Глава 5. Настоящих буйных мало
– То есть отпечатки твои?
– Да.
– И на орудии тоже?
– Его не нашли.
– И на камерах видно, как ты из квартиры выбегаешь в крови?
– Не на камерах. На камере. У нас в доме единственная рабочая камера. В моем подъезде на первом этаже. Но да, она зафиксировала все.
Он барабанил по столу и о чем-то крепко думал. От уголка его рта по щеке тянулся уродливый заросший шрам, который я видел впервые.
– ДНК в квартире моя повсюду. – Я потер синяки на предплечьях. – Следы борьбы вот. Сосед меня видел. Да там и половины улик хватит, чтобы «Жеглов» отработал.
– Но ты же этого не делал. – Он внимательно посмотрел мне в глаза. – Верно?
Я отвел взгляд.
– Ну улики ладно. Неужели у тебя нет алиби, Семен? Вот когда это произошло?
– В отделении сказали, что все случилось в начале седьмого.
– Во-о-от. Ты в это время где был?
– К тебе ехал.
– Ну и все, блин! Найти запись из такси – и ты оправдан!
У Галкина была эта раздражающая профдеформация всех инженеров: подходить к реальной жизни как к набору команд, где на любую проблему всегда найдется логичное решение. Где все можно раскрутить на части и собрать обратно. Когда требовалось просто сочувствие или моральная поддержка, инженеры начинали предлагать решения и раздавать непрошеные советы, столь же рациональные, сколь и несуразные.
Но не все в этой жизни есть задача, требующая мозгового штурма. Иногда дерьмо – это просто дерьмо.
Я вздохнул. Когда оперативники выволокли меня из душа и я, сидя под дулами автоматов на кровати в «Слоте», безуспешно пытался натянуть одежду на мокрое тело, боясь поднять взгляд и сделать лишнее движение, вопросы пожирали сознание. В чем я просчитался? Глупо было надеяться, что всю жизнь удастся бегать от полиции. Но в этот вечер – где я дал шанс им найти меня? Что теперь? Накажут за ложный вызов и сопротивление при задержании?
Но все оказалось куда хуже.
Во-первых, как выяснилось, за вечер я ни разу не засветился ни на камерах, ни при расчетах, ни где бы то ни было. Во-вторых, обвиняли меня совсем в другом…
– А еще ты говорил, к вам полиция приезжала. Они-то должны были видеть и Сэма, и Саймона? По-любому кто-то из них это натворил, пусть их опросят.
Ни Кинчик, ни Лаврова, ни Бекдел не нашли. Ни самих, ни записей с их многочисленных камер. Оперативники будто сквозь землю провалились – и это стало еще одним пунктом моего обвинения. Как и порча «Жеглова», которого нашли в коридоре с присосавшейся к корпусу «Шайбой», превратившей его внутренности в салат из микросхем.
В системе остались лишь несколько странных звонков от меня, в которых я сообщал о некоем трупе. Что стало очередной уликой для робопрокурора.
В «Таксиситидрайвмастере» не работали водители. На балконе не было трупа Сэма. Будто кто-то стер клячкой кусок истории того ужасного вторника.
Если она была, та история. В чем я уже сомневался.
– Они закрыли дело, Демид. У «Жегловых» есть показатели раскрываемости. И сейчас, при внедрении, жестянки на карандаше у высшего руководства, поэтому дальше расследовать не будут.
– Блин, я так надеялся, что успею. Как только по радио передали про тебя, я сразу приехал. Думал, хоть что-то сможем сделать. Я вообще был уверен, что увижу здесь предателя Сэма и посмеюсь ему в рожу. Или этого Саймона, которому тут самое место. Но тут ты! Несправедливо!
– Удивительно, что ты так веришь в мою невиновность. Даже я больше не верю.
– Знаешь, я верю, потому что хорошо знаю, кто такой Сеткин. Сам он или его клон, в нашей вселенной или любой другой, но этот человек – блестящий ученый. И мой друг. Если кто и делает фантастику реальностью, то это он. Поэтому квантовая телепортация, квантовое клонирование, путешествия во времени, все-все, так нужное нашему миру и…
– …с научной точки зрения невозможное, – оборвал я пафосную речь Демида. – Ничего из этого.
Боже, как же он хотел верить! Но перед ним сидел обычный бытовой душегуб.
– Но тогда как?.. – растерянно спросил Галкин.
– Никак. Точнее, именно так, как установило следствие: гражданин Семен Сеткин, также известный как Сэм, во вторник лишился работы, в расстроенных чувствах пришел домой, поскандалил с женой на этой почве и… – по моим щекам потекли слезы, – и «ударил ее колющим предметом четырехгранного сечения не менее тридцати раз». В состоянии аффекта звонил в полицию, но полицейским не открыл. Затащил труп в ванну, облил средством для розжига, поджег и сбежал. Вечером по анонимной наводке его арестовали в отеле «Забитый слот».
В груди заболело. Сильно.
Я не верил ни во что сейчас. Ни в то, что происходило в тот вечер. Ни в Сэма. Ни в Саймона. Ни в смерть Жанны. Хотя мне показали фото обугленного тела. Когда-то милый моему сердцу дом был запачкан кровью и пропах дымом. Теперь я жил не в нем, а здесь. Меня тут чем-то обкололи, и теперь каждый нерв будто был обложен ватой. Из моих глаз сочились капли, но я чувствовал лишь, что щеки мокрые.
– И все равно твоя версия достойна внимания, – сказал Демид, видимо отрицая, что сейчас перед ним тот самый Сэм, который так подло с ним обошелся.
– Конечно, я ее рассказал полицейским. Так я здесь и оказался.
* * *
За Демидом заехал автобус, посигналил. Галкин откланялся: «Гни свою линию – таким, как мы, блин, за решеткой не выжить» – и уехал, оставив на прикроватной тумбочке сверток с самокрутками и ультразвуковую зажигалку.
Я не помнил, как сюда попал.
Из отеля меня привезли в линейное отделение. Тут же, несмотря на поздний час, допросил Терентий Оганезович, следователь… то есть сервисный инженер по обслуживанию робоследователей – теперь сотрудников так называют – со смешной фамилией, которую я не запомнил. Его теквировая форма трещала в попытке удержать огромные жировые массы. Инженер был потлив и громогласен, его рот из-под рыжих усищ обдавал окружающую действительность запахом чеснока. Одновременно из того же рта звучали подчеркнуто вежливые сентенции вроде: «Голубчик, у меня жена тоже не подарок, но тридцать ножевых… хотя не мне осуждать, я бы своей тоже… знаете, пусть железки решают теперь, вы же, яйцеголовые, затем их и придумали».
Впрочем, все было не так уж плохо. Меня не били, не пытали. Даже не ругали. Еще бы: я выполнил им показатель тяжких преступлений на месяцы вперед. Селёдкин – вот как его фамилия! – лишь посетовал, что робоадвокат после моего подробного рассказа о телепортации и мультивселенных переквалифицировал мою статью из особо тяжкой в просто тяжкую: «Убийство в состоянии аффекта».
И отправил на экспертизу.
От усталости и стресса я отрубился в беспилотном автозаке по дороге сюда. Просто хотел проснуться не в этом мире и списать все на дурной сон.
Но проснулся тут.
Последние сколько-то – не знаю сколько точно – суток я или спал, или просто лежал, уставившись в потолок и потеряв счет времени. Кажется, приходил Селёдкин, рассказывал детали и спрашивал о трех пропавших сотрудниках. Меня возили на следственный эксперимент домой. Еще был санитар – давал таблетки, ставил уколы. Меня окружали призраки на границе сна и яви. Только визит Демида стал чем-то осознанным в этом мороке. Поэтому, когда он ушел, я решил не терять больше нить реальности.
От этого захотелось курить.
Я осторожно – ноги будто забыли, как ходить, – вышел из палаты… Ну ладно, это была не совсем палата. Больше походило на номер в недорогой гостинице. Обычной, без пикантных изысков «Забитого слота», конечно. Светло-серые обои, белый ламинат, мебель цвета венге: полки, тумба, простая деревянная кровать с хрустящим бельем. В шкафу висела моя привычная одежда, почищенная и пахнущая лавандой.
Хотя, судя по открывшемуся за дверью виду, я все же пребывал в квартире. Словно в какой-то хрущевке оказался: три двери на этаже, белые с зеленым стены, узкие пролеты и крохотные площадки с окнами.
Через стекло лестничной клетки светило тусклое, но солнце. Землю во дворе покрывал снег, похожий на рябь в телевизоре. Старенькую, но опрятную детскую площадку окружали – я угадал – хрущевки.
Я спустился с четвертого, как выяснилось, этажа и оказался на первом, внешне и по запаху куда более похожем на медицинское заведение. По длинному и широкому коридору со светлыми стенами и рядами лавочек вдоль них ходили люди в светло-бирюзовой форме или белых халатах. В центре коридора стоял белый стол, похожий на школьную парту, на котором возлежали ноги врача, читавшего газету. К этому столу я и направился.
– Здравствуйте.
– Добрый день, добрый день, – ответил врач, лицо которого скрывала первая полоса, только поднятые на лоб очки и серебристая шевелюра торчали.
«Городская правда». От девятнадцатого ноября.
На побережье Нового построят элитный жилой комплекс
Массивные серебряные часы на руке седовласого показывали полпервого.
На ближайшем кабинете была табличка:
Главный врач Маргулис Э. Н.
– Скажите, пожалуйста, где здесь можно покурить? То есть… здесь курят?
– Туда. – Врач дернул ногой в сторону металлической двери. – И на крылечке.
– А… можно, да? – растерялся я.
– Ну если здоровья не жалко, то можно, что уж.
– А погулять могу?
– Гулять полезно. Не вижу причин этого не делать.
– А вдруг я сбегу?
– Собираетесь?
– Нет, я это… Просто.
Врач перевернул страницу и вздохнул.
За металлической дверью пряталось обычное крыльцо обычного дома. Пять этажей, четыре подъезда, а вдоль цоколя – диковинные лебеди из покрышек да грибочки из пеньков со шляпками-тазиками. Справа – уличный информационный стенд, двухметровый лист железа на ножках. Доска объявлений без единого объявления.
Единственным, что свидетельствовало о том, где я, была маленькая бордовая табличка с золотистыми буквами на подъездной двери:
Психиатрическая больница специализированного типа с интенсивным наблюдением имени Н. Е. Выгорайко при Управлении Федеральной службы исполнения наказаний
* * *
19 ноября, 12:35
Докурив, я забычковал самокрутку и чуть расстегнул таксиситидрайвмастерку, которая буквально жарила меня изнутри. На улице была комфортная прохлада и безветрие, солнышко улыбалось сквозь серую пелену. На улице не было никого.
Ненадолго я забыл обо всем плохом.
Захотелось размяться. Я обошел вокруг «своей» хрущевки. Квартал одинаковых пятиэтажек был очерчен бурной рекой с обрывистым, почти отвесным берегом и пересекавшим ее оживленным шоссе. Мой дом, как провинившийся малец, стоял аккурат в углу квартала: река с ее крутыми порогами и торчащими валунами бурлила в десяти метрах от торца, а две проезжие части, разделенные бульваром, пролегали позади здания. Противоположный берег реки был съеден густым бором. Машины не проезжали – пролетали по шоссе. Не сбавляя скорости, они проносились по небольшому мосту над бурым водным полотном, покрытым барашками пены, и скрывались за массивными соснами. Над шоссе на высоте десяти метров замысловатым вензелем лежала на бетонных опорах эстакада, уходящая в горизонт.
Я вернулся во двор. Звуки машин резко оборвались, оставшись за углом.
Теперь здесь были люди. Мужчины и женщины разных возрастов медленно ходили по грязным тропинкам, качались на качелях, кучковались в деревянной беседке. Гулявшие напоминали неигровых персонажей, управляемых компьютером.
В груди начало стучать, дыхание участилось. Оглушенный эффектом зловещей долины, я вдруг увидел единственный кусочек, напоминавший жизнь, – и ноги сами понесли меня к нему. Это была худенькая девушка, одетая в светло-голубую курточку. На самом краю площадки, на отдаленной одинокой лавочке, на сложенном клетчатом пледе она сидела в позе лотоса и читала книгу.
– Здравствуйте, можно с вами тут? – спросил я с надеждой. Почему-то казалось, что если она откажет, то окружающие, словно толпа зомби, тут же набросятся на меня и растерзают.
Легкая улыбка тронула губы незнакомки. Не отрываясь от книги, она едва заметно кивнула. Я плюхнулся на край скамейки. Услышал пряный дымный аромат роз от парфюма.
– Погода-то, а? – сказал я.
Девушка не ответила. Вся ушла в книгу. Неслышно шептала что-то, порой вздрагивая всем телом, иногда хихикала. Из-под вязаной белой шапки с помпоном выбивались светлые волосы.
– Я Семен.
Соседка по скамейке резко захлопнула книгу.
«Колымские рассказы» Варлама Шаламова.
– Лина. – У девушки был глубокий приятный голос, как у умной колонки.
– Не думал, что тюремная психушка выглядит именно так, – сказал я.
– А как она должна выглядеть? – спросила девушка, повернувшись ко мне.
– Мне доводилось читать про больницу Кащенко в Москве, – ответил я. – Там пациентов мучают, надолго привязывают к койкам. Палаты без дверей, а если двери есть – то без ручек. В туалет толпой водят по расписанию и редко…
Девушка вытаращила глаза в ужасе.
– Садизм какой-то, – сказала она. – Не-е-е, здесь такого и близко нет.
– Я заметил. Странно это.
– Что странного в том, что людей не мучают?
– Ну они же… психи. Причем самые худшие: буйные, психопаты.
Пожалуй, в Лине тоже было что-то этакое. Она излишне внимательно разглядывала меня. Ее светло-зеленые глаза блестели, взгляд отражал спокойствие хищника.
– Ну вот я смотрел в новостях… женщина сестре голову отрезала. Ух, мерзость!
Лина кивнула. Все же она была чуть старше, чем казалась: едва заметные морщинки на ее тонкой и бледной коже говорили о том, что барышня была моей сверстницей. Очень красивой даже без косметики. Природа использовала транспортир и циркуль, когда работала над тонкими чертами ее лица, – они вышли совершенными в своей строгости.
Рядом с этой женщиной я выглядел катышком из пупка.
– Честно? Я бы сам таких держал в Кащенко! А тут форменный санаторий.
– Все-таки люди. Нет-нет да и проглянет в них что-то человеческое.
– Неужели эти конченые не сбегают в город дальше резать? Да тут уйти так же легко, как литию – отдать электроны!
Я поежился. Иногда стоит взглянуть с другой стороны, чтобы осознать, насколько безопасность в городе иллюзорна. Я не увидел вокруг психушки ни одного забора – просто дом посреди жилого квартала.
– Ну а вы хотите? – спросила Лина. – Уйти?
Руки замерзли. Я посжимал кулаки и почувствовал покалывания в кистях. Слабость.
– Нет, – помотал я головой.
Мне определенно нужна квалифицированная помощь. Мне здесь нужно быть.
– Ну вот видите. – Лина легонько улыбнулась. – Получается, работает подход?
Я стиснул зубы и нахмурился. Нельзя же меня сравнивать… с этими! Я как-никак ученый.
– Ну со мной, может, и работает, – процедил я. – А с другими? Которые совсем свихнувшиеся? Которые какашками стены мажут, на других бросаются?
– Настоящих буйных мало, – вздохнула Лина. – Стало мало. Тут раньше лежал бывший десантник – вы не представляете, из чего он мог смастерить оружие! Сильный, его десять санитаров успокоить не могли. А сколько баек военных знал… Еще другой был, каннибал. Настоящий эстет, интеллектуал. Столькими рецептами поделился. Ну не такими, как вы подумали… обычными рецептами.
– Я вот тоже много рецептов знаю.
– А сейчас что? Видите молодого человека на турнике? Знаете, что сделал? Военкома укусил! Парень нормальный, здоровый. Скучный. Его выписывают каждый месяц, но он на комиссии каждый раз кого-то кусает. И снова тут. Вот посмо́трите: призывной возраст истечет – только его и видели. Будет дома на безусловном доходе сидеть и бить баклуши.
Словно услышав, хлыщ в черном спортивном костюме обернулся на нас. Лина показала ему язык.
– Да и вообще преступлений мало стало, – с каким-то сожалением сказала она.
– Конечно мало! Камеры везде! Полицейские роботы, новые разыскные технологии.
– Дело не в этом. – На лбу Лины забились две жилки.
– А еще система анонимных доносов, за которые премии дают.
– И не в этом. – Женщина махнула рукой. – В доступном контенте дело. Душевнобольные кто новости смотрит, кто порно, кто снафф в даркнете. На любой вкус развлечение найдется. 2D, 3D, дополненная реальность, виртуальная реальность. Психопаты прилипли к экранам с пачкой попкорна. Или с чипами в голове сидят и из игр не вылезают. Полицейские технологии тут ни при чем: когда они буйных останавливали? Масскульт мощнее оружия, он правит умами, а поэтому и миром.
Лина аккуратно положила книгу на скамейку, спустила ноги – на них даже черные кроксы, надетые на забавные носки с утятами, сидели как-то по-особенному изящно – и замерла, будто прислушиваясь.
– Заметили, как тихо стало? – спросила она, положив руку мне на предплечье.
– Здесь-то?
– Да вообще. В целом. В обществе. На улицах.
– Не, не заметил.
– А я вам говорю. Звуки. Звуки уходят.
– Тревожно, – сказал я и поежился.
– Почему же? – подняла бровки Лина.
– В тишине… как бы вам объяснить… не знаешь, чего ждать.
– А ничего не ждать. Ничего! – Женщина сжала мое предплечье будто тисками. – В этом и прелесть. Тишина поэтому и успокаивает. – Лина вздохнула. – Только в ней можно что-то делать.
– Затишье перед бурей, – сказал я, осторожно отцепив ее руку. – Гробовая тишина. Или что-то плохое происходит – и все замолкает.
Когда Селёдкин бросил передо мною фото с растерзанной Жанной, именно такая тишина повисла в кабинете. Будто звуковые волны просто перестали распространяться.
– Интересные ассоциации, конечно, – сказала Лина, посмотрев прямо в глаза.
– Ну я ж сумасшедший, – пожал я плечами и выдавил из себя улыбку.
– А что вы натворили?
Я закинул ногу на ногу, упер в нее локоть и уткнул в кулак подбородок. Говорить стало неудобно, зато челюсть больше не дрожала.
– Жену убил, – сказал я еле слышно и прокрутил обручальное кольцо на пальце.
– А-а-а. Вы, должно быть, Сеткин?
– Ого! Вы знаете?
– Конечно! Про вас в новостях трубят какой день! Перспективный руководитель, светило науки – и вдруг за нож схватились.
Проклятые новости маленьких городов: упавшую сосульку будут неделю мусолить, а уж в меня, наверное, – всю жизнь пальцами тыкать.
– Это долгая история, – сказал я. – У меня были видения. Очень реалистичные. Двойники, они говорили со мной. Здесь мне вкололи что-то, так сразу сознание прояснилось. Я понимаю теперь, что помешался. Вот только жену уже не вернуть, а двойники могут опять появиться. И я этого очень боюсь.
– Ну появятся и появятся. – Лина погладила меня по плечу и странно ухмыльнулась. – Появятся – поговорите с ними. Нет-нет, серьезно! Я не шучу, поговорите. Прям по душам. Выпейте с ними! Я вам принесу хорошей водки. У меня есть, только напомните. Напомните обязательно. Вот как увидите их, сразу скажите, я тут же и принесу. – Она говорила очень быстро, взволнованно и все гладила меня и гладила.
Было понятно, почему ее поведение так поменялось.
– Вы теперь боитесь меня? – догадался я.
– Вовсе нет! Наоборот, вы стали куда интереснее.
– Осуждаете.
– Ха-ха! Тоже мимо. Я не суд и не церковь, чтобы осуждать. Я так скажу: вы просто переутомились и в какой-то момент сорвались. Это жизнь. Так бывает. У меня есть гипотеза, что наши воображаемые люди – это вещие сны, только наяву. И в них огромный смысл есть.
– «Наши»?
Лина подмигнула.
Я глубоко вдохнул и очень медленно выдохнул, будто выпустив всю боль резвиться на эту залитую тусклым светом детскую площадку.
– Я не верю вам, Лина. Как можно не осуждать меня? Ну хоть капельку-то?
– Вот вы говорите, что курорт. Что как в Кащенко нужен режим. Но не понимаете важного. Никто не осудит вас так, как вы сами. Ни один санитар, будь он с шокером, дубинкой, галоперидолом, не сделает больно так, как вы сами. Разрешите себе успокоиться, остаться наедине с мыслями. И гарантирую: вы обрушите на свою голову столько страданий, что будете мечтать, чтобы вас избили или приковали к койке, лишь бы полегчало.
– Спасибо, – хмыкнул я.
– Пожалуйста.
– Нет, правда, мне что-то уже тяжело стало.
– Как и нам всем тут, верно?
– Ну… да, пожалуй. Но психам, наверное, легче. А я… пока мечтаю об одном: дочку увидеть, родителей – я ведь вспомнил, что они есть. Но они не навестили меня.
– А вы пришли бы?
Я промолчал.
– Ну вот, – сказала Лина, перестав гладить. – Дайте им время. Останьтесь наедине с собой. Или как там у вас, билли миллиганов? – Лина покрутила у виска и звонко рассмеялась. – Посидите тесной «компанией». Вам тут помогут. Если для этого есть подходящее время – то сейчас.
Мои губы тронула улыбка. Первый раз за черт знает сколько времени. Без флирта и подтекстов – я еще скорбел по жене, – но от этой бабы хоть батарейки заряжай. Может, это не солнце освещало двор, а она?
– Вы правы. Спасибо, Лина. Надеюсь, я не сбегу отсюда, соскучившись по близким.
– Вы им сделаете лучше?
– Нет.
– А себе?
– А вы, похоже, разбираетесь в этом? – спросил я. – Наверное, не понаслышке?
– Больше, чем хотелось бы, увы, – вздохнула женщина.
Вся сбалансированная, проработанная, как айтишник у психолога! А ведь за что-то ее сюда упекли. За что, госпожа Лина? За какое преступление? Вряд ли вы укусили военкома. Боже, только бы не что-то, связанное с детьми. С остальным я бы точно смирился, и мы могли бы подружиться.
– Может, вы тоже мужа прирезали? – хихикнул я и осекся. Чем красивее рядом женщина, тем низкопробнее юмор, который я роняю.
Лина мгновенно помрачнела и поджала губы.
– Ну не я, – глухо пробубнила она и с тревогой посмотрела на меня, – но да, у меня был любимый человек. Только теперь… он не совсем рядом.
Глаза собеседницы подернулись влагой.
– Извините, пожалуйста. – Я опустил взгляд и засунул руки в карманы.
Она лишь махнула рукой.
– Давно здесь? – Тему нужно было переводить.
– С самого основания.
– Так долго? Но за что? – В нетерпении я затеребил завязки от ушанки. – Если не секрет?
Лина мгновенно сменила грусть на какую-то возбужденную радость. Ее глаза, только что бывшие на мокром месте, вспыхнули задорным огоньком.
– Тут все принадлежит мне, – заговорщически шепнула она. – И даже вы. Только тс-с-с. – Она приложила палец к губам.
– Понятно.
Ничего, еще разгадаю тайну этой сумасшедшей. Времени хватит.
Из-за соседнего дома вырулила новенькая чистенькая скорая и остановилась недалеко от нас. Бок беспилотника разломился пополам, и внутри оказался грузный седой мужчина в теквировом жилете на белый халат.
– Элина Натановна! – заорал он. – Мне ехать нужно на другой конец города, а завхоз электрозаправку закрыл на обслуживание. Невозможно работать!
– Я же всем объявляла: до понедельника экипажи заправляются на резервной станции, – ответила врачу Лина. – Геккатов согласует. Чем слушаете?
Скорая съела седого и, сдав задом обратно, скрылась за углом.
Мое сердце забилось громко и тяжело.
– Ладно, пойду проверю. Ничего не смогут ведь, – деловито сказала женщина. Поднялась и схватила плед. – Приятно познакомиться, Семен Александрович. И добро пожаловать. Снова.
Томик Шаламова так и остался лежать на лавочке.
* * *
22 ноября
Дорогой дневник, сегодня я…
А что писать-то? Я сидел и в раздумьях грыз ручку, отплевывая кусочки пластика на бледные клеточки.
Первый раз я попробовал алкоголь на выпускном. В магистратуре физтеха. Мы с парнями налегли на дешевые баночные коктейли, те самые, с химическим спиртовым привкусом. И на следующее утро, с трудом разлепив глаза, я обнаружил себя дома. Лежал окосевший и распознавал свою дислокацию по косвенным признакам: плакатам из «Мира фантастики», фигуркам супергероев на полках и разбросанным книгам. Досталось мне тогда от родителей по первое число.
Зато я узнал, что значит «не помнить, что вчера было». Вот мы в общаге сели играть в приставку, ползет полоса загрузки – шестьдесят шесть процентов… восемьдесят семь… девяносто четыре… пуф-ф-ф! – я уже в следующем дне. Тут вам и телепортация, и перемещение во времени разом. Будто кадр сменился. Кусочек пространства-времени, в котором я развлекаюсь остаток вечера, отрубаюсь, а потом меня доносят до дома будущие коллеги, очевидно, был стерт инопланетянами.
То же я испытывал и сейчас, только кусочек был побольше. Целый год испарился из памяти! Он не просто выпал из моей головы и затерялся под кроватью. Нет! Я заместил его фантазией о квантовых близнецах.
Мне вернули шарф, портфель и даже телефон, найденный на крыше полицией. Следствие завершилось, и вещам больше нечего было делать в хранилище улик. Но главное, мне вернули дневник Сэма, то есть мой. И мне так тяжело было отпустить придуманную историю, что два дня я испещрял его формулами, графиками и схемами в попытке обосновать происходящее.
Сегодня мне стало очевидно, что ни квантовая телепортация, ни квантовое клонирование, ни прыжки по мультивселенной, о которых я знал очень фрагментарно, невозможны ни сейчас, ни в обозримом будущем. А с нашим уровнем бюрократии это все вообще было научной фантастикой.
От осознания заломило виски. Галкин говорил про летающие машины… Летающие машины появятся не раньше гаишников с реактивными ранцами. Наука-то готова хоть сейчас. Я изобрету DeLorean. Чуть покорячусь – но изобрету! Но будет ли его собирать АвтоВАЗ?
Мы могли бы уже колонизировать Марс, сделать людей бессмертными. Четвертая промышленная должна была изменить мир, вывести следующее поколение людей. Они отличались бы от нас, как мы отличаемся от неандертальцев. Но пока существуют елдуновы с их «стимуляциями» и «нормами выработки», нашим пределом останутся стеклянные тостеры, сквозь которые обыватель пялится на загорающий хлебушек: вот уж где и хлеб, и зрелище.
Права Маргулис: контент правит миром. А должны – наука и культура!
Разочаровавшись в вычислениях, я перестал писать в дневник. И начал его читать.
Сэм, то есть я, был графоманом. Пухлый блокнот в моих руках был частью большого собрания сочинений. Текст дневника был пространен и водянист, походил на нытье великовозрастного девственника, пресные доклады первокурсников и пацанские цитатники одновременно.
Сегодня нахлынули эмоции от незакрытого гештальта с нехваткой отцовской любви…Психолог сказал, что если будешь говорить, что ты слабый, то будешь слабаком…Когда противостоишь самому себе, силы всегда равны…
Бу-э-э.
Так, значит, ты – местный бизнес-тренер, а эти по бокам – твои менторы? Явно сказалось влияние Жанны. Я себя даже заподозрить в подобном не мог: все эти инфоцыгане мне виделись оторванными от жизни, заинтересованными лишь в продажах своей туфты искателям волшебной кнопки. А выяснилось, что я – иди ж ты! – был фанатом саморазвития, самокопания и самотерапии, постоянным клиентом всяческих коучей, гуру и прочих, кто учит жить.
Немного важной информации из жития Сеткина я все же узнал.
Демид не обманул: «Ферзя» действительно закрыли год назад. «Я» много кляузничал – видимо, графомания проявлялась и здесь. Галкин и Жигулин пали жертвами моих доносов. Михалыча, кстати, не уволили: я пожаловался, что тот играет в шахматы в рабочее время, – и его сослали в отдел модерации контента. Щеки пламенели каждый раз, когда я читал об этом.
ГосПАПИКоконтроль после очередной кляузы положил лицами в пол всю кафедру суперкомпьютеров и квантовых вычислений, изъял все ПАПИКи и посадил Елдунова. А я возглавил большой проект, не связанный с разгоном зажигалок. Какая-то секретная супервычислительная диковина, мощная, как утренний стояк. О ней мало писалось в дневнике, да я и не понял бы.
Бесконечная погоня за лучшей версией себя вынуждала Сэма жонглировать кинжалами. С одной стороны, он методично выдерживал баланс личной и профессиональной жизни, работал с девяти до шести, а оставшееся время посвящал семье и хобби. Среди увлечений не было стендапа, зато была реставрация ретроавтомобилей, изматывающие тренировки в качалке и встречи с наставниками.
С другой стороны, работа на кафедре была стрессовой и сложной. Сеткин пичкал себя днем ноотропами, чтобы разогнать мозг, а вечером – нейролептиками, чтобы его успокоить и поспать. Ночами, впрочем, спать было некогда: Сеткин наедался виагры и неистово сношал Жанну – секс-коуч посоветовал именно так решать проблемы в отношениях. И это работало: они – то есть мы – с Жанной жили без ссор. Куда-то постоянно путешествовали, наняли гувернантку и репетиторов для Алисы, строили дом для переезда.
При всем этом Сэм умудрялся еще заводить интрижки. Одной из них была посвящена запись:
Дорогой дневник, сегодня я бросил Z. Два года эмоциональных качелей. Я так больше не могу. Она очень эффектная. Но внутри пустота. Вакуум, который затягивает мужчин. Это веселая женщина-праздник без проблем, которая готова ко всему – сексу, приключениям. Знает, чего хочет. Но при этом она невыносимо инфантильна. С ней понимаешь, откуда у нее столько ресурса – от бывших и нынешних ухажеров. Это такая боль.
От такой насыщенной жизни, очевидно, Сэм и чокнулся.
То есть я. Я чокнулся.
Маргулис была права. Из-за накопительного эффекта биохакинга и перегрузок я выгорел, и случилось то, что случилось. Косвенно это подтверждали записи дневника за последний месяц, наполненные тревогой: Сэму стало казаться, что за ним кто-то следит. А один раз, на площади Павла Дурова, в очереди за шаурмой ему даже померещился собственный двойник – об этом гласила заметка за тринадцатое октября.
Главврач навещала меня каждый день. Была очень мила и участлива. Передала последние новости: Алиса живет теперь у бабушки с дедушкой. Ей плохо, но она справится. С ней работают психологи. Нормальные, а не из моей свиты коучей – селф-хелперов. Мои родители связывались с Маргулис, интересовались сыночкиной кукухой. Элина Натановна решила, что сейчас не нужно с ними встречаться, чтобы стабилизировать мое состояние. И ограничила посещения близких до раза в месяц – в ноябре лимит был уже исчерпан Галкиным.
– Лина… То есть Элина Натановна, сколько я тут пробуду?
– Пока не вылечитесь.
– А когда это произойдет?
– У всех по-разному. А что, в тюрьму хочется?
– Нет!
– Ну и лечитесь себе тогда. У вас хорошая динамика.
И ушла, вновь забыв «Колымские рассказы».
Хоть дом, в котором находилась моя однокомнатная квартира-палата, внешне и напоминал хрущевку, это было не так – я обитал в новостройке. Потому что только в них была такая звенящая тишина. Вместо металлического каркаса бетонные панели заполнялись твердеющим под нагрузкой гелем с демпфирующими свойствами. И если обычная хрущевка была клеткой Фарадея, обложенной бетоном, то внутри моих стен скрывалась герметичная полимерная камера, съедающая все звуки. Проходи в соседней комнате рок-концерт, я бы не услышал его.
Массивная резиновая прокладка удерживала в стене толстенный и многослойный стеклопакет. Ни створок, ни ручек, ни форточки – ни открыть, ни приоткрыть, ни проветрить. Стекло было ударопрочным и, как и стены, с абсолютной звукоизоляцией: оживленный, не прекращающийся ни днем, ни ночью поток машин за окном спальни я наблюдал будто в немом кино.
Вот в таком беззвучии, лишь под биение сердца я сидел сейчас и грыз колпачок. Наконец сделал росчерк в блокноте:
Дорогой дневник, сегодня я Семен.
По-моему, для первого раза вышло содержательно.
* * *
24 ноября, 14:40
В детстве, когда в кошмаре понимал, что это лишь сон, нужно было зажмуриться изо всех сил: до боли сомкнуть веки, а затем разомкнуть.
И проснешься.
– Жанна… – простонал я.
Я лежал на комке влажной простыни. В груди грохотало так, будто под ребрами устроил разминку баскетбольный ЦСКА. Тело сочилось липким холодом.
Вторую ночь подряд мне снился кошмар про то, как я расправляюсь с любовью всей моей жизни. Наверное, личность Сэма возвращалась в мое сознание. Воспоминания разблокировались, и, если верить Маргулис, шок скоро отпустит. Я начну страдать так, «как не заставит санитар с электрошокером и дубинкой». Вся надежда на таблетки, которые укутывают мой разум в мягкое одеяло.
По оконному стеклу бежали капли, за ним мельтешил мокрый снег. Вуаль непогоды приглушала световые ореолы всегда включенных фонарей эстакады. От окна разливался полусвет обыденной осенней серости.
Настольные часы показывали без двадцати три, но веры им не было. Стрелки и цифры в Выгорайко тоже были сумасшедшими. Врали, показывая всегда разное время. Даже мобильник постоянно сбрасывал дату.
Меня разломала страшная лень. Настолько сильная, что я никак не мог собрать себя по кусочкам, чтобы спуститься на первый этаж, к шведскому столу, элитарно позавтракать в обед. Да что там – я был не в ресурсе просто встать и дойти до столика напротив кровати, на котором лежал наполовину прочитанный Шаламов. Надо будет вернуть Лине ее книгу.
Чтобы изменить хоть что-то в своей жизни, я повернулся спиной к окну. Стало чуть легче. Интернет тут не работал, но через шлюз в локальной сети я смог затянуть на телефон электронную версию «Колымских рассказов». И с упоением погрузился в белые буковки на черном фоне. Когда читаешь про Севвостлаг, Выгорайко уже не кажется кошмарным местом. И в этом есть свой особый уют.
Страшный сон никак не шел из головы. Я постоянно отвлекался от чтения и долго разглядывал дверь, теряясь в мыслях. В очередной раз, отлепив взор от двери, я вернул его в текст – и вскрикнул.
В экране отражался мужской силуэт возле окна.
Я свалился с кровати, обернулся и… Стало еще страшнее: незнакомец был не в моей комнате. Он был снаружи. За окном. За окном четвертого этажа.
Отсеченное по пояс оконным проемом мощное тело прижимало пятерню к стеклу, будто просясь внутрь. Лысая голова и красные уши блестели от влаги. Злые серые глаза щурились от ветра.
– Вечер в хату, шизик. – Голос визитера странно дребезжал и от этого походил на синтетический, но спутать его было невозможно. – От сумы и тюрьмы не зарекайся, а?
Саймон мало того что висел в воздухе – еще и разговаривал через звуконепроницаемое толстое стекло! Я зажмурился с такой силой, что в голове замелькали яркие точки. Лоб кольнула сильная боль.
Открыл глаза.
– Мужиком сидишь тут, надеюсь? – насмешливо спросил двойник из-за стекла.
Я медленно поднялся, встал посреди комнаты и, не отрывая взгляда от галлюцинации за окном, перекрестился.
– Ты порожняк на меня не гони, – сказал Саймон. – Думаешь, это я Жанку запорол?
– Тебя нет! – сказал я и замотал головой. – Тебя тут нет!
– Вот и молодец, что так не думаешь. Я эту тварь давно простил уже. Я бы и пальцем ее не тронул. Я не беспредельщик.
– Господи, забери наваждение! – закричал я.
Если я и сомневался в своем помешательстве, эта жуткая галлюцинация развеяла все сомнения.
– Не дери горло, бродяга. Я тебя не слышу. – Он постучал пальцем по стеклу и затем по своему уху. – Лучше слушай внимательно. Надо обратно по своим вселенным разбегаться. У меня есть машина для перемещений в пространстве и времени. Я скажу, как она работает. Но не могу посчитать суперпозицию, чтобы все взад вернуть. А так как никого не знаю умнее, чем я, а ты что-то заикался про квантовую физику, то нам надо объединить усилия. Ты поможешь мне в расчетах.
Так, ладно.
Маргулис говорила, что с ними нужно общаться. И что-то там про водку.
Я показал Саймону большой палец. Подошел к прикроватной тумбочке, раскрыл лежащий на ней дневник и написал на новой страничке:
Не хочу в свою вселенную!
Парадоксально, но это было правдой. От осознания сердце стукнуло так, что я вцепился в листок и помял его. Существуй моя вселенная где-то, кроме моих больных фантазий, какой смысл в нее возвращаться? Здесь глухие стены психушки, там – вечная работа с дурацким начальством. Здесь мертвая жена – там мертвые отношения с ней. Здесь я псих-убийца, там – не состоявшийся ни в чем мужчина средних лет с дырками в носках и в зубах. Что тут я никому не нужен, что там. «Кому вы лучше сделаете?» – говорит Маргулис. И она права.
В общем, что то фигня, что это. Но коль я сейчас тут – тут мне и оставаться, в моем чистилище.
Я разгладил лист и развернул блокнот в сторону окна.
Прищурившись, Саймон прочел надпись. И тут же заорал:
– Ты что-то перепутал, родной! Ты понимаешь, что твоя Жанна в твоей вселенной жива?
Я перелистнул и дрожащей рукой вывел:
Я убил ее.
Это было тяжелее миллиардов масс черных дыр.
Зато в голове прояснилось. Главврач опять была права. Саймон не грозит мне. Его не существует. Я в безопасности.
И все же снова развернул дневник в сторону гостя.
– Не-е-е. Ты тут лямку вдармовую тянешь. Я насквозь тебя вижу, – ответила галлюцинация картонным голосом. – Тебе душка́ не хватит, братан. Я видел его глаза. В них нет человека…
– Ты про кого? – спросил я.
– А в твоих глазах написано, что ты безобидный терпила, – усмехнулся Саймон.
Свежий лист, росчерк, показать.
Ты про кого?
– Про убийцу. – Саймон уселся на металлический оконный отлив и утер мокрое лицо. – Я его толком-то и не разглядел в темноте. Но эти глаза…
На нагруднике графитового комбинезона двойника блеснула нашивка «СССР» – странная проекция моего разума.
Глюк оторвал ладонь от стекла и начал растирать ее. Он мелко дрожал, съежился. От былого грозного и злобного вида не осталось и следа. Видимо, это мой страх делал Саймона таким брутальным.
Эдисонова пятка, да он сам напуган!
Клон снова приложил руку к окну и посмотрел мне в глаза.
– Когда ты по тапкам дал от мусоров, я Жанку спать уложил, – заговорил двойник монотонно. – А сам в душе охолонулся да пожрать взял. Прихожу в спальню. У меня острые куриные крылышки и острое желание посмотреть «Кремниевую долину». Но в спальне…
– Кто-то опять трахает Жанну? – предположил я.
– …темнота, стынь. Возле кровати стоит кадр и тыкает в Жанну пером. С таким, знаешь, жутким звуком. Чик-чик, чик-чик. Спокойненько так, будто колбаску нарезает. И зырк на меня! – Саймон резко бросился на стекло всем телом. От неожиданности я отпрыгнул вглубь комнаты. – Хватаю шокер, стреляю. Гарпуны вонзаются в него. Проводки гудят, по ним проскакивают искры. А эта образина трясется и прет на меня с клинком в руке. Как ни в чем не бывало! Лишь взгляд его запомнил – конкретно на измену сел, братан. Глаза – мертвые! Швырнул ему шокер в жбан – и деру оттуда. Шмотки с «мартинсами» подхватил – и ата! Аж ногу раскроил об мебелюгу, во как улепетывал.
Получается, так все это было? Бессознательное врать не будет. Я стоял, и по коже бегали тараканы. Не то что говорить – я дышать не мог! На горле будто невидимая хватка сомкнулась. Поэтому написал. Блокнот в моих руках ходил ходуном.
Не беспокой меня больше.
Лицо Саймона исказила ярость. Он что есть силы стукнул кулаком в окно.
– Сучья морда! Кидаешь братана. Я тебе глаз на жопу натяну! Шерсть голимая, совсем понятий нет!
Он отлип от стекла, спрыгнул с отлива и теперь висел в воздухе, изрыгая брань и тряся кулаками.
Но я перестал его слышать! Голос исчез из моей головы.
С каким-то облегчением я быстро подбежал к окну и задернул занавеску. Как в театре теней, силуэт Саймона еще плясал за ней.
Я сделал пару шагов назад и напоролся на столик, едва его не опрокинув. Томик «Колымских» приземлился мне на ногу. Я поднял его и положил обратно.
За занавеской больше никто не двигался.
Аккуратно отодвинув ее под стук сердца, я выглянул в окно.
Внизу гоняли автомобили, качались от ветра деревья. Покрытая грязью, снегом и лужами земля напоминала зимний камуфляж.
Саймона нигде не было.
Назад: Часть 2
Дальше: Глава 6. Проверка на null
