. Я когда про побег узнал, не поверил сначала. Но факт есть факт – Самаэль исчез.

– Не думаю, что отсюда трудно сбежать, – задумчиво сказал я. – Тут ни забора, ни решеток, ни камер…

– Камеры есть. Они замурованы в стенах. На нас обкатывают всякие эксперименты. Здесь применяют слепые камеры без объектива – они генерируют вибрационные поля, анализируют все, что в них попадает, и на основе помех строят объемное изображение. Обмениваются данными, создают карту. Они очень продвинутые. Тот же Самаэль, хоть и слепой, а мог многое. А уж эти камеры… каждый вдох твой фиксируют.

– Ну у тебя и воображение, – засмеялся я.

– Я сам настраивал тут сервера. Сотни слепых камер. Ими управляет нейросеть, задеплоенная на хардвере в подвалах Выгорайко.

– Задеплоенная? Нейросеть? На хардвере?

– Ну развернутая.

– А еще понятнее?

– Начала функционировать.

– Нейросеть…

– Программа, имитирующая работу человеческой нейронной системы.

– А хардвер?

– Это оборудование.

– И целиком как будет?

– Программа, имитирующая работу нейронной системы человека, начала функционировать на оборудовании, – послушно продекламировал Слава.

– Ну вот! Разве сложно? Вечно вы, программисты, усложняете все.

К нам наконец-то добрались «Жегловы»: приехали по дорожке, просканировали нас с Ивановым лазерной сеткой и встали в паре метров от песочницы.

– Короче, ты нормальный. Но отсюда не сбежишь, – констатировал паренек. – А то, что на нас испытывают всякое, лишь доказывает, что мы тут более продвинутые, чем горожане. А ты говоришь – психи…

– Но продвинутость не есть разум, Слав.

– После Четвертой революции это одно и то же. Все ради технологий. Ради роботов. Помнишь, когда в городе наконец-то появились пандусы? Всякие подъемники, широкие двери в лифте?

Я вспомнил обледеневшее крыльцо-пандус у подъезда Галкина.

– Ну да: пару лет назад, – ответил я.

– Вот зачем их сделали?

– Вестимо зачем – для инвалидов.

– Для роботов-курьеров их сделали. Все-все для роботов. Они делают деньги, деньги делают новых роботов. В этом круговороте больше нет места людям.

Действительно, государственная программа инклюзивный среды магическим образом совпала с релизом доставщиков.

– Ну, может, ты и прав, – махнул я рукой. – Но я точно не нормальный. Нет никаких трех или больше Сеткиных. Это все мое больное воображение.

– Слушай, Семен. Я – нормальный. Я вижу третьего живого Сеткина перед собой. А раз я нормальный, то и ты, который видел тех же Сеткиных, тоже нормальный. Логично? Массовых галлюцинаций не бывает.

– Логично, – согласился я. – Но это если исходить из того, что ты нормальный. А ты сидишь на грибе посреди двора. Если же ты ненормальный, то и я ненормальный, по твоей же цепочке рассуждений.

Мозг Иванова был как моллюск, оплетающий стратосферу из различных данных цепкими щупальцами. Они отрывали байтики и утаскивали их внутрь воспаленного разума, в котором информация переваривалась в нечто последовательное, рациональное и практичное. Пожалуй, это и называлось инженерным мышлением. Поэтому Иванов спорить не стал, а просто согласно кивнул.

– И все же ты не сумасшедший, – сказал он. – Самаэль – да. Ты – нет. Все сумасшедшие – за забором.

– Здесь же нет заборов, Слав.

– То, что ты их не видишь, не значит, что их нет. Еще как есть. И за ними теперь Самаэль. И другие психи. Галкин, например. Бр-р-р. Вот у кого точно крыша поехала! Неделю назад видел его, в автобусе проезжал. Думал, что он сюда, а он – отсюда. Что он тут забыл?

– Это Демид меня навещал в прошлую среду. Но он вроде адекватный? Коллега твой, пусть и бывший. – Я потянул на себя шланг кальяна, и Иванов уступил мне ручку. Ароматный цитрусовый пар наполнил мои легкие.

– Ну может, конечно. Он ведь ко мне тоже раньше приходил. С ноября прошлого года, если не изменяет память. По первости чуть не каждую неделю. Настырный, наглый. Все расспрашивал про «Харона». И как они с «Марфой» интегрировались из-за бага. Очень уж его интересовал механизм: как в бионическую куклу можно залить данные о человеке.

– Вот урод! Это же прямо по больному! Сочувствую, Слав.

– Именно. Бестактность – первый признак безумца. Вот ты сразу это понял и посочувствовал. Значит, ты тактичный. Значит, вменяемый.

– Уж это точно: я бы о таком не стал спрашивать, зная твою травму.

– Вот-вот. А Демид прямо с ручкой и бумажкой приходил и все аккуратно записывал. В июле только перестал ходить. И больше не появлялся ни разу.

– Странно все это.

– Демид страшно обиделся на Сэма после увольнения. Буквально стал им одержим. Очень много ненависти. Вряд ли Галкин захотел бы навещать тебя тут, будь он уверен, что ты Сэм. Да и вообще, Демид, которого я знал, целыми днями смотрел снафф-видео и зависал на даче. В последний визит ко мне он вздрагивал от каждого шороха и был очень напуган. Вид у Галкина и правда был потрепанный – все лицо в бинтах. Он рассказал, что на днях его чуть не убил робот.

– Да он вообще панически их боится. Если честно, – прошептал я, покосившись на «Жегловых», – я их тоже побаиваюсь.

– А чего их бояться? – громко спросил Иванов. – Роботы – всего лишь роботы. У них даже нет инстинкта выживания. То есть… почему он вообще должен быть? Нет инстинкта размножения. Нет амбиций, жадности. А не это ли драйверы насилия? Вы очеловечиваете роботов и поэтому приписываете им свои пороки. Но машины чисты, как природа. Это не зеркало. Да, вы смотрите и видите свое отражение, но это не зеркало.

Мои губы еле шевелились, настолько замерзли на ветру. Я сжал руку и почувствовал покалывание на коже.

– Слушай, Слав, что-то холодно, – сказал я. – Слезай с гриба. Пойдем в тепло, кофе попьем?

– У меня много работы. А Интернет ловит только тут и на крышах. Но те закрыты…

– Ты же говорил, что познал дзен и больше не работаешь?

– Я помню все, что говорил. И этого я не говорил. Никогда не перестану работать. Однажды покинув этот поток, обратно уже не вернешься. Трудиться – в природе человека, равно как и праздно бездельничать. Этот конфликт неразрешим, но именно он толкает историю вперед. И если выпасть из осмысленной деятельности, как большинство, то лишишься собственной истории. Окажешься в лимбе, где тебя сожрет экзистенциальная прокрастинация. Я не хочу в лимб, Семен.

Иванов посмотрел мне в глаза и вздохнул. Как и всегда, вид у него был грустновато-устало-озабоченный, как у мужчины в магазине косметики, который держит сумку своей пассии и ждет, когда она уже купит очередную фигню для волос. Возможно, Иванов и выбрал пластиковую женщину, чтобы избежать таких ситуаций. Как бы то ни было, никакой дзен Славика не изменил, что бы он ни говорил: Иванов по-прежнему был винтиком корпоративной машины. Просто рабочее место его теперь было на шляпке гриба, вот и вся разница.

– Ну вот сам подумай, Слав: как вообще ни с того ни с сего могут появиться три почти одинаковых человека?

– Двое из вас физики-теоретики. – Иванов пожал плечами. – Наколдовали что-то. Все распадается рано или поздно. СССР – на республики, монолиты – на микросервисы, общество – на одиночек, сидящих в психушках. Вот и ты распался. Я ничему не удивлюсь. Квантовое клонирование вполне может такое сотворить, но у тебя в этом больше компетенций.

– Квантовое клонирование невозможно! Только если есть две одинаковых квантово запутанных макросистемы – только тогда, через их суперпозицию, может появиться третья.

– А что, если двое – обычные близнецы, а третий – квантовый клон, полученный суперпозицией? Имеет смысл эта идея?

– Нет! Что за чушь! Конечно не имеет. У меня же телепортатор. Те-ле-пор-та-тор! А не скатерть-самобранка!

– Ну нет так нет. Чего раскричался?

Слава нацепил очки. Зеленый включился. Разговор, очевидно, был окончен.

Я запустил огрызком в песочницу.

– Обнаружено правонарушение! – прожужжал «Жеглов». – Мусор в неположенном месте.

– И чего ты мне сделаешь, консервная банка? – спросил я с усмешкой.

На пузе робота открылся лючок, и оттуда вылез железный манипулятор – металлическая кисть, сжимающая пистолет Макарова.

Так вот как они курят вейп! У них есть руки!

– Ой, да ладно тебе! – воскликнул я.

Небольшая спица мелькнула из недр «Жеглова» и сняла предохранитель.

– Попытка к бегству. Сопротивление. Оскорбление полиции.

– Но я ничего такого не делал! Давай подниму чертов огрызок?

– Ни с. Места.

Мурашки пошли по телу. Я смотрел в дуло, не в силах отвести взгляд.

– Рассчитан приговор. Применяю огнестрельное оружие. Протокол семнадцать. Протокол семнадцать. Казнь. Приговор вступает в силу. Немедленно.

Макаров чуть поднялся с мерзким «чк-ж-ж-ж» и теперь был наведен прямо мне в голову. Робопалец лег на спусковой крючок. Время замерло.

– Пользователь root с паролем qwerty запрашивает сервер «Жеглов», – произнес Иванов.

Диодный ободок роботов поменял цвет с голубого на красный.

– Сто девяносто два, сто шестьдесят восемь, сто, сто четырнадцать, – отозвался «Жеглов» с макаровым.

– Сто девяносто два, сто шестьдесят восемь, сто, сто восемнадцать, – вторил другой.

– Cmd. Telnet. Сто девяносто два, сто шестьдесят восемь, сто, сто четырнадцать. Двоеточие. Двадцать три, – словно заклинание, бубнил Слава. Роботы зажужжали, Иванов продолжил: – Psql. Дефис-эйч. Сто девяносто два, сто шестьдесят восемь, сто, сто четырнадцать. Дефис-ю-большое. Root. Дефис-ди…

Слава простер руки, как какой-то колдун. И бормотал, бормотал, бормотал…

Я расслышал слова select, truncate и where, а также много раз root, ping и admin.

Внезапно «Жеглов» с пистолетом задымился. Изнутри вырвалось пламя.

– Telnet. Сто девяносто два, сто шестьдесят восемь, сто, сто восемнадцать…

Через минуту, когда первый робоследователь уже догорал, заполоняя двор густым черным дымом, вспыхнул и второй.

– Фуф, – выдохнул Иванов. – Эта железка тебя чуть не пристрелила. Удачи, Семен. Приходи на концерт на будущей неделе. А если вдруг выберешься отсюда – передавай привет Жигулину.

– Вряд ли мы когда пообщаемся, – только и смог вымолвить я. – Он ненавидит Сэма. А ненависть есть детерминированная функция: меня он тоже ненавидит.

– Не думаю, что Михаил Михайлович ненавидит Сэма, ведь благодаря ему он возглавил кое-что.

– Что именно?

– Если ты не знаешь, что именно, – то тебе и знать не надо. Все, мне некогда, хорошего дня!

Слава отодрал проектор от шляпки, поднял очки на лоб, спрыгнул с гриба – и убежал, оставив подушку и кальян.

Откуда ни возьмись выросли двое полицейских из моего конвоя, крепкий спецсоцстройремщик и Маргулис. Последнее время слишком много людей в моей жизни просто выскакивали как чертик из табакерки. Где они, где галлюцинации – поди разбери.

В глазах главврача читалась злость всего мира. Даже хуже – злость женщины, которую скинули на пол во время прелюдии. Она смотрела на меня так, что я чуть было не воспламенился, как Жегловы.

Я затянулся кальяном, аж щеки заболели и черные точки запульсировали перед взором.

– Пошел в автозак! – закричал ремонтник и схватил меня за воротник.

– Это залет, – констатировал один из полицейских, обращаясь к Маргулис и тыча пальцем бронеперчатки в два металлических огарка. – Давненько у вас проверок не было. Я думаю, пора тряхнуть ваш дурдом как следует. Доложу-ка Терентию Оганезовичу.

– Разберемся, – сквозь зубы процедила Элина Натановна.

* * *

27 ноября, 11:12

У меня все сливалось перед глазами. Я не понимал, где сон, где явь. Стены моей комнаты плыли и мерцали шахматной сеткой. Иногда мое внимание переключалось на что-то – шифропанковскую брошюрку на столе, разбросанные по полу книги по физике или грамоту за участие в самодеятельности, – и я надолго вонзал в это взгляд. Отдирать прилипший взгляд от предмета было физически невыносимо, до острой боли внутри черепа.

Депривация сна – ужасна.

Вот сейчас я смотрел в жирную черную точку: кофе в кружке, вид сверху.

Кофе в Выгорайко – будто кто землю размешал. И все же нет ощущения в руке приятнее, чем тяжесть чайника с горячей черной жижей. И приятнее запаха тоже нет на свете.

Глоток.

Я не спал всю ночь. И употребил бодрящего напитка до степени, когда горечь и кислота вызывают тошноту и кажется, что все бытие такое же горькое и кислое.

Глоток.

Ну и гадость.

Иванов оказался прав: тут был Интернет.

Вчера перед сном… Хотя какой, к адронному коллайдеру, сон! Просто в полночь я поднялся наверх. С пятого этажа на крышу вела вертикальная лестница из металлического уголка. На люке висел замок. Дужка замка была пропилена. Пропил залеплен кусочком гудрона. Аккуратно залеплен: не подергаешь – не заметишь. Но я подергал – и заметил.

В доме не было технического этажа. Протиснувшись через узкий лаз шахты, я попал на плоскую крышу. Ни проводов, ни антенн – лишь залитое черной резиной пространство с несколькими островками выходов из других подъездов.

На телефоне появился значок Интернета и связи. Безжизненным остался только виджет с геолокацией – видимо, GPS-навигацию глушили. Девайс тут же сошел с ума от уведомлений: вибрировал и вибрировал, пока я не осознал, что он полностью на беззвучном, а это трясутся мои руки. Пропущенные звонки – десятки. Многочисленные сообщения от коллег, родителей. Алисы… Я заставлял себя открыть и прочесть, пока перед глазами не поплыли черные пятна от того, что грудь сковало и я не мог дышать. И я не решился.

Поэтому я просто отыскал в Сети старенькую работу профессора Янниса Теребонькинса о квантовой запутанности между однояйцевыми близнецами. Статья не пользовалась авторитетом в кругах физиков, потому что грек на середине свалился в откровенную эзотерику, повествуя о мистических совпадениях в судьбе двойняшек. Но я отыскал и важную информацию.

Славик и тут оказался прав: его идея о квантовых и обычных близнецах имела смысл. Научный смысл! Более того, гипотеза заворожила меня, ведь она предлагала альтернативную версию нашествия Сеткиных на город. Альтернативную шизофрении, да-да.

Всю ночь я провел в исследованиях и расчетах. С утра забежал в библиотеку за книгами, в столовку за чайничком с кофе – и вновь утонул в формулах на пару часов.

Теоретически если кто-то из моих доппельгангеров реально приходился мне братом-близнецом, живым, настоящим, – а это могло быть, я ж детдомовский, поди знай, сколько Сеткиных там изначально выползло на свет, – то мой квантовый телепортатор вполне мог настрогать квантовых клонов! Часть спинов от меня, часть – от брата. Ведь клонирование было той же телепортацией, только без разрушения изначального объекта. А это было возможно при существовании квантово запутанной макросистемы с почти такой же информацией – настоящего близнеца.

Прорыв в науке! Открытие века!

Но сейчас не это было главным. Главное, что я – теоретически – был в своем уме. Убил Жанну – теоретически – не я. Под таким углом мое пребывание в Выгорайко выглядело лишь ошибкой системы.

Камень с души!

Близнецы, клоны, глюки… Все смешалось в голове, стены завертелись, и я чуть было не упал. В висках стрельнула боль. Я потрогал лоб – он был раскаленным!

Если те, о ком я знаю и кого видел, – квантовые клоны, то я в своем уме. А так как ДНК с места преступления моя, то Жанну убил кто-то из них. Саймон – отморозок, Самаэль – явно не в себе, Восьмой – нездорово зациклен. Клон может угрожать семье прямо сейчас! Нужно срочно бежать отсюда и спасать их!

Ком подкатил к горлу.

Но…

Если мои копии все же воображаемые, то убил Жанну я. И мне нельзя бежать! Я ж дурак! Такое выкинуть могу в беспамятстве!

От мысли, что я сбежал и с ножом, как в том сне, бросаюсь на Алису, по коже пополз холод. В комнате вдруг стало как-то тесно. Я помотал головой, чтобы спугнуть страшное наваждение.

Как ни крути, Сеткин не может доверять Сеткину ни при каких раскладах, даже если Сеткин – это сам Сеткин.

Умозрительный парадокс, которому, увы, нет места в науке.

Восьмой был бы отличным кандидатом на роль настоящего близнеца. Да он сам им назвался! Я посмотрел на пиджак, на брошюрку – и во мне затеплилась надежда.

Восьмой – ключ. Если он существует – то и все остальные существуют.

Я сорвал с батареи спортивный костюм и «Портянки». Пора на пробежку. И хоть мышцы болели от позавчерашней тренировки, но голова от мыслей и недосыпа болела больше. Надо развеяться.

И проверить еще одни слова Иванова.

* * *

19:01

– Сеткин! Сеткин, проснитесь! – раздался женский голос.

Кто-то аккуратно постукивал меня по плечу. Я оторвал голову от стола, принял вертикальное положение и разомкнул веки. Глаза застила белая пелена. Ослеп! Господи, ослеп!

Из груди вырвался хриплый стон, сердце пульнуло под ребрами болью, я схватился за лицо…

Фуф! Это просто карта города прилипла ко лбу, пока я на ней кемарил.

– Осторожнее, не мните, – ворчливо сказала библиотекарь. – Мы закрываемся, пора идти.

Настенные часы показывали семь вечера. Получается, я проспал в читальном зале три часа. Мысли внутри черепа ворочались, как грязные простыни в перегруженном барабане стиральной машинки. Шевелиться откровенно не хотелось. Память нуждалась в дефрагментации.

Вот, например, зачем мне эта карта?..

На улице было холодно. Уже стемнело, и гирлянда дворовых фонарей высвечивала движущуюся стену из падающего снежного пуха.

Карту домой мне не дали. Сказали, чтобы сначала вернул книги по физике и «Солипсизм».

А «Солипсизм» я где-то потерял. Ну и к черту его! Дрянная все-таки теория. Если Дьявол – продукт нашего разума, то мы сами виноваты в том, что он делает. А если мы продукт разума Дьявола, то что бы Дьявол ни делал – он не виноват, потому что это не имеет смысла ни для кого, кроме него.

Я уныло брел по дворам и ловил ртом снежинки. Напротив библиотеки ремонтники закопали место прорыва трубы и теперь шумели виброкатками. Через дом другая бригада закончила с установкой фонарного столба, и теперь рядом с ним стояла автовышка, а мужик в люльке возился с лампой. Еще через дом… Пока я дошел до реки, насчитал семь групп «Спецсоцстройрема». Они перекрыли желтыми лентами и спецтехникой все проходы между корпусами Выгорайко.

Дальше меня встретила сама река. Глубокая, с высоким и крутым берегом. Очень подходящая для самоубийства: мощное течение мгновенно перемололо бы об острые камни любого, окажись тот в воде.

Я хлопнул по лбу: вот зачем мне нужна была карта! Чтобы понять, где я нахожусь.

Эстакада за моим окном уходила на здоровенную дамбу ГЭС номер четыре на озере Новое. Электростанция плотинного типа, предназначенная для зарядки муниципальных дронов и маглевов, была устроена как унитаз: копила воду – и сливала ее через выпускные шлюзы, накручивая энергию. Из-за избытка воды и мощных глубинных течений в озере сброс нужно было вести постоянно.

Пришлось выкопать Корутинку. Начинаясь от шлюзов ГЭС, эта искусственная река проносила гигантский поток от Нового до Волги, радуя любителей рафтинга. На ее берегу стоял и мой дом, и десятки соседних домов квартала Выгорайко.

– Хм-м-м. Проверка требует проверки, – пробормотал я себе под нос.

Нужно было убедиться, что все, обнаруженное мною за сегодня, не было сном.

Через десять минут я стоял возле береговой опоры моста через Корутинку – отсюда он был как на ладони. Тротуара на нем не было – сплошное дорожное полотно с нескончаемым потоком автомобилей. Неподалеку виднелась моя пятиэтажка, ближайший к мосту корпус Выгорайко, а из-за нее проглядывал кусочек эстакады, ведущей на дамбу. Эстакада пустовала: сейчас был вечер субботы, да и мы находились на окраине города.

Нужно дождаться.

Я смотрел на светившийся на дисплее перчатки секундомер.

Да. Они появились быстро – и трех самокруток не скурил.

С моста среди прочих машин пронеслись с разницей меньше минуты: серый седан Chee Chuh с разбитой фарой, пустая ржавая Mazda без тонировки и салатовый «джип» с логотипом каршеринга.

Номера их я успел выучить наизусть еще днем.

* * *

Семен Александрович Сеткин 27 ноября 2038 г. в 19:45

(Без темы)

Кому: Вячеслав Сергеевич Иванов

Слава, привет!

Я провел сегодня некоторые изыскания и нашел очевидные подтверждения твоих догадок.

Мне срочно нужно узнать: как Самаэль выбрался отсюда?

Пожалуйста, ответь сразу, как прочтешь.

С уважением,

Сеткин

«Отправить».

Экран еле реагировал на мокрый от снега окоченевший палец: сраный компрессионный, влагонепроницаемый, терморегулирующий, потоотводящий, быстросохнущий, ветрозащитный, износостойкий, дышащий, ортопедический, антистатический, ультраэластичный, антимагнитный, антибактериальный, антискользящий, антиаллергенный, бесшовный спортивный костюм был неплох, но входящие в его комплект перчатки не поддерживали нажатия на сенсорный экран.

Сегодня в библиотеке я листал номер из подшивки «Версии» девяносто шестого года. В заметке говорилось о всезнающем инопланетном существе в подвалах Ватикана. Что оно втайне правит миром. Пожалуй, таким существом на самом деле был Славик. Вот Жанна всегда говорила, что мужчина должен стремиться к чему-то. Но Иванов, похоже, ни к чему уже не стремился, а выглядел вполне умиротворенным. Это ли не мудрость? И я не скажу, правил ли он миром из палаты Выгорайко, но знал о многом – факт! Даже о секретном проекте Сэма! И пусть пластмассовый мир победил, Иванов натягивал лучших его представительниц. А я находил все больше подтверждений словам этого удивительного инженера – и сам оживал внутри.

«На нас обкатывают всякие эксперименты». Это тоже оказалось правдой.

Я растер уши, прокашлялся и еще раз посмотрел на дорогу внизу.

Автомобили, заполняющие четыре полосы, хоть и различались марками, моделями и годами выпуска, были седанами всех возможных оттенков серого, похожими друг на друга, как мы с остальными Сеткиными. Запоминать номера было бесполезно: постоянно двигаясь, машины сливались в одну металлическую змею – глаза сломать можно. Но три из них, за которыми я наблюдал, немного выделялись. Их номерные знаки я выучил наизусть, потому что они мне сегодня уже встречались.

Эти машины, как и другие, проезжали мимо примерно раз в восемь минут. Иногда чуть задерживались, иногда перестраивались, но неизменно возвращались по встречной – и проезжали снова. Я нахмурил брови: все-все автомобили на шоссе, кроме Mazda, были затонированы в круг. И я мог Нильсом Бором поклясться, что в них никто не ехал!

Шоссе было гигантской бутафорией. На нем не было ни одного пешеходного перехода. Я специально проторчал возле единственного съезда полчаса, и за это время светофор на нем переключился лишь раз – когда к нему подъехала скорая. Только тогда – буквально на секунды – поток машин остановился, скорая свернула на пустую дорогу и уехала по ней.

Непрекращающиеся ремонтные работы, искусственная река и бумеранг шоссе – все это было клеткой. Клеткой километр на километр. Река и автомагистраль простирались и дальше, очевидно заточая и ту часть Выгорайко, в которой не было интенсивного наблюдения, – ту, где жил Славка.

Неужели отсутствие обычных решеток, стен и КПП и вправду давало терапевтическую иллюзию свободы, убаюкивающую местных? Кивнув сам себе, кончиком носа я нажал «Получить новые письма». Ответа от Иванова не появилось, и я, не в силах терпеть голодную вибрацию в желудке и насквозь пробивший теквир холод, полез с крыши домой.

Назад: Глава 5. Настоящих буйных мало

Дальше: Глава 7. Дурак и молния