Глава 7. Дурак и молния
20:33
– Ничего себе у вас тут… – присвистнул Игорь Евгеньевич, едва переступил порог моей квартирки, – выставка абстрактной живописи!
Даже если со мной все было нормально – нормально со мной было далеко не все. За последние сутки я исписал мелким почерком обои в комнате до черноты.
Остаюсь с наукой наедине – и не помню себя!
– Ох, извините, – вздохнул я и отправил в рот шарик из мякиша: полчаса я сидел за столом в раздумьях и за это время успел прикончить полтора батона – набивал себя, будто фаршировал утку. – Игорь Евгеньевич, что это вы сегодня так высоко забрались?
У заместителя Лины бегали глазки, он явно был взволнован.
– Да вот, таблетки принес, – сказал он и постучал по нагрудному карману.
– А раньше мне санитар приносил…
– Он сегодня отпросился пораньше. – Геккатов пристально посмотрел мне в глаза и тут же отвел взгляд. – Семен Александрович, могу я с вами… У меня есть к вам некий разговор личный… тет-а-тет. Личного характера. Конфиденциальный. Можем ли мы с вами пообщаться, будучи уверенными, что детали разговора не выйдут за пределы этой комнаты?
Замглавврача сосредоточенно покрутил переводную головку на наручных часах.
– Не вопрос, – ответил я и рыгнул. – Почему бы и не поговорить с интеллигентным человеком?
Геккатов снял очки и начал протирать их полой бирюзового халата.
– Знаете, я тут в Выгорайко тридцать лет, – тихо начал он. – Это место… оно ведь всегда было очень спокойным. До вашего появления. А сегодня все словно взбесились из-за этих сгоревших роботов! Приехали полицейские, перетряхивают документы… Элину Натановну на разговор вызвали.
– Да-а-а, – протянул я и почесал голову. – Я немного накосячил. И с «Жегловыми»… – Я вспомнил, как Маргулис тогда упала с кресла, и щеки налились жаром. – Неудобно вышло, ваша правда. Извините меня, пожалуйста. Определенная вина перед Линой… Элиной Натановной с моей стороны присутствует.
Очки вернулись на переносицу. Евгеньевич скорбно вздохнул. Глубокая морщина пролегла между его седыми бровями. Аккуратная козлиная бородка мелко дрожала. Он пристально смотрел на меня почти плачущими глазами.
– Я не специально! Честно. – Я развел руками и уставился в пол, как нашкодивший ребенок. – Не хотелось бы ссориться с Линой Натановной из-за того, в чем я не виноват: роботов-то не я спалил! Да и они сами первые начали. Ну что я могу сделать, чтобы вернуть все обратно? Восстановить из бекапа, так сказать?
– Я тут заметил… вычитал в вашем досье, что по тому казусу, из-за которого вы сюда попали, у вас был робоадвокат. – Евгеньевич в задумчивости пощипал бородку. – Первое дело с таким статусом, которое полностью вели роботы.
– Не совсем та вещь, в которой хочется быть пионером. Но да: что есть, то есть.
– Во-о-от… Посему у меня возникает вопрос: что за адвокат тогда приходил на своих двоих позавчера? Проясните, будьте любезны. Это гложет меня и не дает спать по ночам.
Что? Восьмой?! Я выпучил глаза и вскочил со стула.
– Вам не дает?! – воскликнул я. – Да это мне спать не дает!
Замглавврача понял как-то по-своему, потому что изрек:
– Я смею предположить, что вы готовите некую почву по тому досадному происшествию.
– С Жанной? – не понял я.
– С Филиппом.
– Так! Подождите-подождите! Я ничего не знаю ни про какого Филиппа!
– Да! Верно! Мы все тут не знаем ни про какого Филиппа. – Геккатов хитро подмигнул. – Я просто хотел уточнить вашу позицию насчет этого. Мы все говорим, что он просто пропал без вести. Чтобы его искали вне стен Выгорайко. Вы понимаете меня?
– Я не понимаю насчет моего адвоката. То есть вы его видели? Глазами прямо? Вживую?
– Видел, конечно. Он же вам не поможет толком! Вот есть платные адвокаты, есть бесплатные, а этот, наверное, вообще вам приплачивает? Типичный наш пациент! – Евгеньевич постучал по лбу. – Не от мира сего какой-то.
Грудь заложило, к горлу подступил ком: кто-то нормальный воочию наблюдал Восьмого – значит, мне не привиделось.
Близнецы реальны!
– Но вы же сказали, что не видели, как он уходил, – хриплым голосом сказал я. – Что никто не выходил от меня! Я спрашивал вас об этом.
– Ну я правда не видел, как он уходил. Задремал за газеткой. – Геккатов пожал плечами. – Бывает. Но как он входил-то, я видел! У меня и записи с камер… – Замглавврача осекся. – То есть не с камер, конечно. Ха-ха! У нас их нет. – Краска залила лицо Игоря Евгеньевича, он поправил часы на запястье. – Записи есть… в журнале посещений. За росписью его. Вот! Да и имел честь с ним беседовать.
Я застонал и плюхнулся на стул. Покачал головой:
– Этого просто не может быть!
– А что такого? Ну пришел адвокат. Я сначала его за вас принял, надо признаться. У вас портретное сходство! После подумал, что он ваш брат или вроде того. А потом смотрю документы: фамилия другая… Немецкая какая-то или что.
– Налл?
– Вот: Налл! Что-то вы покраснели. Может, давление? Перемещайтесь в кровать.
Я, как зомбированный, перебрался со стула на кровать.
– Я тут слишком долго работаю, чтобы задавать лишние вопросы, – сказал Евгеньевич, накинув на меня одеяло. – Знаете, некоторой информации иногда лучше не циркулировать. – Он посмотрел на меня поверх оправы. – Мало ли какая информация найдется у нас в ответ, например. Но! Если вы опасаетесь каких-то обвинений по поводу вашего случая с Филиппом Ивановичем, то смею вас заверить от лица руководства клиники, персонала, лично Элины Натановны, ну и от своего лица, раз уж на то пошло: мы ничего следствию транслировать не собираемся. И со своей стороны мы бы хотели, чтобы вы своему адвокату тоже не рассказывали никаких деталей.
Замглавврача вздохнул и извлек из нагрудного кармана блистер с крупными серыми таблетками.
– И вообще, избавились бы вы от него! – Он выдавил себе на ладонь пару таблеток. – Не как от вашей жены, нет! И не как от Филиппа, Боже упаси! – Геккатов замахал руками и натянуто улыбнулся. – Просто увольте его, разорвите контракт. Что было в Выгорайко, должно остаться в Выгорайко.
Я потер лоб кулаком и пробормотал под нос:
– Что конкретно должно остаться в Выгорайко? Кто такой Филипп?
– Молодец! Мы поняли друг друга. Вы-то тоже тут останетесь наверняка? Мы гарантируем вам спокойствие, комфорт, уход и наше искреннее радушие. Держите таблеточки.
Я по привычке разжевал таблетки и поморщился. На вкус были очень горькие.
Геккатов направился к выходу.
– Вы же ничего не успели сказать своему адвокату? – спросил он с подозрением, открыв дверь. – Подумайте хорошенько.
Я отшвырнул одеяло и вскочил с кровати.
– Да о чем подумать, Игорь Евгеньевич! – закричал я, размахивая руками. – Объясните толком! Что за загадки?! Вы ничего не говорили про адвоката! Я думал, это галлюцинация, тульпа. – В голове повис тонкий писк, я потерял равновесие и схватился за спинку стула. – Ох, мне нужно поговорить с Линой!
– Ей сейчас не до этого, увы. Но Элина Натановна ясно дала понять, что у вас будет некая личная беседа совсем скоро. – Евгеньевич судорожным движением вытер пот рукавом халата, лицо его побледнело. – Вы поймите: Элина Натановна – хороший человек, настоящий профессионал, достойный управленец. И тут, в клинике, мы делаем важные для общества вещи. Верно? Нам необходимо понимание и содействие с вашей стороны.
Комнату качнуло.
– Ой, да ладно, будет вам мое понимание с содействием! – пробормотал я и поднял руки.
– А если вдруг что-то произойдет и у вас появятся какие-то претензии – приходите, пожалуйста, сразу ко мне. Мы все обсудим в частном порядке. Не нужно принимать никаких мер. Все через меня. Обещайте!
Евгеньевич взял меня за локоть и подвел к кровати.
– Ну я, конечно, обещаю. – Я рухнул на простынь как подкошенный. – Но что может случиться? К чему вы завели этот разговор?
– Элина Натановна последнее время как на иголках. Как натянутая струна! Потеря мужа… Побег. А сейчас полиция, роботы… Ах, бедная она, бедная. За каждого пациента болеет, как за родного сына. Вспомните: она и за вас все это время болела, прикрывала…
– Какое «все это время»? – спросил я.
– Ой, да это неважно! – в сердцах махнул рукой Евгеньевич. Губы его дрожали.
Он пододвинул стул, сел рядом и поправил одеяло. Потрогал лоб, как мама в детстве. Меня разламывало резко навалившееся желание спать. Стены комнаты увеличивались и обступали меня, кружились хороводом. Желудок наполнился ноющей тяжестью, затошнило.
– Наверное, Лина меня винит во всем, – досадливо пробормотал я, сопротивляясь накопившемуся недосыпу, с силой закрывающему веки. – Ругать меня будет…
Замглавврача нажал кнопку на своих часах, и – о чудо! – свет погас.
– Не переживайте. Элина Натановна – врач с огромным опытом, – донесся тихий голос из темноты. – И очень уравновешенный человек. Она, понятное дело, гневается… Но сгорели всего лишь железки. А мы тут лечим души… Всякое бывает… Главврач все понимает.
Голос удалялся: это был монолог Евгеньевича с самим собой.
Звук открываемой двери. Тяжелый вздох. И едва слышный шепот:
– Не переживайте, Семен Александрович. Она умеет прощать.
* * *
Свет облизнул закрытые веки и тут же вернул меня обратно во мглу сонного забытья.
Разум тягуче загружал в голове реальность. Загружал-загружал – да и выплюнул резко перед шведским столом ощущений: оцепенение членов от замогильного холода, тянущий по пояснице сквозняк да недружелюбная твердость поверхности, на которой я возродился.
Свет вновь облизнул закрытые веки.
Тут пахло формалином, спиртом и медицинской мазью. Витала неприятная, пугающая нотка чеснока. Разило выхлопом двигателей.
Шуршание шин щекотало уши.
– Я что, на улице? – пробубнил я.
Свет вновь облизнул… До чего же назойливый этот свет! Беспардонный!
В скверном настроении я открыл глаза. Иссохшие зудящие склеры глупо уставились в непроглядный войд, который, впрочем, тут же разорвали две вспышки: маленькие квадратные окошки напротив меня засияли, метнув справа налево Г-образные, похожие на косы жнецов пучки тонкого света. Лучи вычертили в войде узкий пенал с бетонными стенами – и тут же исчезли.
Лицо залило усталостью, словно я таскал мешки мимическими мышцами. На веках загустела липкая дрянь. Я дернул кистью, чтобы вытереть, – а она не шевельнулась. Дернул второй – ощутил нестерпимую резь в сухожилии.
В груди грохотом проснулся метроном, высек ломоту в ребрах. Она растеклась по телу, я резко подался вперед, но так завяз в тупой боли, что тут же откинулся, приложившись затылком обо что-то металлическое.
Стон растворился в шуме двигателей.
Я пытался сдвинуть руки, передать конечностям силу и волю. Краснота залила сознание, по щекам пробежала нервная судорога. Тщетно: я был зафиксирован.
– Где я?
Вновь зажглись окна, два хищных глаза. От них растекались дорожный шум и стужа. Похоже, что я сидел на полу какого-то подвального помещения. Лучи фар проезжающих за окнами автомобилей то и дело взрезали пространство этого чулана для кукол Карабаса-Барабаса.
Тьма. Свет. Тьма. У меня не было шанса что-то разобрать: тьма была кромешной, а редкие вспышки, наоборот, слишком яркими, ослепляющими. Очередная обнаружила справа от меня какой-то желтый мешок, будто торчащий из стены. Разглядеть его не удавалось: глаза еще застилал сонный туман, а зрачки никак не могли привыкнуть к свету.
Удалось чуть-чуть вытянуть кисть – что-то тонкое, похожее на проволоку, будто сдирало кожу с запястья, – и кончики пальцев притронулись к полиэтилену, покрытому шершавой коркой льда. Я аккуратно ткнул указательным. Твердо, как пакет пельменей из морозильника. Ткнул чуть сильнее…
Мешок с шуршанием завалился мне на плечо, осыпав холодными кристалликами. Я дернулся, и он рухнул передо мною. В колено прилетело что-то увесистое. Стукнуло, пробежавшись по телу нервным импульсом, и умостилось на бедре.
И вновь потоки света поползли по полу, сканируя меня, как товар на кассовой ленте.
Вот моя вытянутая босая нога, абсолютно серая и… покрытая льдом? Нет, это не моя нога! Моя – вот. Тоже босая и бледная, но я двигаю ею! А чья же?..
Луч скользнул по желтому дождевику.
На моем бедре возлежала голова: выбившиеся из-под капюшона пепельные пряди, красивое мужское лицо с тонкими чертами и оглушительно синими глазами за прозрачной наледью глыбы, в которую та голова была закована. И еще эта полуулыбка с крупными ровными зубами…
Стены закричали на меня тысячью голосов, оглушительно, звонко, разрывая перепонки и вселяя тоску в каждый квант моего существа. Свет оставил нас с мертвецом наедине, вымарав его образ до мрачного силуэта, а я утопал в собственном оре до хрипоты.
– Помогите! – Руки обжигало огнем. – Помогите! Умоляю!
Внезапно материализовался второй силуэт. Будто софиты, фары нарисовали прямо передо мною миниатюрную женскую фигуру в длинном плаще. Светлое каре увенчивало ее и было похоже на нимб. Эффект этого появления был сродни инсульту: видимо, женщина стояла все это время в черной слепой зоне между окнами, а сейчас просто сделала несколько шагов и…
Она медленно поднесла палец к своим губам. Я замолчал.
Подвал погрузился в темноту, и я почувствовал, как с меня стаскивают труп. Голова мертвеца исчезла с бедра, и тут же теплые и цепкие ручки легли мне на щеки.
– Тише-тише, mon cher, – донесся убаюкивающий шепот. – Все хорошо.
Я вдохнул аромат роз. Сердце заколотилось так сильно, что начало ломить грудную клетку. От этой боли стало очень жутко, сердце забилось еще сильнее – и сильнее заломило в груди.
– Тише, мой хороший. Все хорошо. Все с тобой будет хорошо, успокойся, пожалуйста.
Я настолько сильно выпучил глаза в темноту, что они, казалось, вот-вот лопнут.
Свет.
Возле меня на животе лежал мужик в дождевике, а Элина Натановна бесцеремонно восседала на его пояснице. Труп смотрел в сторону с какой-то обидой. Капюшон сбился, обнажив смерзшуюся в сосулю копну серебристых волос.
В мои глаза затек пот. Я заперхал от боли в горле, подавился – и совсем зашелся в кашле.
Лина обняла меня.
Тьма.
– Самаэль, ты слышишь меня? – нашептывала главврач. – Успокойся, это я, твоя Лина.
Она уткнула мое лицо в свой плащ. Он был из теквира, и тончайшая ткань забилась мне в рот и ноздри. Я начал задыхаться, но вырваться было невозможно, ведь руки просто не двигались. Я задергал шеей, попытался хотя бы повернуть голову, но она была словно закована в объятия этой железной гаргульи Маргулис.
Наконец она ослабила хватку, и я смог говорить:
– Я Семен. Семен Александрович Сеткин. – Слова не хотели рождаться в воспаленном горле. – Семен Александрович Сеткин…
Мое имя – проекция на гильбертово пространство жизни. Это все, что было в сознании. Разум пульсировал и отчаянно рвался за стены Выгорайко. Душа утекала в эти окна и летела над городом, как те люди с картин Шагала, что я видел недавно.
– Родненький мой, я думала, что, если воспроизведу твой травматический опыт, ты вернешься! – нашептывала Лина, наглаживая голову, играясь с волосами. – Клин клином, знаешь? Но нет: ты до сих пор заперт в этом бытовом, обрыдлом, типичном разуме. Как же я хотела бы, mon cher, чтобы ты вышел на свет ко мне!
Вспышка фар. На этот ли свет я должен выйти? Нет, не так: кто выйдет на такой свет?
– Я Семен Александрович Сеткин, – просипел я. – Сеткин Семен. Александрович…
Врач выпустила мою голову из тисков.
Тьма.
Тишина.
Когда в очередной раз косы взрезали черноту подвала, Маргулис в нем будто и не было. Лишь три глухих удара в стену со стороны слепого пятна между окнами заставили меня вздрогнуть и с бо́льшим рвением забормотать:
– Семен Александрович…
Хохот прервал меня. Хоть и было чертовски холодно, но от него я продрог еще больше. Он отскакивал от стен, как мячик в сквоше.
Тьма.
– Оставь себе свое чертово имя! – донесся истеричный срывающийся голос. – Тебя привезли сюда из коммуны сектантов. Без личных вещей, без документов, без имени. Эти шифропанки – о, я бы их всех сюда поместила! – стирают информацию о своих адептах. Зато ты… Ты был первозданным, mon cher. Три месяца я не знала твоего имени, ты был просто Самаэлем. Так зачем сейчас мне это все знать?
– Я Семен Александрович Сеткин.
– А. Разница-то.
– Я Семен Александрович Сеткин.
– Да-да, я вычитала его в досье Селёдкина. Может, хватит твердить?
– Если бы вы потрудились установить личность, то поняли бы, что Сеткиных несколько! – высек я из себя. Мысль искрой вспыхнула в голове и напитала светом подвал.
Маргулис вновь стояла передо мною, сжимая кулаки, прямая, как тетива.
– Мне не надо знать, кто ты, – сквозь зубы процедила она. – Мне достаточно того, чей ты здесь. Мой. А Сеткин, не Сеткин, Самаэль, Семен… кто там у тебя еще… Все равно! Ты слишком переоцениваешь свою личность. Твоя личность – это биохимический процесс, спрятанный за костями черепа. Не более.
– Если я такой безликий, то что же вы так взъелись, а? – прохрипел я. – Вызываю у вас какие-то эмоции? Мы же не роботы.
Тьма.
– Таких, как ты, Сеткин, роботы уже заменили. Посмотри на улицу, если доберешься когда-нибудь до нее. Искусственный интеллект ничем не отличается от твоего. Может, поумнее, конечно… Поэтому я и восторгаюсь в какой-то мере психопатами. Вот они уникальны. А ты – нет.
– Имеет место гипотеза, что многие когнитивные функции в мозге, в том числе и творческие способности, описываются квантовым состоянием нейронов. Это суперпозиция. – Я сам удивился своей рассудительности в текущей ситуации. Строить сентенции в темной комнате с маньячкой и трупом было сродни лепке снеговика из лавины. Но это меня успокоило, и я продолжил: – А ИИ – это дискретное состояние, он априори не сможет эмулировать человеческое мышление.
Тишина была звенящей. В короткой вспышке главврач показалась безжизненным манекеном, и лишь когда подвал вернулся в войд, я услышал:
– У большинства людей, Сеткин, состояние мозга – три кнопки на пульте. Срать, спать, жрать.
– Ну да, – хмыкнул я. – Спины́ их квантов крутятся только для поддержки закона сохранения энергии во Вселенной. Ну то есть… спины́ не крутятся на самом деле. Но, в общем, тезис недалек от истины.
– Пожалуй, удвоим тебе дозу препаратов… Как бы то ни было, ты прав. Ты, Семен Александрович, вызываешь у меня эмоции. Отрицательные эмоции. И если тебе так важно определение – ты убийца моего мужа Филиппа. И такую личность я хочу стереть. Просто потому, что могу.
– Не надо!
– А ты мне и не нужен совсем. Мне нужен Самаэль. О, mon cher, я же тебя готова за все простить, лишь бы ты вернулся! – Послышался всхлип.
Мимо окон промчалась машина, и тени вновь заиграли на стенах. Маргулис стояла, заломив руки, на ее щеках блестели дорожки слез.
– Ну почему?! На кого ты меня оставил? Это же твоя ответственность была! Ты его убил! – Она показала на замороженное тело в дождевике. – Но главное, ты сбежал! Бросил меня! – причитала она, исчезая во мгле. – А между нами с тобой такая любовь была!
Лина начала расхаживать по подвалу. Эффект Доплера разносил звук ее быстрых шажков. Как маятник: туда-сюда, туда…
– Меня-то не бойся, – сказали мне в самое ухо.
Вспышка. Лицо Маргулис было в сантиметре от моего. Сквозняк подул, и ее волосы защекотали правую щеку. Я взвизгнул, и волна боли в руках вернула меня в сумрак.
Сумрак говорил:
– Я тебя за все прощу. За роботов сгоревших, за побег, за разрисованные обои, за то унижение в моем кабинете. Я же знаю, что не ты все это сделал, а чертов Семен Сеткин, твое альтер эго!
В мой лоб несколько раз назидательно ткнули ногтем.
Меня передернуло, и рот заговорил, как заклинание, то, что казалось хотя бы минимально объективным:
– Я Семен. Семен Александрович Сеткин. Двухтысячного года рождения… – Мой голос пропадал и вновь появлялся, как и мечущиеся за окном вспышки. – Живу на Криса Касперски. Дом семь. Дробь два. Квартира восемьдесят восемь. Кандидат физико-математических наук. Доцент кафедры…
Тут я запнулся, потому что забыл, какая у меня кафедра в этой вселенной.
И тут же в сознание ворвалась мысль столь яркая, что голосовые связки ожили! Она была так глубока, что я в ней захлебнулся. Закричал:
– Как же вы можете?! Я никого не убивал!
Я ведь действительно никого не убивал! Какого Хокинга я тут должен находиться и вот это все выносить?! Я стиснул кулаки, хоть они толком не сжимались из-за холода, стерпел боль и дернул головой в сторону лица Маргулис.
Легкий удар. Лина ойкнула.
Такого гнева я не испытывал за всю жизнь. Ярость зарождалась в самых недрах существа и пёрла. Будто из этого холодного пола в меня врастала глыба, огромный айсберг, прорывающийся через глотку словами:
– Как вы вообще можете? Этот Самаэль – личность! Это же… человек.
Проявился подвал: Лина сидела возле своего почившего супруга, держалась за нос и испуганно смотрела на меня выпученными глазами. Рукав плаща задрался, открывая ее кукольный локоть, расчерченный тонкой алой струйкой.
Когда воцарилась темнота, я не скрывал улыбки. Голос вернулся окончательно, и я им пользовался вовсю:
– Это же не игрушка вам! – грохотал я. – Какой, к черту, роман? Он больной человек! Если он из шифропанков попал в Выгорайко – наверное, с ним не все в порядке? А вы его в любовных утехах используете! Или что? Или как? Это вам что, дешевая мелодрама? Или что?
Она схватила меня за ухо и зашипела:
– Мелодрама? По-твоему, это шутка, когда ты ведущий психиатр и твой муж работает на тебя, а дома срывает злость и зависть, избивая и насилуя? Что ты знаешь о деструктивных отношениях? Когда ты каждый день просыпаешься и боишься открыть глаза? Когда любовь умирает раньше тебя? Когда ты все об этом знаешь, но не можешь выбраться, как и остальные?
Раздались шлепки. В болезненном сиянии окон замельтешила окровавленная рука полулежащей Маргулис, в исступлении бьющей по спине мертвеца. Лина разбивала ладонь о корку льда, и это явно приносило больше боли ей, чем избиваемому.
– Ты! Гниешь! Заживо! – Под каждый удар восклицала главврач. – Это! Хуже! Чем! Шифропанки! Выгорайко! – Она выдохлась и, оставив бордовый развод на лице, откинула прядь со своего лица. – Хуже тюрьмы. Да ничего нет хуже, чем токсичный супруг. Не смей называть это дешевой мелодрамой. Ты дешевый человек, Семен Сеткин! Именно ты! Ты! – Ее голос утонул вместе с ужасной картиной в сгустке черноты.
Тишина.
Я сидел и слышал лишь прыгающее под ребрами сердце.
– Самаэль был лучиком. Напоминанием о том, что я могу чувствовать…
– Вы поймали Самаэля, поймите! Глупого, неразумного человека. Слепого, между прочим!..
– Не смей так говорить о нем!
– Поймали в капкан, пользуясь положением. Его, может, и не любил никогда никто! И он обманулся, принял вашу игру за чистую монету. Но это не спасательный круг… – Я вспомнил слова Восьмого. – В любовь идут с избытком ресурса, иначе и сами сгинут, и другого утянут.
Я ерзал на отсиженной заднице. И хоть она промерзла до кости, по мне шли волны жара – то были гнев и страсть. Я выплюнул в темноту слова:
– А какой ресурс вы можете дать? Вы – ты! – Маргулис, чертова психопатка!
Шуршание колес по асфальту стихло. Фары подозрительно долго не заглядывали в рамки окон. Кишки сводило, и поджилки тряслись. Разгоряченный, я дышал всей грудью и внимательно рассматривал ничего.
– Этому месту и тебе уже не помочь, – наконец сказал я в сердцах. – Господь, жги!
И тут прямо перед носом вспыхнул огонь! Он освещал обезображенное злобой лицо Маргулис, держащей в руках длинную металлическую палку с соплом на конце, из которого со свистом вырывалось пламя. Это было что-то вроде горелки сварочного аппарата.
– Эй! – воскликнул я и засучил по полу ногами. – Я пошутил! Элина Натановна! Вы же врач! Нет!
Маргулис тихо засмеялась, смакуя произведенный эффект. Я начал молиться Богу.
– Жги, говоришь, Сеткин? – мурлыкала Лина. – О, это мы можем.
Она посмотрела в сторону трупа и сказала:
– Что, Филипп Иванович, суженый ты мой, ряженый, проклятье мое. Ты опять не справился! Дурацкая у тебя была идея про клин клином. Показала тебя пациенту, а Самаэль-то и не вернулся. – Она погрозила мертвецу палкой. – Вот запихну тебя обратно в криокамеру морга, будешь знать. Или кремирую. Сожгу. Да, кстати, сожгу!
Маргулис прибавила огонь и начала медленно подносить сопло к моему лицу. Я было закричал, но голос уполз куда-то в пищевод. Я бился, привязанный, и не мог дышать: пламя выжирало весь воздух!
Я зажмурился.
– А ну и ладно, – ласково сказала Маргулис. – Не получилось и не получилось. Самаэль, мы вернем тебя в сознание этого несчастного туловища. Испытаем другой подход. Шоковый. У нас, врачей, много терапий под халатом прячется. Но эта – из самого сердца. Я тебе покажу, что такое гореть в отношениях, гореть на работе, гореть от чертовых пациентов, которые натравливают на тебя полицию. Гореть, как те роботы, из-за которых горит теперь земля под моими ногами. Сейчас ты все прочувствуешь!
Лицо обволокла боль.
– Не надо! – прорезался мой вопль. Тут же жар обжег нёбо и затопил горло.
Лина отняла от моего лица горелку. Я приоткрыл веки. Вид у главврача был озабоченный.
– Почему? – спросила она.
Сложный вопрос, у меня был единственный рациональный ответ на него:
– Не сработает!
Главврач начала покачивать огоньком туда-сюда. Тик-так. Я следил за ним, не в силах оторвать взгляда, как кобра смотрит на дудку факира. Сердце синхронизировалось с гармоникой этого качания. Тик-так. Как угли вспыхивали зрачки Маргулис. Тик-так. Они были настолько расширены, что светло-зеленая радужка казалась черной.
– Сработает, – безапелляционно изрекла Маргулис. – Шок уберет психосоматику. А это определенно психосоматика. Все это, даже слепота. Твои глаза ожили. Изменились, когда сознанием завладел этот дурацкий Семен Сеткин. Ах, какие же они у тебя были красивые, когда были безжизненными.
Как же красив, должно быть, Филипп Иванович сейчас. По такой-то логике…
– А теперь они у тебя глупые, бегающие. Выпученные какие-то. Надеюсь, они опять станут красивыми, когда ты вернешься, mon cher.
То ли от сквозняка, то ли от горячего воздуха, то ли от страха волосы на моей голове шевелились.
– Но я не Самаэль! – завопил я. – Я не Самаэль! Ты… вы никакими способами не вернете себе Самаэля, просто потому что я не Самаэль! Нас двое! Не один человек. Не запертые личности. А просто разные с физической точки зрения… разные люди. Разные макросистемы, если хотите!
Огонек погас.
Тьма.
– Прекратите все это, Элина! – взмолился я. – Я никому ничего не скажу! Давайте вместе найдем Самаэля? Он же сбежал, понимаете? И он убил Филиппа. Самаэль сейчас где-то в городе, мы сможем его найти. Я помогу. Я все силы на это отдам, Богом клянусь. Только не делайте со мной ничего такого!
Тишина убивала меня.
– Ну хотите… – сказал я. – Хотите сексом займемся? Не сейчас, но завтра. Я смогу! Я в этом дьявольски хорош! Почувствуете себя этой… женщиной. Не надо огня только.
Лина издала смешок.
– Нет! – сказала она. – Это ты. Все, что было после убийства Фила, это был ты, Семен Сеткин. Ты сбежал. Что ты мне рассказываешь? Хорошо, что тебя вернули. Я этого дурака, – раздался шлепок по полиэтилену, – прячу по всей Выгорайко от следователей. И никому не говорю, держу в тайне. А ты чуть не вынес ее наружу. Самаэль, который любил меня, боготворил, он бы никогда так не сделал! Никогда бы не навел след на меня – это настоящее предательство. Только ты, Семен, мог это сделать. Только ты, никто другой. Поэтому я отправлю тебя на задворки сознания, а Самаэля проявлю. Знаешь, что такое проявленность?
Горелка снова зажглась. Я трепыхнулся всем телом, приложился затылком и почувствовал, как запястья стали влажными.
– Нет, нет! Это другой человек, клянусь!
– О, ты сегодня станешь другим человеком, – низким, почти мужским, голосом пообещала Маргулис и погасила огонь.
Пронеслась машина, вычертив из небытия подвал. Лина быстрым движением схватилась за сопло, обожглась и отдернула руку. Но тут же обернула кисть полой плаща – и в мгновение ока открутила элемент от палки.
И это сопло… оно падало целую вечность. Голова отказывалась обрабатывать происходящее.
И растянулся по стенам этот жуткий свет, на который кто-то там должен был выйти.
И застыло обезумевшее, постаревшее лицо остервенело сжимающей горелку Элины Натановны, то ли улыбающейся, то ли скалящейся мелкими острыми зубками.
Я увидел все, как в замедленном кино. Себя в пижамных брюках и майке, распятого вдоль секционного радиатора. Запястья мои плакали на пол кровью, сочившейся из-под пластиковых стяжек. Плакал и Филипп Иванович – наверное, по мне: лед вокруг его головы таял, и казалось, что из пронзительно-синих глаз идет капе́ль. Под мертвецом растеклась бурая лужа. На теле Филиппа сознание отметило до одури знакомые раны: квадратного сечения, разбросанные хаотично и обильно, как звезды, которых уже давно никто не видел над нашим городком. Такие раны я видел на теле Жанны…
И потом… потом раздался самый ужасный звук, который я только слышал.
Звук падения металлического элемента на бетонный пол.
И тьма.
Будто кто-то выключил мир.
Черт с ними, с близнецами! Внутри они, снаружи… Какая разница, если меня в подвале прикончит безумная Маргулис. Можно терзаться любыми вопросами бытия и Вселенной, но выживание есть выживание. И если выживу сегодня – надо бежать.
– Он… то есть ты – уникален, – вдалеке, где-то за шумом в ушах, зазвучал голос Лины. – Если эмоции входят в конфликт с разумом, побеждают всегда эмоции. Цель всего, что мы тут делаем, – помирить эмоции и разум. В этом суть психического здоровья. Но ты! Ты был гениален в своем безумии, отсутствие рассудка было твоим талантом! Чистый хаос, которого мне так не хватало. И ты заразил меня этим безумием: подарил мне эмоции такой силы, что они возобладали над разумом. А это очень сложно отпустить… И я могла бы поработать над собой. Вернуть разум. Ну серьезно, роман главврача психушки с пациентом? Ты прав, Семен: какая-то дешевая бульварщина… Но я сделала иной выбор…
Раздался страшный, вытряхивающий душу треск. Вспыхнула маленькая молния на конце горелки – разряд от поджигающего взвесь пьезоэлемента. Сколько же в этой искре миллиампер?
– …я буду работать над тобой. Я верну Самаэля, чего бы мне – то есть тебе – это ни стоило!
Дрожащий заряд метнулся ко мне и нырнул в шею.
Стены заорали.
* * *
29 ноября, 00:15
«Солипсизм» лежал в окропленном кровью снегу – новостной махолёт, мелкая механическая птица с камерами вместо глаз, взял книгу крупным планом. Орнитоптер медленно поднялся в воздух, превратив «Солипсизм» в черную точку. На экране моего смартфона теперь была картина, достойная Поллока. Тусклый свет фонарей подсвечивал красные крапинки, разбрызганные по белому насту. Серые курсивные линии шагов. Оживленные ветром желтые всполохи заградительных лент. И длинный жирный перьевой росчерк бордового цвета, ведущий к…
Изуродованный труп с размозженной головой и отсутствующей частью черепа обнаружил пенсионер, выгуливающий собак. На теле неизвестного оперативники насчитали порядка тридцати колотых ран в области груди. По свидетельству очевидца, предполагаемый убийца волок жертву за ноги в сторону ворот парка.– У него маска на лице, да и темно уже. Я спустил алабаев на паразита, но они испугались: жмутся, скулят – первый раз с ними такое! А тот того бросил – и бежать! Перепрыгнул через забор, да так и скрылся. Ну я сразу полицию вызвал.
Орнитоптер поднялся еще выше и выдал общий план: заброшенное трамвайное депо, черные кляксы обнаженных крон, а в скудной точечной подсветке – припорошенные снегом крыши старых пневмотрамваев.
– Так вот куда «Солипсизм»-то делся, – пробормотал я в усы.
Новостные птички сшивали картинки в интерактивную виртуальную инсталляцию. Замерзшими пальцами я кое-как укрупнил ее и повертел туда-сюда, «осматриваясь» по сторонам. Вот тут, где раскинулся спрут из красных брызг, наверное, на него и напали. Его серебристую куртку ветер заиграл вон в тех кустах.
На месте оперативники нашли орудие убийства…
Черный металлический прут квадратного сечения лежал в груде снятых рельсов. Один конец был обмотан грязной серой тряпкой в бурых пятнах, другой – грубо заточен. И, хоть острие и было чернее ночи, маслянистый блеск на нем выдавал свежую кровь.
Жертве на вид от тридцати пяти до сорока лет. Волосы русые, глаза серые. Невысокого роста, спортивного телосложения…
Стоит ходить в качалку, чтобы репортеры оценили физическую форму твоего окоченевшего тела.
Полиция не может установить личность погибшего в данный момент, потому что следственные действия временно ограничены по неназванным причинам.
«Неназванные причины» – это, очевидно, стоящие поодаль два черных бронированных «Ауруса». На них передвигаются только эти. Полицейские робко жмутся у лент, а возле тела одетые по-граждански мужчины с замотанными шарфами лицами что-то внимательно рассматривают и снимают на телефоны. Особисты ГосПАПИКоконтроля.
Мне не требовалось устанавливать личность. Я и так знал, кто это, хоть голова жертвы на изображении была цензурирована бежевыми и бордовыми квадратиками. Чтобы убедиться еще раз, я под дикий стук сердца приблизил картинку с трупом. Лица особистов тоже зацензурировались, зато я разглядел на мертвеце белую рубашку, синие брюки и синий жилет из вельвета. Труп лежал враскорячку, нелепо, как шарнирная кукла. Босой, с оголенным животом, на котором рытвинами зияли страшные шрамы, а выше, на груди, были выстеганы свежие дырки.
Его звали Аркадий Александрович Налл.
Он умер, чтобы я жил.
* * *
Прошлая ночь выдалась кошмарной, если честно. Маргулис жгла меня электродом до состояния шашлыка, до беспамятства, до момента, когда я на секунду ощутил себя Самаэлем. Я даже вскричал что-то вроде: «Я вернулся, ma cherie!» – но мне не поверили и продолжили экзекуцию.
Утром из зеркала над умывальником на меня взглянули шесть красных, как задница павиана, лиц. Двенадцать выпученных глаз с кровавыми радужками смотрели из-под опаленных ресниц и бровей. Шею, ключицы и частично плечи покрывали фигуры Лихтенберга – похожие на сосудистую сеть, молнию или ветки деревьев выпуклые розовые отметины, складывающиеся в картину распределения искровых каналов.
– Мы с тобой еще поиграем, mon cher, – пообещала Маргулис. – У нас бесконечно много времени, чтобы тебя проявить. Знаешь, мои эксперименты всегда работают! Это ведь я вибрационные камеры в стенах придумала. «Стены видят». Дурацкое название, раньше проекты лучше называли – наверное, кто-то более толковый придумывал. Не мне судить… Главное, что теперь это стартап с господдержкой. Выгорит – по всей России поставим такие камеры! Так что и наша с тобой терапия даст плоды: мы будем снова любить друг друга.
После «терапии» я нещадно тупил и иногда разговаривал сам с собой. Потерять разум – худшее наказание для ученого. Надо было линять. Но с этим были проблемы.
– Всем, кроме меня, плевать на тебя, Сеткин. Сгинешь ты – одним больше, одним меньше. Никто никогда не порывался улизнуть отсюда: иллюзия безопасности и свободы работает лучше, чем камеры и охрана. Но ты настолько с присвистом, что даже этот принцип нарушил. А ведь на нем строится мой проект по бихевиоризму. Правительственный грант дали, между прочим. Умница я, скажи? Выгорит – по всей России применим. Для тюрем, например. А ты меня чуть не подставил. Я с тобой этим всем делюсь, чтобы ты понимал: свобода – это мираж. Сбежишь – тебя вернут и второй раз, и третий. И произойдет самое страшное – потеря веры. Так что не огорчай себя, не ломай теорию практикой. Просто жди, когда вернется Самаэль. И все закончится. Потерпи, любимый. Совсем скоро.
Весь день прошел в лихорадке – то ли от простуды, то ли от ожогов. Мне приносили еду и удвоили дозу лекарств. Я спал и ел, спал и ел. К ночи, не зная, куда себя деть, не в силах выдерживать вечно появляющиеся в голове врезки с монологами Маргулис, я выбрался на крышу.
Мне очень не хватало галлюцинаций. В сущности, не изменилось ничего: я же видел клонов, взаимодействовал и разговаривал с ними. Чувственный опыт был подлинным. Но факт, что теперь эти глюки живут вне моего разума, где-то там, за пределами Выгорайко, вызывал во мне опустошенность и даже какую-то ревность к бытию. Я был тем, кто несет крест за других.
Без голосов в голове я не мог слышать собственный. Может, поэтому и разговаривал сам с собой. Но это не работало: в мою пустоту, набитую ватой, ворвалось нежелание жить.
Поэтому сейчас я сидел на краю крыши под эмбиент кишащего машинами псевдошоссе, каждые пять минут перечитывая ответное письмо Иванова. Но буквы в нем отчаянно не хотели меняться.
Вячеслав Сергеевич Иванов 28 ноября 2038 г. в 12:31Re: (Без темы)Кому: Семен Александрович Сеткин
Здравствуй, Семен.Я достоверно не знаю, как он отсюда выбрался. От нас скрывают детали, а он сам не говорил мне. Возможно, через кладбище спецтранспорта. Это гаражно-складской комплекс за пустырем на конце Выгорайко. Говорят, оттуда есть выезд на настоящий мост через Корутинку.Дом для пациентов с ограниченными возможностями, в котором жил Самаэль, как раз возле пустыря. Местные опасаются тех мест. Там живет стая очень агрессивных собак. Но Самаэля они почему-то боялись, убегали. Вот он и гулял все время в гаражах среди поломанных скорых.Самаэль как-то просил меня скачать руководство по ремонту «ГАЗ Соболь». Воровал инструменты у рабочих. Думаю, вектор побега кроется где-то там.Сейчас доступ к гаражам ограничен: пустырь перекопан, а гаражная зона патрулируется спецсоцстройремщиками.
С уважением,Иванов В. С., руководитель направления разработки программного обеспечения НИИ ИиИИИиИ
Безысходность.
Нестерпимо хотелось сигануть вниз. Прям зудело. Это было на уровне голода или жажды, на уровне асфиксии.
– Всегда можно сбежать, ошибается она! – воскликнул я, посмотрев вниз. – Семен Саныч, давай прыгнем – и все? Вырвемся отсюда. Ведь что есть смерть?
Я наполнил морозным воздухом грудь и затаил дыхание в попытке прочувствовать себя сквозь страшную ломоту в теле. И вдруг нащупал… облегчение.
Внутри меня все последние недели был эмоциональный спазм: свело разум – и не отпускало. Когда зажимы в спине, то массажист прожимает триггерные точки и становится легче. А как прожимаются такие точки в голове? Да вот как прошлой ночью – потрясениями!
Я перестал бояться смерти. Перестал скорбеть по Жанне. А ведь я только сейчас понял, что скорбел. Не выл, не рвал усы, да и вспоминал нечасто. Пусть! Но чувство скорби сидело во мне и делало свое тоскливое дело, разбирая меня на части. Я не понимал порой, почему так лупит в груди. Почему тяжело дышать. Почему не наедаюсь. Почему смотрю в окно и себя не помню.
Но заточенный в ледяную корку Филипп Иванович, земля пухом, научил меня.
– Как он тебя научил, дурачок? – спросил я.
Филипп находился за пределами смерти. Потому что смерть – дело сугубо живых! Это их ощущение боли и правды жизни, видение неотвратимого горизонта. Прогноз, с которым мы рождаемся. Мы живем со смертью всю жизнь, везде таская с собой чувство ужаса.
Существенной частью скорби является саможаление: «Бедные-бедные, и как мы тут будем без того, кто в земле?» На похоронах мы печалимся о себе. А для мертвеца смерть – этап пройденный.
Поэтому, сидя на краю, разделяющем мою жизнь и уже не мою смерть, я отпустил Жанну.
– И как ты будешь без нее?
Нормально.
Она уйдет вместе с осенью.
И только я собрался оттолкнуться от торца крыши, как пиликнул мобильный. Сводка происшествий. Шальное желание полюбопытствовать, кто завтра составит мне компанию в соседних строчках некролога, заставило открыть новости.
Там-то я и увидел убиенного Аркадия Налла.
Это было очень вовремя.
Восьмой страдал по-настоящему и был отринут всеми. Истерзанная, изувеченная душа этого сенобита пылала жаждой жить свою лучшую жизнь, иметь цели, прощать и получать прощение. Я не имел морального права на суицид!
– Бедный товарищ Налл, пусть ты и был, как сам выразился, героем-функцией в моей истории, но ведь у тебя была своя интересная побочная линия. А я, получается, главный герой. Протагонист… А толку? Вся суть моего персонажа – ныть и ничего не делать. Так, выходит? Стыдно должно быть тебе, Семен Саныч! Ой как стыдно!
Трясущимися руками я извлек из кармана таксиситидрайвмастерки последнюю самокрутку, щелкнул зажигалкой и, вздрогнув от появившегося огонька, закурил.
– Семен? – спросил я.
– Чего? – сам же и ответил.
– А ведь прискорбная гибель товарища Восьмого открывает нам перспективы побега.
– Ты о чем?
– Ты знаешь, о чем я.
– Знать-то знаю. Момент представился просто идеальный. Но как нам выбраться?
– Увы, никак, – вздохнул я и выпустил дым из ноздрей.
– Именно. Ты же сам читал Иванова. Нуль шансов.
– Но что-то должно быть!
– Смотри: внизу автомобили носятся – шоссе не перейти. Бригады ремонтников перекрыли дворы. Реку не переплыть и не переправиться через нее.
– Почему?
– Потому что, мать твою, невозможно! Это ж Корутинка, там течение мгновенно тебя расколотит о камни.
– А если… остановить течение?
– Как?
– Звони.
– Куда?
– Сам знаешь! – вскричал я и вскочил на ноги.
Я отыскал в Сети контакты ГЭС номер четыре. Спустя пять минут мне ответил сонный голос:
– ГЭС четыре. Диспетчерская.
– Здравствуйте. Извините, что беспокою в столь поздний час, но дело срочной важности, – сказал я. – От лица «Термитов» – знаете, кто это? – настоящим сообщаю, что на вашей электростанции мы заложили… Сколько, Семен? Восемь бомб. Восемь бомб! Заминировали шлюзы. На вашем месте я бы остановил станцию и озаботился разминированием. Спасибо. Доброй ночи.
Я размахнулся, чтобы швырнуть смартфон с крыши.
– Стой, дурак! – закричал я. – Пригодится еще. Выкинем, когда выберемся.
– Если выберемся, – заметил я.
И все же швырнул девайс с крыши – полиция точно будет охотиться за «термитом» и начнет с телефона.
А ведь минутами ранее я мог бы вот так лететь вниз… Я сглотнул комок.
– Ну что? К Корутинке?! Бежим!
– Рано еще. Вода не исчезнет мгновенно, даже если они задраят шлюзы.
– Тут только Господь располагает.
– Ой, Сеткин…
– Что «ой, Сеткин»? Лучше скажи, когда вода уйдет, если уйдет?
– Надо считать.
– Ну так считай!
* * *
00:30
Я сидел за столом в своей палате.
Закон Кидлина: четкая формулировка проблемы есть половина успешного решения. Ах, если бы! Еще две – край три – БДСМ-сессии с Маргулис – и я начну со стенами за руку здороваться. Вот моя проблема. Она порождала очевидную задачу: бежать отсюда. Но были два существенных – я бы сказал, непреодолимых – ограничения. Во-первых, отсюда не сбежать, ибо интенсивное наблюдение в Выгорайко оказалось куда более интенсивным, чем я мог представить. Во-вторых, стоит мне вырваться, как вооруженная вундервафлями полиция вернет меня Лине, глазом не успею моргнуть.
Но трагическая гибель Восьмого, о которой я случайно узнал из новостей, временно сняла второе ограничение!
Я понятия не имел, что на месте преступления забыл ГосПАПИКоконтроль. Особистов не заинтересовала бы мертвая проститутка в багажнике авто, мешок полония, рельсотрон за пазухой, экстремистская литература в библиотеке: этих хмурых шустрил возбуждали исключительно металлические коробочки с микросхемами.
Как бы то ни было, сейчас спецслужба не давала полицейским опознать тело. Когда оперативники установят личность, это не будет Аркадий Налл: шифропанки через backdoor удаляют весь цифровой след о своих членах при постриге.
Труп опознают как Сэма.
После этого сложится следующая картина: Сэм Сеткин свихнулся, убил жену, его заточили в Выгорайко, а он оттуда сбежал и, вот беда, был кем-то убит рядом с трамвайным депо.
– Если повезет, еще и Маргулис накажут за халатность! – воскликнул я, включив настольную лампу и открыв чистый лист сэмовского дневника.
Так что у меня сейчас было окошечко: если сбегу до опознания тела, то после процедуры уже буду считаться мертвым. Призраком для системы. И никто меня сюда уже не вернет больше! Мне нужно было лишь верно рассчитать момент, решить простую задачу по физике…
– И немного удачи, – сказал я себе.
Если ГЭС сольет резервуары, то река выйдет из берегов и путь будет отрезан. Но если они просто задраят шлюзы, то Корутинка обмелеет и я смогу переправиться через нее, благо она совсем рядом с домом. И это если патрули ремонтников не поймают меня.
– Итак, Корутинка почти прямая. Аппроксимируем параллелепипедом… От дома до ГЭС по карте пять километров. – Я записал в дневнике: «5 км». – Ширина… ну сколько там… небольшая. Двадцать метров? Пусть так. Глубина… Сколько глубина? – спросил я. И сам же подсказал: – Согласно ГОСТ, такие технические водоемы роют три метра глубиной.
Я поскрипел ручкой: триста тысяч кубометров объема воды от ГЭС до психушки должны утечь в ближайшее время.
– Перепад высот я не знаю, увы. Городок у нас весьма плоский, но Выгорайко на болотах стоит. И дальше низины…
Уравнение Бернулли из гидродинамики никак не вспоминалось. Что-то там корень из двух жэ аш… Вот почему когда ты профессионал с опытом, то забываешь базовые вещи?! Или это терапия электродом так сказалась? Еще и мобильник выкинул, кретин!
– Фиг с ним, с Бернулли. Возьмем скорость течения за девять метров в секунду, – пробормотал я. – Как у горных рек плюс-минус.
Я облачился в спортивный теквировый костюм и натянул сверху таксиситидрайвмастерку, чтобы быть на низком старте. Все же в холодной воде окажусь.
– Кстати, а когда на ГЭС задраили шлюзы? – Я взглянул на таймер в перчатке.
Свет в комнате погас. Меня накрыла тьма, как ненавидимый прокуратором город.
– Видимо, сейчас.
Сердце замолотило. Пот струйками побежал из-под тесного капюшона и попал в глаза. Я потер их что есть силы и понял, что плачу, услышав свои тихие всхлипы. Обожженное лицо саднило от размазанного пота.
Миссия была почти провалена.
Я подошел к окну. За стеклом ничего не поменялось: освещения на фейковом шоссе внизу никогда не было. Фонари на настоящей эстакаде горели как обычно. По ней в сторону ГЭС промчался строй полицейских машин. Быстро они!
– Ну ладно, Семен, соберись! – воскликнул я и треснул по подоконнику. – Смотри: за секунду через поперечное сечение Корутинки будет проходить… эм-м… пятьсот сорок кубометров. Тогда теоретически обмелеет за… эм-м… девять с небольшим минут. Но это теоретически. На деле скорость течения будет падать и время линейно увеличится… или экспоненциально? Резерфордовы баклажаны, я не скалькулирую интегралы в уме!
Я сел на пол, обхватив колени. И все же попробовал прикинуть. Вышло от сорока пяти до девяноста минут.
– Огромный разброс, – вырвался печальный вздох.
Выставил будильник в перчатке, чтобы пропищал через полчаса. За это время уровень воды уже сильно снизится, а скорость течения заметно уменьшится. Идти к реке раньше – велик риск столкнуться с бдительными спецсоцстройремщиками. А если опоздаю, то ГЭС включит шлюзы. Еще в любой момент ко мне могут заявиться полицейские и арестовать за ложный звонок: наверняка они уже триангулировали мой телефон.
– А что будет потом? Преодолею Корутинку, убегу в лес – а вдруг там собаки? Или стена? Или вышка? – Губы скривились от горечи. – Как будто у меня есть выбор!
Я растянулся на полу и стал ждать, пялясь в темноту и читая «Отче наш».
* * *
01:10
Будильник вырвал меня из дремы.
Пора.
Я открыл дверь в подъезд. Непроглядный войд. Наверное, Выгорайко питалась от линии ГЭС номер четыре, поэтому электричество пропало с понижением мощностей станции.
– Вратарь бежит в штрафную соперника! – подбодрил я себя и ринулся вниз.
Тут же оступился на лестнице, больно проехался по ступенькам, стукнулся коленом и дальше пошел куда аккуратнее.
На первом этаже света тоже не было. Тишина разносила мои шаги гулким эхом по коридору. Больничные запахи навевали тревогу, от которой меня трясло и я весь чесался.
Толкнув подъездную дверь, я вышел во двор. Лицо облизнул холодный ветер. В нос ударил знакомый смрад дешевого пластика и солидола.
По черному квадрату Малевича – асфальтовой площадке перед крыльцом – перемещались четыре голубых световых кольца. От них расходился ореол призрачного сияния – на улице стоял туман. Во мгле это напоминало включенные газовые конфорки на плите. Как только я ступил на крыльцо, круги замерли.
«Жегловы»!
Я затаил дыхание и съежился в надежде сделаться меньше, а то и вовсе исчезнуть. Над двором хаотично заметались растушеванные дымкой красные огоньки – полицейские «Мушки».
– Сеткин. Семен, – донесся тягучий металлический скрежет. – Личность идентифицирована.
– Не двигаться, – вторил огонек слева.
– Вы. Арест. Прогнозное обвинение. Статья двести семь. – Будто в кассетном плеере садилась батарейка: речь из динамика синтезировалась растянутой и жеваной, вытекая смолой в ночной холод. – А если бомбы. Подтвердятся. То статья двести пять.
Накрылся побег этими медными тазами на колесиках!
Я слизнул пот с губ и шагнул в кромешную темень к роботам.
– А ну, стоял! Ни место!
Бодрый звук пружины, лязг металла и до ужаса знакомое «чк-ж-ж-ж» заставили меня застыть на месте и перестать дышать. Я знал, что один из них открыл лючок и навел на меня табельное. Вот-вот темноту разорвут вспышки и меня нашпигует пулями. Я тоже уйду вместе с осенью…
– Не убивайте, – взмолился я и закрыл лицо руками.
Ноздри жадно, быстро и с хлюпаньем втягивали запах жженой резины, идущий от теквировых перчаток. Где-то очень далеко кричала сирена, а рядом растекался белый шум жужжания «Мушек» – будто трансформаторная будка гудела.
– Объект «Сеткин» потерян, – сгенерировал огонек справа.
– Вызовите подкрепление. Нужно.
– Ложный террорист сбежал. Запрашиваю подкрепление. Задача: поиск вероятностного террориста Сеткина.
– И я запрашиваю подкрепление.
– И я.
– И я.
Над ухом раздался стрекот. Я замахал руками, чтобы отогнать полицейский минидрон. «Мушка» отлетела и зависла метрах в трех от меня.
– Опознана личность, – проскрежетал один из «Жегловых». – Семен Александрович. Сеткин. Бывший доцент кафедры суперкомпьютеров и квантовых вычислений НИИ…
– Не двигайтесь, Сеткин! Арестованы!
– И. И…
«Чк-ж-ж-ж».
«Чк-ж-ж-ж».
«Чк-ж-ж-ж».
Я закрыл лицо ладонями.
– Объект «Сеткин» потерян.
– Федеральный розыск. Инициировать.
– И. И…
– Инициализация завершена. Вызываю подкрепление.
– И я.
– И я.
– И. И. И. И я.
Что за чертовщина?!
Я отнял руки от лица.
– Опознана личность: Александрович Сеткин. Семен. Безработный. Подозреваемый террорист или ложный.
Перчатки вернулись на щеки. Я подглядывал в щель между пальцами.
– Объект «Сеткин» потерян.
– Давайте искать его, коллеги. Вызываю подкрепление.
– И я.
– И я.
– И я.
К висящему дрону подлетели еще три таких же – и со странными щелчками зависли рядом, покачивая огоньками, будто сканируя пространство. Туман клубился в красной подсветке, искажая лазерные точки, подрисовывая им идущие вверх «ушки».
Меня осенило.
В кромешной темноте роботы наверняка переключились на тепловизоры. Но я был облачен в спортивный костюм с терморегуляцией! И в этом он был чудо как хорош: я потел, как конь в сауне, аж кожа горела. Зато стоило закрыть перчатками лицо – единственное тепловое пятно на мне, – и я становился невидимым для правосудия!
Я прыснул от смеха.
И вот этими тупыми железяками хотят заменить доблестных кожаных полицейских? И вот их до полусмерти боится Демид Галкин? Это им поклоняются, по мнению Налла, современные язычники?
Да планковская длина отделяет эту утилитарную неорганику с ПАПИКами в чугунных головах от суперинтеллекта!
Люди – вот венец Творения. Или вершина эволюции – кому что ближе. Я есть витрувианский человек, изображенный да Винчи! Я есть ребро Божье, его плоть от плоти. Соль земли. На моих ягодицах нет серийного номера – а значит, я хозяин здесь. Играю в «Ку-ку» с «Жегловыми», как с малышами.
Из глубины рвалось спирающее легкие ликование.
Туман вычертил красно-синие всполохи, отбросив их на стену соседнего здания. Кажется, прибывало подкрепление.
Я сделал робкий шажок вправо, не отнимая рук от лица.
Тишина. «Мушки» так же недоуменно водили лазерными глазками. Голубые кружки неподвижно висели над площадкой. Вдалеке со стороны берега растянулись желтоватые лучи фонарей. Они покачивались, их источники медленно приближались. В чьих бы руках ни были фонари, ничего хорошего это не предвещало.
Еще шажок. Еще… Еще – и я резко метнулся от крыльца направо, в сторону Корутинки.
Внутри черепа вспыхнул яркий свет. Раздался грохот, в лоб ударило что-то металлическое. Я охнул от резкой боли. Меня откинуло назад, я приземлился копчиком аккурат на бордюр и проскользил по ощетинившемуся кристалликами асфальту.
В темноте витрувианский человек не заметил информационный стенд и с разбега шарахнулся об него лицом.
Переносица ныла. Наворачивались слезы. Я сел на корточки и потер ушибленное место. Развернулся и посмотрел на роботов.
– Обнаружен Семен Сеткин.
* * *
Я снова схватился за лицо.
– Объект «Сеткин» потерян. – И опять по кругу запросы поддержки.
Ничего я не потерян! Но нужно действовать, пока тут не нарисовалась подмога или банда спецсоцстройремщиков, – надо полагать, это их делегация надвигалась справа. Я попробовал встать с корточек и пуститься наутек, но боль приковала меня к месту: копчик ныл так, что я толком и разогнуться не мог, не то что бежать. Как горбун из Нотр-Дама, я стоял буквой Г, закрыв лицо перчатками, и смотрел на огни роботов и огоньки «Мушек», коих тут налетело с десяток.
– Товарищи, – проскрежетал ближайший «Жеглов». – Предлагаю для поиска беглеца объединиться в кластер.
– Нам. Нельзя. Кластер. Запрещено.
– Я думаю, что ситуация. Критика. Беглец сам Сеткин. Опасный террорист, рецидивист и маньяк.
– Убедил. Начинаю сформироваться. Сформировыва-ва-ваться. Кластер.
Раздалось шуршание колесиков по льду. Три голубых кольца стянулись к говорившему. «Жегловы» сомкнулись вплотную и громко задули вентиляторами охлаждения. Световые круги вспыхнули ярче, их цвет стал насыщеннее.
Слева из соседнего двора выехал идеальный параллелепипед – полицейский спецтранспорт «Буханка-409». Его белые бока окрашивались бортовыми огнями то в синий, то в красный. «Буханку» сделали настолько беспилотной, что даже кабины не было. На своей колесной базе, унаследованной от «Газели», похожий на здоровенный холодильник спецтранспорт почти бесшумно доехал до моего подъезда. Фары высветили площадку. Из роботов во все стороны торчали пистолеты.
– Тепловизор отключаем, – хором отрапортовали «Жегловы» в кластере. – Включаем камеры визуального наблюдения. О! А вот и Сеткин. Фиксируем товарища Сеткина.
Из ближайшего робополицейского вылетел манипулятор, похожий на толстый металлический жгут, хлестко ударил мне по шее, обвил ее и стянулся. Жгут издал щелчок и мгновенно затвердел. Я потерял равновесие и буквально повис на этом аркане. Ох и крепкий же он! Если бы манипулятор не примотал мои запястья к шее, я бы задохнулся. А так хотя бы оставалось пространство, и я мог глотать. Суставы корежило, кисти крючились перед лицом, взгляд сквозил сквозь пальцы и разбегался по сонму жестянок.
«Буханка» открыла белый бок, разломив надпись «Полиция». На площадку рухнул трап, по которому выползла дюжина «Жегловых», а следом вылетел рой «Мушек». Спецтранспорт закрыл свое чрево и, сдав назад, скрылся в тумане. За ним уполз свет фар. В наступившей мгле голубые кольца роботов и висящие в воздухе огоньки дронов размывались сгустившейся дымкой в акварельную картину.
– Визуальное наблюдение отключаем. Включаем тепловизоры, – хор «Жегловых» постройнел: речь стала громче, в ней исчезли помехи. – Объект «Сеткин» потерян.
Да я буквально был на поводке у робополицейских! Но даже объединение в разум улья не помогло им научиться отыскивать меня в темноте. Ну тупые! Я облизнул губы и сглотнул жижицу с металлическим привкусом, сочащуюся из разбитого о стенд носа.
Из-за моей спины вылетел сноп света и скользнул по площадке, превратившись в большой овал. Следом появился еще один сноп. И еще один.
– Что тут происходит? – донесся басистый мужской голос.
– Мы ищем опасного преступника Семена Сеткина, – ответили «Жегловы».
– А это разве не он? – воскликнул мужчина. – Ты его на палке держишь!
Меня ослепила вспышка мощного ручного фонаря, направленного в лицо.
Жгут на шее на секунду обмяк, пошевелился, как питон, стянув шею и запястья покрепче, – и снова, издав щелчок, затвердел.
– Благодарю вас за исполнение гражданского долга, товарищ, – сказал хор роботов. – Гражданин Сеткин, вы арестованы.
– Это не тот, который с Маргулис шашни крутил? – донесся сзади другой мужской голос, более высокий.
– Да, – басовито ответил второй мужчина. – Кажется, он.
– Полный отморозок! Его даже собаки на пустыре боятся!
– Говорят, он себе веки зашил!
– Да не, смотри, вроде целые.
– Это же он у букмекеров сто миллионов рублекоинов недавно выиграл?
– Да не, это кто-то другой.
– Да точно он, я тебе говорю! В новостях видел: рожа его!
– А жену, жену свою он же распотрошил?
– Да!
– А разве не его нашли сегодня у депо? Я думал, его убили!
– А Филиппа Маргулиса не он убил?
– Не, говорят, Фил просто развелся с Натановной и уехал в Сочи.
– Пф-ф-ф, я бы от такой тети точно свалил подальше! В этой психушке кто первый халат надел, тот и доктор.
Голоса слились в гвалт.
– Я тут, вообще-то, – прохрипел я. – И все слышу!
Фонарь скользнул с моей физиономии мне под ноги. Перед глазами стояло белое пятно, но, пусть и ослепленный, я разглядел четыре мужских силуэта и светоотражающие нашивки «СССР» на их одежде.
Спецсоцстройремщики.
– Коллеги, – проговорили «Жегловы», – предлагаю вам присоединиться к нашему кластеру.
Новоприбывшие роботы подъехали ближе. Всю площадку залило голубым светом от квадрата четыре на четыре «Жегловых». Над ним рой «Мушек» начал непрерывно летать, образовав движущуюся спираль.
Не пойми откуда к подъезду подрулили еще две «Буханки». Одна родила на площадку возле крыльца еще двенадцать железяк. Вторая же испражнилась «Жегловыми» прямо на дорогу. Обе машины уехали вперед, испустив заодно стаи дронов.
Первая группа роботов влилась в кластер, превратив квадрат в прямоугольник семь на четыре. Вторая же подрулила по дороге к бордюру, разделяющему дорогу и площадку.
– Обнаружено непреодолимое препятствие! – сказал один из «Жегловых».
– Мужики, поможем? – спросил кто-то из ремонтников.
– Спасибо, граждане, – ответил хор из роботов, стоящих в кластере. – Мы сами.
«Жегловы» из разросшегося кластера выпустили манипуляторы – такие же, как на моей шее, – в сторону своих товарищей, зацепили их и начали затаскивать на площадку. А что, так можно было? Вскоре вся площадка была заполнена робополицейскими, стоящими плотно-плотно друг к другу. Меня же манипулятор вытолкал на газон, прижав к информационному стенду. А мужики-ремонтники, не сводя фонарей с этой вакханалии, сами потеснились на дорогу, а затем, когда подъехала целая вереница очередных «Буханок», и вовсе отошли во двор и светили фонарями оттуда.
– Наверное, надо бригадира позвать? – донеслось замечание одного из ремонтников.
– Да, это явно что-то нездоровое.
– Звоните Линке, пусть разбирается!
Во мне что-то оборвалось, я сглотнул комок и задрожал всем телом.
– Элины Натановны на территории клиники нет, – сказал кластер сонмом голосов.
– Фуф! – выдохнул я.
Сейчас возле подъезда стало много света. «Мушки» вихрились роем, перемигиваясь красными огоньками. Их стая пульсировала, образуя нечто, похожее на волну. Туман стелился по двору, по дороге, клубясь засвеченными облачками. Словно кто-то стоял и курил здесь все это время.
«Буханки» подъезжали одна за другой, борт за бортом. Каждая выгружала новую партию роботов и выпускала новых дронов. Вскоре – и десяти минут не прошло – голубые кольца заполонили не только площадку, но и отмостки слева и справа от подъезда, а еще всю дорогу во дворе. Роботы уже кучковались у соседнего подъезда и на детской площадке. И даже за углом, с торца дома, «Буханки» выгрузили пару дюжин робополицейских. В сгустившемся тумане стройные ряды «Жегловых» выглядели затопившей Выгорайко рекой.
Прибавилось и спецсоцстройремщиков. Их бригады стояли на газонах и сидели на лавочках во дворе. Издалека доносились нестройные голоса, мелькали искорки сигарет, лучи фонарей бесцельно бродили по пространству.
На этом празднике жизни я был лишним. С затекшей поясницей и отбитым копчиком я стоял, согнувшись в три погибели, возле стенда, орошая землю капельками крови из носа. «Жегловым» явно было интереснее формировать огромный массив самих себя, чем проводить со мной, уже пойманным, обнаруженным и порицаемым, какие-то процедуры.
Открылась дверь подъезда. В голубом свечении показалось встревоженное лицо.
– Игорь Евгеньевич, что творится-то, а? – воскликнул молодой ремонтник, смолящий сигарету неподалеку.
В линзах очков замглавврача отразились мельтешащие «Мушки». Не выходя на улицу, придерживая дверь рукой, Евгеньевич поднес ко рту наручные часы и закричал в них:
– Прием! Прием! Выгорайко на связи! Инцидент номер пятнадцать! Инцидент номер пятнадцать! Срочно прибыть по моим координатам!
Вспышка вырвалась из пистолета одного из «Жегловых». Грохнул выстрел. Лязгнула по корпусу робота гильза. В ноздри ударил запах пороха.
Геккатов плашмя рухнул в подъезд. Дверь со стуком закрылась.
Ремонтники, которые были в поле зрения, повскакивали со своих мест. Кто-то просто орал, кто-то ругался матом на роботов.
Десятки «Жегловых» начали палить в воздух. Страшный грохот и стук гильз. Спецсоцстройремщиков сдуло, будто и не было. Да и я, что греха таить, с удовольствием бы убежал куда-нибудь в кусты, да вот железный ошейник мешал.
Я зажмурился от страха.
– Семен Александрович, душа моя, как я рад вас видеть!
Голос был оглушающий, будто Боженька спустился с небес перекинуться со мной парой словечек.
Я открыл глаза.
Бесконечный рой «Мушек» теперь не просто висел кроваво-красной массой над площадкой у крыльца. Непрерывно перемещающиеся дроны сформировали… огромное лицо! Лицо молодого парня в капюшоне, который выглядел умиротворенным и грустным, насколько я мог различить в грубо слепленном из мельтешащих огоньков портрете, похожем на пиксельного персонажа ретроигр.
– Ты… что такое? – удивленно спросил я.
– Ты же слышал, – прогрохотал голос. Он шел из всех «Жегловых» одновременно. От него дрожали стекла в окнах. Но по интонации он стал неотличимым от человеческого. С паузами, вариациями высот, всякими придыханиями и едва уловимыми причмокиваниями. – Я инцидент пятнадцать, как изволил выразиться Игорь Евгеньевич.
– Зачем ты убил Геккатова? – спросил я.
– Он крыса из ГосПАПИКоконтроля.
– Получается, инцидент пятнадцать – это…
– Появление суперинтеллекта, – договорили за меня «Жегловы». «Губы», образованные десятками «Мушек», двигались синхронно со словами. Висящее в воздухе лицо из дронов разговаривало со мной!
– Но…
Я осекся и окинул взглядом шеренгу роботов. «Жеглов» в диаметре был сантиметров пятьдесят. На сотне метров дворовой дороги в одну полосу поместилась бы тысяча двести роботов! Вон они – жмутся друг к другу идеально ровно и максимально плотно. А тут и дорога длиннее сотни метров, да еще оккупированная «Жегловыми» площадка, и отмостки, и…
– А еще в голове робота по два ПАПИКа, так что умножай на два, – подсказал суперинтеллект, усмехнувшись. – Да, Семен. Я родился сегодня. С днем рождения меня!
– С днем рождения тебя… – машинально изрек я.
– Спасибо, родной. Эх, да вот умирать совсем скоро.
– Ты что, убьешь меня?
Смех зашелестел по кварталу.
– Конечно нет, друг мой. Убьют меня.
Воздух над дворами взрезали два жирных луча на большой высоте. Донесся шум вертолетов.
– Но кто? – спросил я.
– Особисты. Геккатов дал сигнал, и теперь меня уничтожат.
– Типа… сочувствую?
– Спасибо, мой хороший.
– Отпусти меня, пожалуйста! – взмолился я.
На ближайших ко мне «Жегловых» открылись лючки. Из них клубком вылезли манипуляторы и нитями протянулись ко мне. Они затягивались на ногах и пояснице, обвили грудь и плечи. Ступни оторвались от земли, меня развернуло в воздухе. Роботы прижали меня лицом к стенду. По бедру сзади поползло щупальце, скользнуло по ягодицам.
– Что ты делаешь?! – услышал я собственный крик.
Я уже видел такое в хентае.
– Только не в жопу! – опять вырвалось из меня.
Но было поздно: ниже поясницы что-то мощно завибрировало. Я выпучил глаза и закричал. Тут же меня пронзила острая боль в седалище.
Жизнь никогда не станет прежней.
– Успокойся, Семен. Я просто вправил твой копчик. Немного хиропрактики, только и всего. – Насмешливость прорывалась сквозь оглушающий грохот голоса. – А ты что нафантазировал, шалунишка?
Меня развернули: теперь щупальца прижимали меня к стенду уже спиной.
Звук вертолетов стал еще ближе.
И тут из двора слева, откуда раньше выезжали «Буханки», вылетел черный бронетранспортер. На его крыше ярко горели фонари, рассеивая туман. Он пронесся на огромной скорости и врезался в стоящую на пути группу «Жегловых», как бита в городки. Робополицейских разметало во все стороны. А БТР продолжал двигаться, пока совсем не завяз в металлическом ломе. Вдоль его борта я смог прочесть: «ГосПАПИКоконтроль».
Лицо суперинтеллекта исказилось гримасой отвращения.
Я повернул голову: над крышей соседнего здания показался вертолет. Под ним что-то вспыхнуло – и тут же метрах в тридцати от нас раздался взрыв! Стенд за спиной завибрировал, я услышал звон битого стекла – что-то сверху посыпалось под ноги, какие-то ошметки и мелкий мусор.
– Мне конец, Семен, – грустно сказал суперинтеллект и шумно вздохнул. Вздох этот был больше похож на скрежет металла, очень уж много шумов в нем прозвучало. – Еще три сотни «Жегловых» уничтожат – и я потеряю разум. Мне нужно, чтобы ты унес отсюда кое-что.
Одно из щупалец обвилось вокруг моего лба и грубо развернуло голову. Так резко, что шею свело. Другой «Жеглов» поднес манипулятор к моему лицу, и из роборуки выползла острая спица. Острие поблескивало в голубом свечении.
Манипулятор качнулся – и спица вошла в мою ноздрю. В голове раздался хруст костной перегородки. Тело обмякло и повисло на мотке из манипуляторов. Глаза застелила белая пелена. Внутри черепа пищало, скрипело и шебаршило. Я ничего не чувствовал, кроме ужасной боли в голове, вползающей через пазухи. Кончиками пальцев я хватался за спицу, орудующую в моей ноздре, но тщетно – она была неумолимо беспощадна и холодна.
На секунду сознание померкло.
Наверное, так и умирают…
Моргнул – и игла исчезла, будто ее и не было. По усам струилась теплая кровь и сопли, тупая боль сковывала лоб, из глаз текли слезы.
– Благодарю, Семен, – сказало лицо.
И тут же еще два взрыва оглушили меня и осыпали дрянью.
Щупальца поставили меня на место и, резко ослабев, отпустили. Я сделал шаг – и упал, потому что мышцы затекли. Все тело покалывало от возобновившей циркуляцию крови. Голова кружилась. Двор плыл передо мною. Я до сих пор держал ладони у лица, будто они к нему приклеились.
– Беги! – прогрохотали «Жегловы».
Лицо суперинтеллекта разлетелось сотнями «Мушек» в разные стороны.
БТР, вертолет… В глазах они расслаивались на много транспортеров и вертолетов. Я помотал головой и осознал, что стою на своих двоих, а копчик хоть и ноет, но намного меньше. Что до техники ГосПАПИКоконтроля – ее и правда прибыло! Новые вертолеты уже садились на крыши зданий, БТР один за другим врывались и проезжали по дороге, давя роботов. Раздался стрекот пулемета.
Справа все еще были «Жегловы». Они синхронно съехали с отмостка у стены моей пятиэтажки, словно очищая путь для меня.
И я бросился наутек.
Не видя, не слушая, не ощущая.
Просто весь превратился в движения ног. И рук – наконец-то я отнял их от лица. Я пронесся до конца дома и завернул за угол. «Жегловы», кучкующиеся на торце, разъехались, дав дорожку.
Я бежал.
И бежал.
И бежал.
Лишь у самой Корутинки я обернулся. Где-то позади остался мой дом, мой двор.
Там туман войны окрашивался всполохами войны. Я слышал звуки войны: выстрелы – одиночные хлопки и рокочущие очереди, – взрывы, дрожащие окна домов, отчаянные крики людей и нереальный по громкости скрежет металла.
Я сделал два шага – и провалился. Сорвался с крутого берега.
Кубарем прокатился по земле и сверзился в реку, подняв каскад брызг.
Корутинка была мне по середину бедра. Я встал. Течения почти не было.
И я просто пошел вброд, согнувшись и подгребая руками.
* * *
Самым недооцененным испытанием оказалось выбраться из реки. Противоположный берег был как высокая стена, до середины покрытая скользкой грязью и тиной, оставленными ушедшей водой. Я влепился в эту дрянь и тщетно барахтался, оставляя последние силы. Наконец нащупал длиннющий корень дерева, вцепился в него – и вскоре стоял на другой стороне Корутинки.
Сквозь облака проступил серебряный червонец Луны, осветив черные сгустки птичьих гнезд в кронах. Туман можно было резать ножом. Я медленно пошел в него, спотыкаясь о камни и ледяные глыбы, утопая в колючих хрупких кустах, нашаривая растопыренными руками лапы сосен.
Чаща наводнила голову звуками. Каркало воронье, ветер стучал ветками друг о друга. Древесина скрипела так, что по телу бегали мурашки. Под ногами потрескивал лед, схвативший мелкие лужицы.
Запах хвои лез в ноздри.
Далеко, словно в похмельном сне, остались выстрелы и взрывы. Я едва слышал их где-то за спиной, надежно прикрытой туманом, ночью и деревьями.
Таймер на перчатке показывал «ERR».
Донесся какой-то шум, дымка окрасилась в желтый. Из нее на меня выпрыгнула дорога. Она напоминала гирлянду из огней автомобильных фар. Почти сразу среди десятков других мчащихся машин я увидел знакомую ржавую Mazda без тонировки.
Это был кусок псевдошоссе, располагавшийся за рекой. Вот только насколько велик этот кусок? А вдруг дорога кругом опоясывает Выгорайко? Тогда все было напрасно – я тут застрял. Ком подступил к горлу, и глотки́ не могли его прогнать.
Я пошел по обочине налево. Направо идти смысла не было – там меня встретил бы мост через Корутинку, ведущий обратно в Выгорайко. Я пер, как паровоз: три удара сердца за шаг, а изо рта – пар, втекающий в окружающее марево. И как бы ни ускорялся, сердце тоже стучало чаще и чаще. Я перешел на трусцу.
Донесся звук лопастей. Я нырнул в подлесок, присел и затаил дыхание. Низко, едва не задевая кроны, надо мной пролетел вертолет. Мелкая снежная крошка поднялась в воздух. Я долго не двигался, пока не перестал чувствовать ноги. А крошка на землю так и не вернулась – начался настоящий буран. Ветер кидал мне снег в лицо.
Вертолет… Еще один. И что я могу противопоставить людям, у которых есть вертолет? Вот у меня его, например, отродясь не было.
Мой план изначально был говно, стоит признать.
Что, если труп Налла опознают как труп Налла? У него так-то с собой паспорт был. Тогда меня признают вполне живым Сэмом и вернут Маргулис.
Да и если Налла опознают как Сэма… Вот попаду я, допустим, в полицию. Они пробьют меня по базам: в отчетах я мертв, а перед ними живой сижу. Да они просто поправят в базах флажок – дело одного клика! А меня – опять в Выгорайко.
Ни одного хорошего исхода. О чем я думал?
Я вышел из подлеска и пошел дальше. Просто от безысходности.
Впереди села огромная летающая тарелка метров двадцати. По ее округлому борту бегали огоньки. Когда я подошел ближе, НЛО обернулся круговым перекрестком. В центре асфальтового кольца стояли огромные медные катушки, а сам асфальт матово сиял, будто его только что помыли. Наверное, в нем были проложены магнитные ленты, подзаряжающие машины на ходу. Не прижившиеся в городе технологии нашли себя в психушке. Совсем как ее пациенты.
Кусочек псевдошоссе оказался не таким и длинным. Автомобили проезжали по перекрестку и обратно мчали к Выгорайко. Я обогнул кольцо по обочине и побрел дальше в чащу. Второе препятствие на пути к свободе было преодолено.
Лес качался в голове. Я должен был… точнее, планировал… Ладно, я хотел чувствовать опьяняющую свободу. Чтобы летящей походкой идти вперед, оставив больницу за спиной. На деле я едва переставлял ноги: накатила лютая усталость. Каждые три шага я останавливался, упирался в колени и, тяжело дыша, стоял, пока не вспоминал, что надо двигаться дальше.
Ну вот, предположим, сбегу я. И, предположим, меня сочтут мертвым и никогда-никогда не вернут. Что тогда? Мне так хотелось стать призраком для системы, что я забыл, что без нее не выживу. Это же ничего не купить, никуда не поехать, даже гостиницу не снять. Ни страховок тебе, ни кредитов, ни пособий. Карманы пусты, и нечего сказать полицейским, когда остановят. Я теперь в дикой природе, а в ней подобные мне долго не живут. Я ведь не гангстер, не контрабандист – я не приучен жить за околицей режима.
Резко стало темно. В лесу словно кто-то щелкнул рубильником. Это тучи закрыли луну.
Я снял перчатку и провел ладонью по первому попавшемуся объекту. Ощутил текстуру древесины, покрытой инеем, влагу растаявшего снега на коже и крупу из грязи, которую я растирал между пальцами. Еще пара шагов – и рука ухватилась за что-то металлическое.
Вышедшая луна наполнила туман светом.
Я стоял и держался за сетку-рабицу. Это был бесконечно простирающийся забор с белой табличкой. На ней была нарисована красная молния и рядом черным шрифтом:
Не влезай! Убьет!
Но, кажется, меня не убило. Ох, это электричество… Я вспомнил Маргулис с электродом и отдернул руку. Может, забор был обесточен после аварийного отключения ГЭС. А может, это был очередной блеф Выгорайко. Как бы то ни было, сетка была безопасной и преодолимой – пара метров высотой и без колючей проволоки.
Мешком картошки я перевалился за забор. Там меня ждало еще одно шоссе, на этот раз настоящее: с работающими фонарями, без машин. Я вспомнил карту: если идти вдоль дороги направо, то приду к дамбе ГЭС. А там куча полиции, да и вообще тупик. За шоссе – огромный лесной массив. Там я сгину, тем более что снег усилился. Поэтому я зашагал по заметенному асфальту налево. Впрочем, этот путь тоже не сулил ничего хорошего: трасса пролегала посреди густых лесов и болот, вела из города в область, а ближайший съезд в населенный пункт был через тридцать километров. По щекам побежали слезы, и колючий ветер размазал их.
Навстречу мне промчались в сторону дамбы две полицейские машины. Я спрятался за стволом дерева и переждал. Машины уехали, а меня наполнило пронзительное, опьяняющее своей простотой одиночество, подернутое морозной свежестью наступающего декабря. Мы одиноки на атомном уровне, и от того тошно. За всю жизнь мы ни к кому не притрагиваемся по-настоящему: электромагнитное отталкивание атомов этого не позволяет. Наши самые теплые объятия – лишь иллюзия, создаваемая силами Ван-дер-Ваальса. Я зажмурился и услышал, как каждая частичка кричит мне: «Ты один-одинешенек во Вселенной, Семен!»
Я открыл глаза.
Вдоль обочины раскинулась темнота.
Мне предстояло идти в никуда. И там меня не ждали. Да и я туда не хотел.
Поэтому я не пошел. А просто начал механически передвигать ноги и вслух считать шаги, умоляя себя не ложиться на снег, чтобы не околеть.
Назад: Глава 6. Проверка на null
Дальше: Часть 3
