Глава 15. Театр кукол

Книга: Саймон говорит

Назад: Глава 14. Убранные в доску короли

Дальше: Глава 16. Кто-то из грота

15:50

Зябко здесь. Должно быть, из-за холодного металла на запястьях.

– Сём. Сёма!

– Что?

– Ты как?

Я качал ногой и пинговал органы чувств. В спертом, хоть ложкой ешь, воздухе витал запах отжившего, какой бывает в библиотеках, старых подъездах и квартирах пенсионеров. Переносящий внутрь микроволновки, согревшей тысячи судков. С тонкими нотками рассохшейся древесно-стружечной плиты, дешевого линолеума и вареной капусты.

– Так себе, если честно.

– Как думаешь, где мы? – Голос Саймона звучал одновременно слева и справа. Слева чуть сильнее. Реверберация обволакивала меня: вокруг было мало пространства.

– В темноте.

– Это я вижу, гений. Вернее, не вижу.

Тут не имело значения, зрячие мы или нет. Функция визуального восприятия стремилась к нулю. В любой темноте главное – не оставаться в одиночестве. Я почти любил лысого.

– Я имею в виду, что за место? – спросил Саймон.

В «Аурусах» мы проехали не больше минуты. Мешки на головах, руки связаны. Сердце колотилось как безумное. Потом резкая остановка – наверняка мы даже не покинули чертово Обнулёново. Хлопок дверью. Нас выпихнули из фургона. Крик Галкина о помощи прорезал тишину – отчаянный, как у загнанного зверя. Глухой удар. Тишина. Господи, лишь бы Демид был жив!

Нас долго вели. Шаги множились эхом. Словно армия маршировала. Спуск по лестнице казался вечным.

Внизу пищали маячки для слабовидящих. Звук скользнувших дверей, рывок – и мы поехали. Уши заложило. Маглев? Но нет, под нами выбивали ритм рельсы, как в старом метро.

Двадцать минут в железной утробе. Остановка.

Снова бесконечные переходы, повороты, спуски. Ни одного подъема. Все – в гробовом молчании. Холод, сквозняк, гул. Воздух пах плесенью, пылью и страхом.

Они сдернули с голов мешки и ушли – лишь тени мелькнули. Лязгнула металлом тяжелая дверь темницы, и воцарилась абсолютная тишина.

– Мы где-то под землей, – ответил я.

– Как в могиле прям, а? – Саймон тяжело вздохнул. – Чертовы жрецы Самаэля!

– Мне кажется, я тут уже был. Это вроде как монашеский скит бывший, ныне подземелье ГосПАПИКоконтроля. Ведь только они на «Аурусах» передвигаются.

– Оппенгеймера мне за щеку! А при чем тут особисты?!

– Ни малейшего понятия.

– И что с нами теперь будет?

Смола перед глазами гасила все чувства, так что я не понимал, лежу ли, сижу, стою. В любом случае, было неудобно. Ломота в напряженных мышцах надсадно терзала разум.

– Ничего хорошего, Саймон. Ничего хорошего.

Бесцеремонный свет разорвал пространство. Во вспыхнувшем дверном проеме появился знакомый силуэт. Щелкнул выключатель. Мои зрачки испуганно юркнули под скукоженные веки.

* * *

– Доченька… – пробормотал я.

Алиса стояла перед нами и зябко куталась в длинный черный балахон с узором из черепов. Из-под огромного капюшона был виден только дрожащий острый подбородок и черная струнка сжатых губ.

– Отпустите ее! – закричал я невидимым тюремщикам. – Самаэль?! Ты? Это касается только нас! Не трогай ребенка! Или, может, Геккатов? Позовите Игоря Евгеньевича Геккатова! Я сделаю все, что нужно! Призна́юсь во всем, что нужно!

Глаза понемногу привыкали к свету. Я различил тяжелую ржавую дверь в кирпичной стене и покрытый линолеумом пол. Мы были в крошечном гроте: нас обступали тесные нагромождения из валунов, чумазые от копоти, испещренные надписями на старославянском. Со сводчатого потолка свисали мелкие острые сталактиты и несколько лампочек на проводах.

– Лисенок, ты в порядке? – спросил я дрожащим голосом. – Что они с тобой делали?

– Мала́я, освободи нас! – взмолился Саймон.

Он сидел слева на металлическом стуле, на болты прикрепленном ножками к круглой каменной платформе в полу. Руки были перекинуты через наклоненную назад короткую спинку и зафиксированы так, что Саймон неестественно выгнулся, упираясь лопатками в нашитую поверх спинки кожаную подушечку.

Я не мог толком рассмотреть себя, потому что шея не поворачивалась из-за спазма. Лишь поерзав и уловив связь с гравитационным полем, я осознал, что сижу в точно такой же позе на точно таком же стуле. Только передо мной еще стоял маленький деревянный стол, на котором был подсвечник с огарком и застыли лужицы воска.

– Признаешься в чем, папочка? – ехидно спросила Алиса.

– Не знаю… – протянул я.

В чем угодно, ради тебя. Я сморщил лоб, напряг зрение, но мгла под капюшоном скрывала глаза и виски дочери. Внутри все сжалось в комок.

– Так давай узнаем, – сказала Алиса. – Выясним, кто из вас, электроников, убил маму с папой.

– Девочка, а ты ничего не перепутала? – нахмурившись, спросил Саймон. – Такие предъявы людям кидать.

По его бледному лицу катился пот, а на лысине набрякла лиловая шишка размером с бильярдный шар. Карманы расстегнутого и грязного серого плаща были вывернуты, худи порвано, берцы и низ джинсов покрывал сплошной слой пыли.

– Я могла бы перепутать, – кивнула Алиса. – Но Он – нет! Он говорит, что один из вас это сделал. А может, и оба. Все вокруг врут, что папа убил маму. А Самаэль сказал, что папа уже был мертв до ее гибели. И кто-то из вас очень об этом пожалеет.

Сэм ведь и правда не убивал жену. Но Самаэль мог об этом знать, только если сам был в тот день на Касперски.

– Почему ты веришь ему? – спросил я.

Неужели Самаэль и ее отправил в свой морок? Зашил ей веки…

– Ему невозможно не верить, – ответила Алиса.

Она сняла капюшон, и по плечам рассыпались локоны. У нее были мамины волосы: безлунная ночь, запертая в прядях. Мы встретились взглядами: глаза у Алисы тоже были мамины – маленькие зрачки, очерченные золотистым кольцом, и радужки, золотисто-зеленые, как кроны с играющим в них июльским солнцем. Как же она похожа на Жанну…

Я полувздохнул-полувсхлипнул и закусил губу.

Алиса поправила локон, и я увидел чип на левом виске. Она потерла микросхемку пальцем и поморщилась. Моргнул оранжевый светодиод.

– Помогите, пожалуйста, – сказала Алиса.

Это она нам?

В келью вошли двое мужчин в серых куртках с нашивками ГПК. На них были солнцезащитные очки, над дужками которых светились бирюзовые огоньки.

– Побыстрее, – поторопила девочка. – Уже почти четыре, Он ждет в допросной.

Один из зомбированных особистов, выставив руки перед собой, неловко подошел к Саймону и развернул платформу со стулом. Сзади на спинке блеснула толстая скоба, удерживающая наручники. Мужик присел на корточки, достал ключ и начал возиться с ее замком. Второй особист в это время просто встал рядом со мной.

– Не нужно просто так там стоять, окей? – раздраженно сказала ему Алиса. – Освободите второго пока. Время поджимает.

Она нервно потерла свой чип. Взгляд и движения у дочки были живые, не такие ватные, как у этих с зашитыми веками. Она явно владела и собой, и ситуацией. А раз так, то нейроюнит в ее виске мог быть управляющим, по принципу «ведущий – ведомый». Но это значило бы, что Алиса, в отличие от этих, помогает Самаэлю осознанно…

Комната крутанулась на сто восемьдесят, и я уставился в валуны грота – это второй особист подошел и развернул мой стул. Запястья задергались от манипуляций гэпэкашника.

– Мне похер. – Саймон теперь оказался справа. – Пошли побазарим с этим юродивым. Мне скрывать нечего: я Сэма и Жанку не мочил. А ты, Сёма?

Я-то знал, что Сэм погиб от несчастного случая. Но не выйди я тогда с балкона – он был бы жив. А может, и Жанна была бы жива. Вдруг Сэм защитил бы ее от убийцы? А может, после секса он просто увез бы ее. Например, в ресторан.

– Нет, – сказал я.

В эксперименте Шрёдингера наблюдатель, который открыл коробку и увидел, что кот мертв, считается причиной его смерти. Раз так, то выходит, что я убил и Сэма, и Жанну.

– Моя совесть чиста, я свое отмотал… – гундосил Саймон.

– …аж двадцать дней, – нервно хмыкнул я.

– И все равно я здесь больше всех сидевший!

– Пф-ф-ф, невелика заслуга.

– Зима, лето, год долой…

– И вообще, в чем смысл? Можно подумать, вы за меня отсидели? Или за нее вон? Вы же сами мухлевали с перемещениями!

Алиса захлопала в ладошки. Судя по звукам, она даже запрыгала.

– Какие же все-таки копии моего папки придурки! – воскликнула она.

– Эй! – хором возмутились мы с лысым.

– Нет, правда. Еще и предсказуемые. Дядя Самаэль сразу сказал, что вы придете на похороны.

– «Дядя Самаэль», – передразнил я. Раз дочка все осознает, возможно стоит с ней объясниться. – Вообще-то, я твой квантовый отец. Я больше всех в твоей вселенной за тебя переживаю.

– Квантовый отец? – хихикнула Алиса.

– Д-да.

– Ужас. Вы оба – э-лек-тро-ни-ки. И место вам – на свалке. Вы похороны умудрились испортить!

– Какие еще «электроники»? – спросил я.

– Что вы там возитесь? – прикрикнула Алиса. – Мы так опоздаем!

– Так ты за нами пришла, мала́я?

– Конечно! Мы все за вами пришли.

– Так какие «электроники», доча? Что ты имеешь в виду?

– Ну ни хера себе…

– Але, мне пятнадцать. Что я забыла на похоронах? Там в гробу даже не мой папа был! А его копия, которую возле трампарка нашли.

– Так-то твой батя тоже там был, деточка, – засмеялся Саймон.

Алиса сердито фыркнула.

– Кстати, откуда он там взялся? – спросил я.

– Вестимо откуда, – ответил лысый. – Сектанутые подбросили.

– Не легче его было в горящий кратер скинуть, раз уж на то пошло?

– У шифропанков там квазирелигия. Не уверен, что она разрешает сжигать жмуриков.

– Але, вы про папу моего говорите! Да сколько можно возиться? – Раздались легкие быстрые шажки. – Это не тот ключ вообще, че вы торкаете его! И у вас тоже не тот. Вы слепые, что ли? А… Ну да. Извините.

Вновь быстрые шажки, только уже удаляющиеся. Затем они же – но уже разносимые эхом коридора. Дверь качнулась на петлях и скрипнула.

Зомби-особисты по-прежнему ковырялись возле наших задниц. Наручники по-прежнему подергивались.

Клона я видел лишь периферийным зрением. Он обиженно сопел, хрипло дышал и громко шмыгал носом.

– Саймон, – окликнул я. – Саймон!

– Чего?

– Хотите шутку?

– Ну.

– Как лает собака баристы?

– Как?

– Раф! Раф!

Лысый хмыкнул. С вечность мы сидели под постукивания ключей, не попадающих в скважину.

– Тупая шутка, – наконец буркнул Саймон.

– Других не держим.

Донесся всхлип.

– Вы чего там хнычете? – спросил я тихо.

– Да так, знаешь ли. Всего-то за нашу ситуацию, братишка.

– Ситуация как ситуация. Похуже видали.

– Можно подумать, тебе по кайфу сейчас.

– По крайней мере, мы живы. А пока живы – ко всему можем относиться с юмором.

– Воздержусь.

Издав булькающий звук, клон закашлялся.

– Жизнь, Саймон, не состоит из плохих моментов. Она состоит из хороших. Будем их вспоминать на смертном одре.

– Мы уже на смертном одре, здравствуй! Нас же тут пришьют сегодня!

– Знаю. Сейчас с нами происходит всего лишь плохой момент, один из многих. А они не так страшны, как отсутствие хороших.

– И что хорошего было в твоей жизни? – Голос Саймона дрожал.

– Как минимум наше с вами приключение. – Я усмехнулся. – Знаете, у меня была очень скучная жизнь. И, отправляясь ко сну, я всегда мечтал о приключении, о чем-то авантюрном, опасном. И вот, прикиньте, сбылось! Теперь – если выживу – впредь буду думать дважды.

– Дурак.

– Что есть, то есть. Но главное, я благодарен вам, что встретились на моем пути и составили компанию. Вы извините меня, ради коляски Хокинга, за все. И за те слова, что я сказал про ваше заключение и мытарства в тюрьме, – все же это ваша история.

За лязгом ключей и кряхтением зомби можно было различить также прерывистое дыхание клона, его сдавленные вздохи и тихие всхлипывания, порой капли, разбивающиеся о линолеум. Я физически не мог повернуть голову, но если б мог – не осмелился бы. Плачущий Саймон как явление был точкой невозврата.

– Саймон, слышите, я прошу прощения. Перегнул палку. Просто… ну вы и правда жульничали с этими перемещениями. Типа, ну… когда в будущем узнавали результаты матчей, а потом возвращались в свою вселенную, делали ставки. Такая же схема была, если не путаю?

Разговорить! Отвлечь!

– Наоборот, – буркнул лысый. – Узнавал результаты я в своей вселенной. А ставки делал в прошлом.

Я сосредоточился. Сердце лупило в груди, я словно шел по канату на высоте. Голос клона был сдавленным и высоким. Пусть Саймон и отвечал, но еще оставался трепыхающимся на ветру огоньком.

Если он затухнет – я останусь один.

– Подождите-ка, – сказал я. – Но это ведь нелогично. Выходит, и деньги останутся в прошлом. А по моей схеме вы бы их сохранили, так сказать, по месту квантовой прописки – в родной вселенной. И не надо было бы сейчас придумывать схем с криптобиржей и татуировками!

– Да тихо ты! Не при них!

– Да они все равно ничего не соображают, – нашелся я.

А мы вряд ли выберемся сегодня живыми. Но от этого упоминания я воздержался.

– По твоей схеме я сначала и сделал, – медленно и глухо проговорил Саймон. – Единожды. Только получил не деньги, а уголовку и браслет на лодыжку. А еще бан в букмекерских. Прикрыли лавочку. С тех пор – только в прошлое. Там погулял – и обратно. Я же тебе об этом рассказывал.

– И смысл?

– Смысл есть. Ты с женщиной жил? Вот почему люди в гараж уходят, знаешь? Или на рыбалку. Во-о-от. А для меня таким местом была аж другая вселенная.

– Вы же развелись с Жанной?

Говори, только говори, родненький. Не гасни.

– Да, я с другой уже на тот момент жил. Пацаны, может, хватит уже браслеты дрочить? – вскричал Саймон так, что я вздрогнул. – Запястья уже натерли, ну!

На секунду особисты остановились. Но затем опять зашуршали ключами. Лысый громко выругался.

– Реально ничего не соображают, твари. Короче, Сёма, меня как в изолятор упаковали, – завел он, отдышавшись, – да, пусть на двадцать суток всего, но и их хватило, чтобы Жанка вещи собрала и уехала в закат. Репутация, видишь ли, пострадала ейная. Ну да и мне короткого времени в застенках хватило, чтобы по переписке другую кралю найти. Ах, братульфан, это такая нимфа, мать моя женщина! Ты бы видел! Вот есть в мире, я тебе скажу, половинки. Богом данные, понимаешь?

– Но и от них надо отдыхать в другой вселенной, да? – съехидничал я.

– Базаришь, – вздохнул Саймон.

– То есть вселенная, в которой мы находимся сейчас, – прошлое по отношению к вашей? – задумчиво спросил я.

– Каждый миг – прошлое по отношению к текущему, братан, удивляться тут нечему.

– И как оно в будущем? Что нового?

– Ты мне скажи, Сёма. Вот за последние лет пять многое изменилось?

– Разве что седых волосков прибавилось. И больше ни-че-гошеньки.

– Вот тебе и ответ, братка.

– Да где эти ключи?! – донесся издалека гневный крик Алисы. – Кто-нибудь знает?

Наручники перестали бренчать. Тяжелые шаги бега. Свет выключился. Дверь оглушительно грохнула.

Мы остались одни в темноте.

Спустя полминуты тишину разорвал всхлип.

– Саймон? – спросил я темноту.

– Да вот вспомнил любимую свою, – тихо ответил лысый. – Каждый раз сердце рвется к ней, Сём. Ты прав, мы унесем с собой только хорошее. Я сколько себя помню, жизнь малиной никогда не была, чаще доставалось на орехи. Но любовь… Любовь, Сёма, – это однозначно хороший момент. Понимаешь?

– Понимаю, – сказал я.

Я врал. Я не понимал. Слушал себя, но не слышал, что сердце рвалось к Жанне. Той, из моей вселенной. Боль в шее – да, ощущал. Озноб, голод, страх – пожалуйста. А вот тоску…

– Чертова вселенная Сэма, зачем я вообще полез в нее! – зарыдал Саймон. – С самого начала мне не фартит здесь!

Я промолчал. Ему просто надо было выговориться.

– Сначала вроде по красоте шло. Как стишок выучил годовую подшивку «Спорт-Экспресс». Переместился в прошлое успешно. У меня-то тут не было счетов никаких, только сэмовские, а с хера ли я буду их пополнять, да?

– Как же вы без счетов? – равнодушно спросил я, просто чтобы поддержать беседу.

– А нашел дропа через Интернет – подставного анонимного шустрилу, который безопасный счет на себя заводит. У меня доступ к счету полный, а дропу – процент небольшой.

– Звучит ненадежно.

– Так и есть! Это прыжок веры. Но у того пацана репутация хорошая была. Отзывы, гаранты, сертификаты. Я всегда раньше так делал. Но в этот раз дроп, сука, кинул меня. Как только я денег на ставках поднял, так безопасный счет исчез.

– Много потеряли? – поинтересовался я сочувственно.

– А все потерял, Сём. Все! Чтобы ты понимал, там на трешку в хорошем районе хватило бы.

Примерно две моих жизни, если в зарплатах. Тут уже выругался я.

– Ну да ладно, обидно, конечно. Досадно. Я вроде как межвременной многомировой мошенник, а кинули, словно лоха последнего. Но чего кручиниться, да? Деньги – брызги, Сёма.

– Меня бы кто обрызгал…

– А я вот рукой махнул. Сказал: «Спасибо, Вселенная, что взяла рублекоинами». И – к «Черной Королеве». Обратно возвращаться. Без денег тут скука смертная. Пришел, значит, гляжу – а машину времени кто-то раскурочил! Сама она так сломаться не могла. Половины деталей нет. И вот тут я понял, что попал, как хер в рукомойник.

– Цугцванг.

– Не знаю, что это такое. Но жопа полная. Ни бабок, ни прогнозов, ни машины времени. Идти некуда, не пойду же я в сэмовскую квартиру. Конечно, было огромное искушение навестить Банк и умыкнуть деньги с его счетов. Но не по совести самого себя грабить. Да и опасная авантюра это: можно и в тюрьме опять оказаться, а то и в психушке. К сектантам я не пошел, хотя брошюрки раздавали на каждом шагу. Гнилая тема эти секты. Поэтому пришлось искать работенку, чтобы можно было обкашлять способ оплаты, а еще документов не спрашивали бы.

– И где же такая работа?

– Кто ищет – найдет. Месяц-другой – и я заработал на запчасти для «Черной Королевы». Каждую неделю ездил в домик, чинил ее. И починил. Ну как я думал. Но когда я провел эксперимент по переносу себя обратно в будущее – ничего не вышло.

– Это было шестнадцатого ноября, – догадался я. У меня застучало сердце, пазл начинал складываться. – Вы попробовали телепортироваться в свою вселенную. И когда вышли из саркофага, то решили, что уже в своем измерении. Поэтому вернулись на Касперски! Но вместо своей любимой встретили меня, и Сэма, и Жанну. И убийцу…

– Именно, брат. Сложный был денек. А еще в этот день я встретил Салмана. Он прямо ко мне на работу приперся. Пересрался я тогда жуть! Ничего не понял, что он хочет от меня. Но когда тот борсеточку с авансом дал, я отказываться не стал. И не зря! Это было промыслом самого Теслы, отвечаю. У меня снова появились деньги.

– И на них вы купили информацию у Елдунова.

– Ага. Когда такое творится, соображаешь быстро. Я и вертухая знакомого нашел в тюрьме Елдунова. Потом с Пахой мосты навел, он стал новым дропом. Уже на следующий день у меня был полный список всех поставщиков деталей для саркофага.

– Мержинский говорил, что вы расплачивались с ним ставками на спорт.

– Ага.

– Но вы сказали, что у вас не осталось прогнозов после потери безопасного счета.

– Верно гутаришь. Только «Термиты» аванс свой дали именно в прогнозах.

– У них тоже есть машина времени?! – воскликнул я.

– Больной, что ли? Нет, конечно! Зато у них есть выходы на арбитров, тренеров, игроков. Есть инсайдерская информация. Все матчи, на которые они дают прогнозы, – это просто договорняки. «Термиты» и лотереи умеют подделывать, и много что еще. Только рублекоинами расплачиваться не могут – спецслужбы сразу след возьмут. Вот и придумали нанимать людей за букмекерские купоны и выигрышные билеты лотерей. Алмазная схема.

– Через Мержинского вы обналичили аванс «Термитов». Потом купили недостающие компоненты у поставщиков Елдунова. И во вторую нашу встречу, на даче, пришли повторно чинить «Черную Королеву».

– Еще и тебя там встретил! Очередной подгон от судьбы. Я ж тебя, дурака, как раз искал. Вспомнишь – вздрогнешь.

Саймон заговаривался. Его голос перестал быть глухим и плаксивым, сквозь монолог прорывались смешки.

– Так вот откуда вы узнали про «Зенит» – «Спартак», – пробормотал я.

– Да. Это не мой прогноз из будущего, а инсайд от Салмана. И за него прямо сейчас мы должны им предоставлять доступ к «Отмычке». А мы тут гнием!

За спиной лязгнула дверь.

* * *

16:15

Просторная комната напоминала кинотеатр во время показа. Сверху, разрезая полумрак, висел световой конус проектора. Внутри конуса танцевало облако пыли. На стене раскинулось подергивающееся, испорченное цветовыми артефактами изображение небольшого грота, где на покрытом матрацем каменном выступе сидела Элина Маргулис. В руках этой дамы покоился насквозь пронзенный ее взглядом томик Достоевского.

Перед проекцией стояло большое офисное кресло. Из-за высокой спинки выглядывала мужская кисть, сжимающая бокал. Сидящего от нас отделял пустой овальный стол метров десяти длиной. Справа и слева от стола сияли созвездия бирюзовых точек.

Очень хотелось чихнуть. Я прижал язык к нёбу, шмыгнул и поморщил нос. В ушах еще немного звенело: мы с Саймоном знатно проорались, когда нас привели сюда. Но стоило светодиодам приподняться и тучей стянуться к нам, как слова сначала застряли в горле, а потом и вовсе исчезли. Отрешенность навалилась такая, что стало неважно, что будет дальше. Лишь бы скорее закончилось.

Когда мы заткнулись, с нас сняли наручники, и мы послушно плюхнулись на компьютерные стулья с нашего края стола. Лысый нервно отталкивался ногой и прокручивался, как на карусели. Колесики противно скрипели, но на скрип, как и на нас, никто не обращал внимания.

– Извините, друзья, – разрезал тишину громкий голос, дребезжащий, как толстая гитарная струна, которую дернули посильнее. – Я не меньше вашего огорчен, что приходится знакомиться в таких обстоятельствах и обстановке.

Кресло повернулось, и свет проектора рассек лицо сидящего. Я не сразу понял, что у мужчины с глазами. Обычные серые, как у меня или Саймона. Но… они были невероятно реалистично вытатуированы на веках. А сами веки были не зашиты, как у остальной братии, а будто аккуратно запаяны. Так, что даже следов не осталось – кожа просто обтягивала бегающие под ней глазные яблоки.

– Позвольте представиться. – Мужчина улыбнулся и поправил толстые роговые очки. – Меня зовут Самаэль, он же Седьмой. А вы Семен и Саймон. Очень приятно.

Да, он носил очки! А еще у него были кудрявые русые волосы, собранные в гульку и перехваченные розовой резинкой. По правому виску и уху шел безобразный шрам, а в левом виске мерцал оранжевый светодиод.

В остальном это был обычный Сеткин. Невысокий, коренастый, при усах. Сеткин как Сеткин. В клетчатой рубашке и зеленом вязаном жилете с орнаментом.

Он поднялся, поставил бокал и, обогнув стол, подошел ко мне. Изображение кельи Маргулис сменилось сплошным белым экраном. Луч проектора стал ярче и осветил допросную, вычертив сидящих за столом зомби.

– Позвольте, пожалуйста, – обратился Седьмой к моему ближайшему соседу.

Тот послушно встал, уступив место. Клон сел и закинул ногу на ногу. На нем были нелепые шерстяные портки и желтые кроксы, утыканные джиббитсами с Риком и Морти.

Неморгающие «глаза» уставились на меня. Я нервно сглотнул что-то горькое, ползшее в горле.

– Не бойтесь, Семен, я друг. Я вас не обижу, – сказал Самаэль и шумно втянул воздух ноздрями. – Оу, у кого-то сегодня был секс? От вас пахнет виски, ароматом The Ghost In The Shell и лубрикантом. А от вас, Саймон, пахнет машинным маслом. А еще мастикой и советской пластмассой. Дайте угадаю: «Чайка»? «Победа»?

– ЗИС-110, – буркнул лысый.

– Мои извинения, перепутал. – Самаэль нервно покачал ногой. – Я тут с ума схожу от запахов плесени и пыли. Все забивает. Кошмарные казематы. Видели?

Алиса таки нашла нужные ключи. Нас провели в административную часть через лабиринты подземного монастыря. В атриуме была настоящая выставка экспонатов: в тишине тенями стояли смурные люди. Ну чисто публика на моем первом открытом микрофоне или очередь у наливайки поутру.

Освещения не было, экраны не горели, и оттого это место напоминало ночную поляну, усеянную бирюзовыми светлячками. Луч фонарика Алисы выхватывал одебилевшие лица особистов, ремонтников, медиков. Не то чтобы я играл в «Где Уолли?», но я даже заметил среди зомби несчастную Нюру, секретаршу Геккатова. Взгляд сотен глаз сквозь зашитые веки ощущался спиной почти физически. Перед дверьми допросной дочка нас оставила и ушла.

– Видели, – вздохнул я.

Один из особистов положил на стол револьвер. Слишком далеко, чтобы мы могли дотянуться.

– Я смотрю, вы вообще приверженец классики, да, Саймон? – спросил Самаэль. – Шестизарядный винтажный смит-вессон, ну каков красавец!

– Слушай, братиш, хватит нам зубы заговаривать! – вскричал Саймон и стукнул кулаком по подлокотнику. – Что тебе надо? Ты ж заморочился, поймал нас. Чтобы что?

– Самаэль, действительно, нет ни одной причины нас тут удерживать, – поддакнул я. – Если в вас есть хоть капля разумного – отпустите. Умоляю. Мы вам ничего не сделали.

– Да какое разумное, Сёма! Ты посмотри на него – больной ублюдок! На харе написано!

– Это распространенное мнение, – вздохнул Самаэль и потер пальцем веко. – Но, поверьте, я вполне адекватен.

– Вы превратили всех этих людей в каких-то… нейрозомби! О какой адекватности речь?

– Я называю их марионетками. Но ваш термин тоже классный. Уверяю, ничего страшного с ними не происходит. Они и так всю жизнь работали на корпорации и государство, чтобы получить рублекоины и потратить их в кальянных и кабинетах психологов, массажных салонах и кофейнях. Всю их жизнь можно описать статьями расходов. Они были рабами до меня – будут и после. Разница в том, что в данный момент они приносят пользу мне.

– Вы и Алисе мозги промыли! – воскликнул я и вскочил. Тут же поднялись двое особистов, и я поспешил снова сесть. – Что вы с ней сделали? Где она?

– Неправда ваша: ничего я не промывал ей. Она сама ко мне привязалась, только и всего. Я заменяю ей отца, забочусь, беседую. А что сделали вы? Или вот Саймон, который на встречу с Элис притащил плюшевого мишку? Серьезно? Да вы понятия не имеете, что нужно детям.

– Иди в жопу, кучерявенький, – огрызнулся Саймон. – Можно подумать, ты знаешь, что им нужно.

– Это же дети… – изрек Самаэль и вздохнул. – Разве Элис на самом деле интересует расследование гибели родителей? Ей пятнадцать, в этом возрасте жизнь по-другому должна строиться. Время сепарации, бесспорно. Но ей по-прежнему нужен значимый взрослый и место во Вселенной, где просто принимают такой, какая ты есть. Просто, да непросто, раз родители и родственники настолько далеки от этих истин, что девочка больше доверяет, как вы выразились, больному ублюдку, а пристанище нашла в заплесневелых подземельях. В детских душах нельзя оставлять пустоту, иначе кто знает, что туда пролезет? Вот пролез я: услышал, как кричит ее душа, и пришел. Рад ли я этому? Боже, нет, конечно! Но смиренно принимаю, тем более что Элис замечательный человечек. Но все равно грустно, скажу я вам. Прискорбно даже: я оплакиваю судьбу этого чада и искренне надеюсь, что у нее все будет хорошо. Но… не будет. Ведь юность дается один раз.

Оранжевая искра промелькнула перед глазами – это Алиса, внезапно появившаяся в комнате, пронеслась мимо нас. Особист, сидящий возле Саймона, торопливо вскочил с места, и дочь с ходу приземлилась на его стул. Ее лицо ничего не выражало. Девочка не плакала, даже не выглядела огорченной. Абсолютное, мертвенное спокойствие. Лишь стиснутые губы и побелевшие от напряжения костяшки говорили о том, что она услышала слова «дяди», явно ее ушам не предназначенные.

– Мала́я, не слушай этого отморозка, – тихо сказал Саймон, пытаясь поймать взгляд Алисы. – У тебя все еще впереди. А этот… натворил дел и рад. Кучерявенький, ты наехал на ГПК. На федералов, понимаешь? Ты с этими чипами можешь прикалываться сколько влезет, базара ноль. Но приедет подкрепление. А на всех-то чипов не хватит. И натянут твою жопу на кулак – будешь как носочная кукла, отвечаю. Думаешь, твоя черепушка не разлетается? Думаешь, ты робот какой?

– Бинго! – воскликнул Самаэль так, что мы вздрогнули. – В точку! Награда отправляется Саймону.

Нейрозомби зашевелились и начали что-то передавать из рук в руки по цепочке. Наконец последний положил перед Самаэлем две связки по четыре ПАПИКа: одну – в бурых разводах, перемотанную розовой резинкой для волос, и вторую – в проволочной сетке с пломбой ГосПАПИКоконтроля.

– Я – не робот. Я электроник. И вот эти ребята, – Самаэль показал на «зажигалки», – тоже электрониками были. Ну и вы, джентльмены, без сомнения, ими являетесь.

Голову стянул обод тупой боли.

– Да кто такие эти электроники? – Я нахмурился и потер лоб.

– Ну смотри, Семен: если представить шкалу, на одном конце которой будет человек, а на другом – машина, как привычные нам уборщики и баристы, то на ней ведь окажется и что-то еще, верно? Или кто-то. Промежуточные точки.

– Ну киборги, получается, там будут, – ответил я, как зачарованный. – Любая смесь биологического организма и аппаратных компонент.

– Верно, Семен. Как, например, мои марионетки.

– Нейрозомби – люди! – возмутился я. – Люди, слышите! А вы расчеловечиваете своих жертв, как это делают маньяки.

Самаэль издал жуткий утробный звук и снял очки.

– Извините, – пискнул я.

– Нет-нет, Семен, – задумчиво сказал «кучерявенький» и начал протирать линзы полой рубашки. – Вы правы. Люди – они люди и есть. С моими управляющими чипами или без. Мое изобретение лишь создает «ауру», локальную и акцентированную магнитную бурю. Она вызывает сильнейшую мигрень. Кто сталкивался, тот знает: голова болит так сильно, что не можешь ни говорить, ни думать. И вот если в это время транслировать команды при помощи транскраниальной магнитной стимуляции, то жертва будет их исполнять, как заводная мартышка. Жертва… хм, а я ведь никогда не рассматривал их как жертв. Вы раскрыли мне глаза, Семен! Благодарю вас.

Самаэль нацепил очки, встал и начал прохаживаться вдоль стола, бормоча под нос:

– Я превратил эти казематы в андеграунд имени себя.

Нейрозомби синхронно поворачивали головы, ориентируясь на своего вождя.

– Андеграунд, – шепнул Саймон, – это когда очень сильно опустили.

– Ох уж ваши шпильки, – произнес Самаэль, остановился у своего кресла во главе стола и погрозил пальцем. – А на самом-то деле все серьезно. Получается, я представляю беспредельную опасность для общества. И вы это понимаете, поэтому так напуганы. Меня нужно срочно остановить! О, как бы я хотел это сделать. – Он скривил губы и заломил руки.

– Так что же мешает? – с вызовом спросил лысый.

– Этот вопрос неоднозначный, и он у меня в проработке.

– Ну ты не тяни с этим, браток.

– Кхм. Не буду. А пока доведу мысль. – Самаэль положил руки на плечи одного из зомби. – На нашей шкале они ближе к людям. Свободу воли они потеряли, но чисто физиологически по-прежнему обычные homo sapiens. Или орга́ники, как я их называю. А вот мы… Мы с вами, дружочки-пирожочки, куда ближе к машинам. Биологические эрзацы, созданные в биопринтерах. В нашей голове нет органического мозга. А есть это. – Самаэль кивнул на связки ПАПИКов. – Мы настоящие киборги. И – что очень интересный нюанс – имеем свободу воли. Наш Создатель – мой, ваш и ваш – запустил программу, которая развивалась, развивалась, развивалась… И развилась в нас. Мы, ребята, как ни крути, полноценные личности. Не будем сейчас вдаваться в философские тонкости, договорились? Увольте, я этим уже сыт. Было, знаете ли, время поразмышлять, пока я по сектам да психушкам мыкался.

– Что за бред? У меня с Сёмой в башке эти модули вместо мозгов?

– Нет, ну какие-то отделы органического мозга у нас присутствуют. Если верить анатомическому атласу, в наших черепах воссозданы гипоталамус, гипофиз и еще какой-то ошпырок. Наверное, для правильной гормональной регуляции – не силен в нейробиологии, если быть откровенным. Но без нейромедиаторов мы вышли бы совсем невменяемыми.

Мы с Саймоном переглянулись. Лысый покрутил у виска. По моей коже пошел холодок: мы столкнулись с человеком, у которого с нейромедиаторами было явно не все в порядке.

– И это удачное решение: например, я чувствую приливы окситоцина, когда Элис рядом. – Самаэль подошел к Алисе и взъерошил ей волосы. – Душенька моя, я так тебя люблю! Да, пусть моя любовь – лишь итог работы машинного обучения, но разве это делает ее менее искренней?

По щеке дочери пробежала слеза. Самаэль ласково погладил Алису по голове. Девочка зажмурилась и вцепилась в его руку, прижавшись к ней лбом.

– Слушай, нефор, раз уж о нейромедиаторах речь, – оживился Саймон, – я не отказался б сейчас ацетилхолиновые рецепторы взбодрить. Последнюю затяжечку бы, а? Помираю как охота. Не откажи, друг.

Голос лысого дрожал, челюсть и руки тряслись.

– А я бы все нейромедиаторы взбодрил чашечкой кофе, – вздохнул я.

Самаэль почесал веки и приоткрыл рот. Наверное, всю его хищную, злую, бесконечно безумную натуру можно было бы прочесть во взгляде. Но такой возможности не было, а без нее ссутулившийся, то и дело что-то теребящий, подергивающий носом, как кролик, Седьмой выглядел полным тюфяком.

– Ma cherie, там в медицинском блоке где-то бариста катался, – растерянно произнес он. – Принеси, пожалуйста, им…

Алиса открыла заплаканные глаза и смерила нас гневным взглядом.

– Я вам не секретарша, – злобно процедила она.

Но все же встала, скрестила руки на груди и широкими шагами быстро вышла из допросной.

– Не спеши! Эх, подростки… – грустно улыбнулся Самаэль. – Сострадание им чуждо.

Он покрутил головой, принюхался и сказал:

– Так, этот смолит махорку. Этот тоже… У этого «Тверской табак». Эй, джентльмен! Да-да, вы! У вас же Morley? Не откажите в любезности!

Пачка скользнула к нам с дальнего конца стола, а следом – чертовски похожая на ПАПИК Zippo. Никто не курит так остервенело, как пленные. Саймон будто ждал этого всю жизнь: распотрошив картонку, он отправил в рот сигарету и с пятого щелчка зажигалки подкурил.

– От души.

Сигаретный дым перьями растягивался в луче проектора. Самаэль помахал рукой, отгоняя от себя облачка, тихо прошел за нашими спинами и снова сел рядом со мной. Вид у него был крайне уставший. Расчесанные веки покраснели, отчего казалось, что «глаза» налились кровью.

– Так зачем мы здесь? – спросил я.

– Зря вы, джентльмены, мне не верите, – задумчиво произнес Седьмой. – Как же вас убедить… Хотите, я сделаю кому-то из вас трепанацию, а второй поглядит?

Саймон подавился дымом и хрипло закашлялся.

– Нагляделись уже, – задумчиво сказал я, поежившись.

Среди светодиодов за столом один висел выше прочих: это был хирург Влад. Один взгляд на него – и сердце пропустило удар. Я запамятовал, как дышать.

– Создатель… – Седьмой выбивал ногтями дробь по столу. – Создатель – он же технологический гений! У меня есть вкус, чтобы это оценить: из-за каприза программы, перетряхивающей байтики в моей голове, я и сам болен инженери́ей. Это мой дар и проклятие. Без нее я не познал бы, как прекрасен мир. Ей я обязан всем: в инженери́ю я бежал от реальности. Бежал, бежал – и вот уже создаю свою. Скажите, вы когда-нибудь лицезрели подобное?

Он щелкнул пальцами, и один из нейрозомби протянул ему опломбированную проволочную сеточку, похожую на ситечко для чая. Самаэль сорвал пломбу и извлек из сетки небольшое устройство – микросхему в форме плоского полумесяца, покрытую светящимися белыми ворсинками и сотнями крошечных пинов.

– Первый раз вижу. – Саймон выпустил носом дым, и тот расстелился по столешнице.

Зато я узнал: очень похожая штука выпала изо рта Сэма, когда мы с ним расправились.

– Помимо прочего в наших головах есть еще эта диковина. – Пальцы Самаэля жадно ощупывали устройство. – Нейроэлектронный многоканальный оптоволоконный интерфейс, интегрирующий ПАПИКи в живую нервную систему. Поэзия! Крепится в основании черепа, на пины замыкаются черепно-мозговые и периферические нервы. А вот это, смотрите, – Седьмой показал на интегральную схему на плате, – шлюз, подающий электрические разряды в ствол мозга. Через него ПАПИКи посылают управляющие импульсы в спинной мозг, чтобы двигать телом, а еще регулируют дыхание, сердцебиение и все остальное. – Брови близнеца поднялись, через каждое слово он сглатывал слюну. Да он был в экстазе! – В обратную сторону через шлюз идут сенсорные сигналы с органов чувств. Процессор их кодирует и передает ПАПИКам для анализа и обучения нейросети. Чтобы мы всё чувствовали, впитывали, воспринимали. Алгоритм, написанный Создателем, – это наше сознание и подсознание, живущие в инфраструктуре из модулей когнитивности.

– Ты себя вообще слышишь? – сдавленным голосом спросил Саймон.

– У меня отличный слух. Вы лучше спросите: «А как тут реализована система питания, Самаэль Саныч?» И я вам отвечу: «Изящно!» В клетках тела есть модифицированные митохондрии. Эти органеллы гибридные: вырабатывают не только АТФ, но и электрический ток за счет квантового туннелирования электронов. Каково, а? Замечали за собой повышенный аппетит? А частый жар? А одышку? Вот то-то и оно!

– Думается, это замечают за собой многие, кому за тридцать, – сказал я. – Что же теперь, всех в биороботы запишем?

– Прикинь, Сёма, тридцать девять лет землю топчем, а железяк в голове не замечали. Иди ты!

– Да не тридцать девять лет мы живем! – в сердцах махнул рукой Самаэль.

– Тридцать восемь, – поправил я.

– Да нет же! Мы и полгода не прожили! Нас искусственно воссоздали при помощи генетического компилятора в биопринтере, я же вас к этой мысли веду! Мне, например, четыре месяца и двадцать пять дней от роду. Дата рождения – или выпуска, как хотите называйте, – шестое июля сего года. Этот вот, – Самаэль взял в руки связку ПАПИКов с розовой резинкой, – тремя неделями младше, от двадцать девятого июля. Серийное производство. – Он захихикал. – Я Седьмой, он Восьмой. А вы, очевидно, поздние модели.

Я совсем запутался, голова шла кругом. Не мог оторвать глаз от серповидной микросхемы, которую Самаэль ловко крутил между пальцами.

– Откуда у вас это устройство? – спросил я.

В такую же плату внутри осатаневшего Сэма, помнится, угодила пуля.

– Из Восьмого, – ответил Самаэль. – Он вам, Семен, должен быть знаком. Навещал вас в Выгорайко.

– Аркадий Налл, – на выдохе дополнил я.

Откуда Самаэль знает о нашем свидании в психушке?

– Верно.

– Которого вы убили, – мрачно констатировал я. Ледяной пот защекотал мою кожу.

– К сожалению, и это верно. Когда я раскроил его череп его же прутом, то увидел это. – Седьмой покачал в руке связку «зажигалок», скрепленных резинкой. – И это. – Он сжал в другой руке модуль-интегратор. – ПАПИКи я смог забрать. А вот нейроэлектронный интерфейс прочно засел внутри. Создатель на совесть припаял его к шейным позвонкам. К тому же плата была такой скользкой, вся в крови и слизи. Фу! Я потащил было Восьмого в свою лабораторию в трампарке, когда один пожилой джентльмен с милыми собачками спугнул меня. А потом нагрянула полиция, ГосПАПИКоконтроль… Увы, пришлось на время покинуть это место.

– Ты-то, получается, конторских и навел на нас! – воскликнул Саймон. – Дураку понятно, что плата в башке жмурика – для соединения с ПАПИКами. А где ПАПИКи – там и ГПК.

– В памяти устройства наверняка и сигнатуры модулей остались, метки партии, метаданные, – сказал я. – Хороший повод начать расследование.

Вот почему убитым Наллом заинтересовались особисты и не сразу передали его полиции.

– Виноват, кругом виноват, – задумчиво произнес Самаэль. – Пожалуй, вы правы: произведение искусства, что сейчас в моих руках, я имел счастье увидеть снова лишь сегодня, отыскав его в комнате вещдоков. О, оно совершенно! На порядок лучше, чем та реплика, что я смастерил в своей лаборатории.

Седьмой так нахмурил брови, что его нарисованные глаза сморщились и лицо стало выглядеть уродливо.

– Джентльмены, не надо делать из меня монстра! – воскликнул он наконец. – Смерти Восьмого я не желал, клянусь вам. С моей стороны имела место самооборона: он первый напал на меня, да еще с прутом. Той ночью злой рок свел нас возле трампарка. Какое право Восьмой имел претендовать на лабораторию шифропанков, которую они закрепили за мной? Я появился раньше, я! Седьмой! Ну вот скажите на милость!

На другом конце стола скрипнул стул. Поднялся старик в помятом темно-синем сюртуке – он сидел по мою сторону, и я не мог его видеть за остальными нейрозомби – и тихо кашлянул в руку. Веки ему зашили так грубо, что верхняя часть лица представляла сплошной гноящийся кровоподтек. Седые волосы, которые при желании можно было пересчитать, торчали антенками в разные стороны.

– Часовщик! – охнул Саймон.

Точно. Это был он. Без головного убора его сложно было узнать.

– Кому Часовщик, а кому Вениамин Пантелеевич, – строго возразил Самаэль. – Учитель и наставник. Не знаю, как прошел ваш вчерашний вечер. – Он повернул голову в мою сторону, ухмыльнулся и «подмигнул», дернув щекой. – Ваш, видимо, прошел весело. А вот мой – в хлопотах. Мы с марионетками навещали трамвайный парк имени данного почтенного господина. По сути, вы вынудили меня поработить настоятеля и всех бывших товарищей. Гордитесь собой?

– Подтверждаю, что Инкубатор отдал лабораторию в распоряжение Хозяина, – монотонно пробубнил Часовщик, – чтобы он работал над проектом нейроюнитов для нашей организации.

– Проект этот был, безусловно, неоднозначным, связанным с созданием… инструментов для трансценденции, – смущенно пробормотал Самаэль. – Но кому нужны суррогаты мистического опыта, если жизнь a la naturelle и так прекрасна? Жаль, я не замечал этого долгое время… Я ведь безотлучно обретался в лаборатории. Я ведь с палочкой ходил. Нет-нет, я не жалуюсь! Зато за работой я поднаторел в биоинженерии, придумал магнитно-волновой мост между мозгом и устройствами. Он лег в основу их нейроюнитов. – Седьмой махнул в сторону дураков за столом. – Но однажды в Инкубаторе один старик-шифропанк, слепой, как и я, научил меня щелкать языком и так ориентироваться в пространстве. Знаете, летучие мышки делают что-то подобное. Эхолокация! И я изобрел чип на ее основе. Он-то и подарил мне зрение. Эх, ребята, когда я впервые увидел мир, то влюбился. Мне захотелось впитать его во всем своем естестве. Я разделся, отправился гулять, обниматься с деревьями… Новые образы пьянили меня, августо́вское солнце ласкало гениталии. Первый миг в жизни, когда я был по-настоящему счастлив. Впрочем, это совсем другая история.

– И ходячего мертвеца, получается, тоже ты исполнил? – спросил Саймон.

– Да. Но я не специально. То был эксперимент. И было это намного позже – в период, когда я пытался постичь концепцию Создателя. Но при всем обилии шифропанковской экспертизы и мощи их оборудования я раз за разом терпел неудачу! Технологии биопринтинга Создателя были какие-то… просто… инопланетные! Недосягаемые! Я отыскал на какой-то заброшенной даче его машину по созданию копий. Сломанную и всеми забытую. И я отчаялся. И решил использовать то доступное, что подкинула мне судьба в самом начале изысканий, – реальный прототип, когда-то вдохновивший Создателя на сотворение нас.

– Труп Сэма, – догадался я.

– Упокой Господи его душу. Из-за вас мы его даже по-человечески не похоронили. Горе мне, горе!

Тело Сэма, электронные мозги Налла и кустарные технологии Самаэля – коллаборация Сеткиных, которую мы заслужили. Перед моими глазами заплясали белые искры, лоб прострелило болью.

– Но… Ради чего все это? – простонал я.

– Не знаю, – пожал плечами Седьмой. – Если Провидение загадывает загадку, мы обязаны отвечать на вызов. Когда я вынужден был бежать из Выгорайко, то отправился прямиком к Сэму. Единственному настоящему человеку из нас и в какой-то мере причине нашего создания. И там я встретил целый прайд клонов! С первым, похожим на вас, Семен, только усатым, столкнулся прямо у лифта. Он пробормотал что-то про труп на балконе – и убежал на верхний этаж. Я принял его за Сэма, вознамерился пойти за ним сначала. Но потом постоял-постоял – и решил подождать в квартире. По пути встретил назойливых полицейских. Они стали моими первыми марионетками. В ванной кто-то моим голосом исполнял «Владимирский централ», что немало меня смутило. Озадаченный, я прошел в спальню. Там отдыхала женщина рубенсовских форм…

– Так это ты Жанку на тот свет отправил, мокрушник! – перебил Саймон. – Точно ты! Больше некому.

– Нет. Она была вполне себе жива. Разве что утомлена полусладким «Шато де Балаклава».

– Хотите сказать, вы просто ушли? – спросил я.

– Не сразу. На балконе, как мне и анонсировал усач, я обнаружил тело своего двойника. Тройника. Или даже четверника? Попросил марионеток транспортировать его в мою машину. Просто для того, чтобы посмотреть на него на следующий день и убедиться, что я не помешался. Потому как ощущение было именно такое. Ах да, когда мы уходили, я услышал запах пива: тот усатый никуда не ушел и терся на верхнем этаже. Не стал с ним связываться из брезгливости.

Стоп! Я ведь тогда бежал крышами. И не возвращался. Запах пива… Шимон?!

– Естественно, я очень растерялся… – развел руками Седьмой. – Не понимал, в чем дело. Откуда. И…

– Я тебе не верю, – перебил лысый.

– Филипп Маргулис тоже не своей смертью умер, – добавил я. – Элина все рассказала, бесполезно отнекиваться.

– Да вы с ума сошли! – ахнул Самаэль. – Вы что, ребята, думаете, я кого-то убил? Вы слепы! – Он глубоко вдохнул и выдохнул. – Уверяю вас, людей я не убивал. Я скорблю по всем людям – в этих катакомбах и за пределами. Я долго учился любить их. Элина давала мне уроки, и они дошли до глубин сердца – оно-то, в отличие от мозгов, живое. Знаете, как стучит? Убивать органиков после моего долгого пути – слишком большая роскошь.

– Но Аркадий…

– Восьмой не в счет! Он не был человеком.

– Свисти больше. Он был электроником, да? – скептически спросил лысый.

– Именно. Создатель дал ему много мудрости, но так и не привил чувство такта, уважение к старшим и субординацию. В его случае свобода воли сыграла против. И вот к чему она привела бедного Йорика.

Он с отвращением швырнул на стол связку «зажигалок» и интегратор и обтер руки о жилет.

– Но вместе с тем его смерть не была напрасной, – сказал он тихо. – Она положила начало моему исследованию, расследованию – как хотите называйте. Когда я убил Восьмого и по случайности увидел электронную начинку, меня настигло озарение! Все эти Сеткины – просто биороботы! Это многое объяснило! Я алкал ответов. Стал экспериментировать, искать – и многое выяснил. А сегодня ко мне попали вы, друзья. Два недостающих фрагмента головоломки. Надеюсь, последних.

С довольной ухмылкой он помассировал кисти.

– Из-за этих игр Сёма чуть не погиб, – выговаривал Саймон. – Твой Франкенштейн чуть не замочил его. Повезло, что я оказался рядом.

– Эй! – возмутился я. – Я и сам прекрасно справился.

– Да где ты там справился, чепушила!

– А вот и справился!

– Я всего лишь пытался воспроизвести технологию Создателя, чтобы понять ее. И преуспел, заметьте. Мой алхимический человечек атаковал, потому что в модули записался пыл борьбы, боль и агония последних моментов жизни Восьмого. В конце концов, никто ведь не приглашал вас в лабораторию и уж точно не просил размораживать существо, верно?

– Как бы то ни было, кучерявенький, ты опасный маньяк. Признай этот факт. И вся эта херня с ПАПИКами зашла слишком далеко.

– Ну я бы не стал судить так радикально. – Самаэль оскалился. – На деле опасность прайда биороботов не доказана. Известно лишь, что Восьмой погиб от моих рук. Но пока электроники убивают лишь таких же, как они сами, – все в пределах нормы. А если вдруг выяснится… Нет! Не хочу об этом думать… то необходимо будет уничтожить весь прайд, включая меня. И даю слово, я сделаю это немедленно! Но не раньше, чем докажу реальные убийства людей электрониками. Не раньше!

– Звучит стремно. А, часом, те шесть жмуриков возле дачи – уж не твоих ли рук дело?

– Нет! Что вы! Это Создатель их ликвидировал. Он хоть и гений, но тоже ошибается. Первые шесть клонов, они не вышли у него. Да и я, что греха таить, не вышел – я, седьмой по счету, ведь родился увечным, незрячим. Брак производства, непригодный для плана Создателя. Поэтому он и меня решил в утиль. – Самаэль потер шрам на ухе и поморщился. – Имел право на это, признаем без лицемерия. И лежать бы мне в сырой земле рядом с другими, кабы не воспротивился я, как Люцифер воспротивился отцу своему. Я жестоко избил Создателя и сбежал, найдя кров в коммуне шифропанков. Благодарю вас, настоятель.

– Пожалуйста, – отозвался Колхозан, так и стоявший неподвижно возле своего места.

– А Создатель, о котором вы говорите, – губы едва слушались меня, сердце заколотилось, – это кто?

– Вы уже догадались.

И я догадался!

– Бог? – спросил Саймон.

Самаэль схватился за живот и залился смехом. Нейрозомби один за другим подхватили – и вскоре мы купались в нестройном гоготе, похожем на смех пьяной толпы в баре.

– Демид Галкин, – наконец выдавил он, утирая с щеки слезу, которой не было.

– Да я его даже не знаю, кучерявенький! – вскричал Саймон.

– Ошибаетесь, – парировал Самаэль. – Мы все его знаем. Просто каждый по-своему.

* * *

– А, кстати, где он? – спросил я. – Здесь? Он же был с нами.

– Создатель пребывает в своей келье, – ответил Самаэль.

– Надеюсь, не замороженный, – нервно хохотнул Саймон.

– Нет. Просто отдыхает. Что за пошлые намеки?

– Да просто обледенелый Сэм из головы не идет, – сказал я. – И Филипп Маргулис. Саймон, там просто человек в глыбе льда был, представляете!

Я красноречиво посмотрел в глаза Самаэля – а толку-то в наколотые! Однако он поежился. Оранжевый огонек в виске замерцал сильнее.

– Не могу отделаться от ощущения, – процедил фрик сквозь зубы, – что вы продолжаете меня в чем-то подозревать, игнорируя мои слова. Ничего-ничего. Мне есть что показать, дабы поставить точку в этом вопросе.

Он потер нейроюнит, и тот ярко вспыхнул.

– Идет синхронизация. Толику терпения, джентльмены. – Будто у нас был выбор. – Квартируясь в Выгорайко, я продолжал истово упражняться в инженери́и, моем способе мириться с бытием. И, не без помощи моего доброго друга Вячеслава Иванова, модернизировал свой зрительный нейроюнит, превратив его в бортовой самописец. Увы, ПАПИКи не могут похвастаться сильной аппаратной частью. Но я смог вшить дополнительную планку памяти. – Седьмой раздвинул волосы на темени, и под ними обнаружился небольшой квадратный нарост. – Теперь я ходячий видеохостинг: чип сохраняет все, что видит. Кое-каким отснятым материалом поделюсь с вами. Настройка трансляции завершена. Поехали!

По допросной разнеслись сладострастные девичьи стоны. Нейрозомби синхронно прикрыли уши ладонями и уткнули лбы в столешницу.

– Ай, хитрецы, – усмехнулся Самаэль. – Все равно же видят: у нейроюнитов обзор триста шестьдесят. Ну да ладно, стыдиться тут нечего. Вы, ребята, извините за фривольное содержание, но контекст здесь важен.

Проектор сморкнулся в стену фотонами – и перед нами возникла женская спина.

Она то выгибается, то округляется, сгоняя капельки пота по мраморной коже с розоватыми отметинами от нижнего белья. Между лопатками берет начало гряда изящных косточек, змейкой уходящая под копну взмокших светлых волос. На талии возлежат мужские руки. Картинка дрожит в такт фрикциям, цвета на ней перенасыщенные – контуры любовной игры словно расплываются в бензиновой луже.

– Тут это… От первого лица все. – На щеках Самаэля вспыхнул румянец. – В нейроюните запрограммирован виртуальный глазной нерв. Шейдерный конвейер рассчитывает матрицу проекции… – Самаэль сглотнул. – А впрочем, кому это интересно, кроме меня.

Грохот.

Мы вздрогнули.

– Лина! – кричит мужской низкий голос.

Громкие удаляющиеся шаги.

Будто кто-то протопал по допросной.

– Филипп! – Женщина срывается с колен «оператора» и в чем мать родила бросается из комнаты. Экран неподвижно застывает, под затихающие шлепки босых ног, являя нам кирпичные стены, увешанные Шагалом, бордовые шторы, обрамляющие черный квадрат окна с блестками измороси, да соседнее кресло в форме красной пятерни.

Кубриковская одноточечная перспектива. В центре оконная рама. За ней – сплошное ничего.

Тяжкий вздох за кадром – и изображение сменилось.

Черно-белая контрастная сцена, покрытая белесыми точками, похожими на сигаретные ожоги, которыми маркируют киноленту. На картинке подергиваются едва различимые человеческие фигуры – миниатюрная женская и богатырски сложенная мужская. Машут руками, как надувные куклы-зазывалы у забегаловок.

– У тебя там еще и тепловизор в башке? – догадался лысый.

– Нет… – тихо ответил Седьмой.

Он тяжело дышал, на шее и лбу вздулись вены, а лицо приобрело свекольный оттенок. Дрожащей рукой Самаэль подкатил стул и снова плюхнулся подле меня.

– Это не тепловая карта, Саймон. Перкуссионная. Я подключался к сети вибрационных камер Выгорайко. Изображение с одной из них. Я в тот момент был в кабинете главврача. Одевался.

Фигурки перемещаются, и под их ногами отрисовываются белые вспышки. Такие же белые точки то и дело появляются и исчезают возле голов человечков. Вибрация, вот что это! И хоть видео беззвучное, по интенсивности вспышек ясно, что эти двое громко выясняют отношения.

Вот на сцене появляется еще одна фигура. Мужская, невысокая. Женская в это время подбегает к чему-то, похожему на стол – интерьер сцены едва различим, ибо мебель не вибрирует, – хватает что-то и делает несколько акцентированных движений в сторону «богатыря». Тот хватается за живот и садится на стул. Потом сползает с него.

Женщина подходит в лежащему и седлает его. Наносит удар за ударом. Облако пятен на мгновение скрывает парочку, но она тут же проявляется. Второй мужчина сгребает верхнюю фигурку в охапку – и вот они уже вместе сидят на полу. Пульсирующие точки у их голов едва заметны, похожи на круги моросящего дождика в лужах: разговор тихий. Женщина обнимает собеседника.

– Вас, возможно, шокирует то, что вы увидите далее, – сказал Самаэль. – Уберите, как говорится, слабонервных от экрана.

Проекция снова набрякла вырвиглазными красками. Мы опять глазели на запись с «черного ящика».

Жирные радиаторы с облупившейся краской, все та же неровная кирпичная кладка стен, варикозные звездочки проводов на потолке. Прячась за толстыми стволами деревьев, подглядывает сквозь три гигантских окна в кабинет ночь.

Возле старого деревянного стула – старый деревянный стол…

Глаза не сразу захотели видеть, что там еще, – я бы сейчас предпочел зашить веки тоже.

Возле старого деревянного стула – старый деревянный стол, а возле него на желтоватой плитке сидит обнаженная Элина, выпачканная свежей кровью. Лицо уткнула в мокрый от слез воротник Игоря Евгеньевича. За стеклами его очков – пустота и безумие; короткие волосы поседели еще на тон, а алые разводы успели перебраться и на его халат. Заместитель по-отечески топит пальцы в светлом каре начальницы, гладит ее трясущиеся от беззвучных рыданий белые плечи.

– А ей чертовски идет кровь, – пробормотал Самаэль. – Алое кружево.

– Что случилось? – спрашивает он же за кадром.

Возле старого деревянного стола – старый деревянный стул. Возле него на полу – красное зеркало. Испещренное отраженными трещинами потолочной штукатурки, оно выглядит разбитым. Длинные пепельные волосы спрутом вздымаются с его поверхности. Из Зазеркалья глядят бесконечно синие глаза. Изредка Филипп дергается – и стеклянная гладь идет волнами. На метры вокруг по плитке гранатовыми зернами раскинулись кровавые брызги.

Камера ходила ходуном, дрожала, яркие пятна плавали по ней. Меня укачало. Тугой узел затянулся в гортани, внутри всколыхнулся тягун, поднимающийся все выше, грозящий захлестнуть изнутри. Я посмотрел на Саймона – он позеленел, его губы плотно сжались, а их уголки подрагивали, он дышал прерывисто и неглубоко. На Седьмого же словно опрокинули стакан воды: колтун на голове сочился влагой, которая стекала по шее.

Геккатов вздрагивает, смотрит прямо в камеру, снимает очки.

– А, это вы. Беда у нас случилась, сынок. Беда.

Картинка резко побежала вперед на перемотке.

– Тут ничего интересного: бла-бла-бла. – Голос у Самаэля пропал, он просто шевелил губами и сипел. Поморщился. На усах появилось бурое пятно.

На фоне неподвижного образа обнявшей свои колени Элины фигура Геккатова выделывает ломаные ускоренные движения, какие выделывают рейверы под Prodigy.

– Вот тут интересное, джентльмены. – Фрик спустил очки на нос и повернул голову к экрану.

Геккатов надевает резиновые перчатки, ползет под стол. Вылезает. В его руке окровавленный блестящий предмет. Заместитель достает из-за пазухи платок и маленький пульверизатор с прозрачной жидкостью. Обильно опрыскивает предмет и тщательно вытирает, сгоняя с металла на пол розовые капли.

– Войдите в положение. – Глаза Геккатова совсем близко, пырятся в камеру, на лбу бьется склеротическая жилка. – Элина Натановна сорвалась от стресса. Просто сорвалась. Ничего такого… Но мы очень нуждаемся в ней. Она должна оставаться тут. А вы идите, идите. Возвращайтесь в палату. Я зайду к вам через час, и мы побеседуем обо всем… этом. Через час. – Игорь Евгеньевич подносит к носу наручные часы и тычет в циферблат пальцем. – Только приберусь здесь немножко. – Геккатов прокручивает заводную головку и нажимает кнопочки. – Я подскажу, что надо делать. И, если вы ее любите – а вы любите, – вы сделаете ровно так, как я советую. Ровно как я советую. А мы тут приберемся. Приберемся, не переживайте.

Камера опустилась и крупным планом взяла руки заместителя.

Кисти на картинке были странные: корявые, покрытые шишками и наростами. На узловатых длинных пальцах отсутствовали ногти. У реального Геккатова были маленькие, почти женские руки. Очень ухоженные – могу поклясться, что он делал маникюр.

Заторможенные движения, пьяные взгляды акторов, оплывшие однотонные текстуры. На циферблате часов вместо цифр рассыпались кракозябры. А ведь Седьмой запросто мог сгенерировать эти видео как часть своей мистификации.

Геккатов протягивает орудие убийства. Продолговатые щипцы причудливой формы. На каждом стержне – желобок. Сомкнувшись, они образуют на конце острый квадратный профиль.

– Это что за расширитель ануса? – спросил Саймон.

– Понятия не имею, – вздохнул Самаэль. – Но этим можно убить человека.

– Считайте, что это ваша оплата долга перед обществом.

– Да я у этого общества даже не занимал ничего! – Голос Седьмого прорезался криком.

* * *

Фрик аккуратно разложил на столе в ряд свои трофеи: две связки ПАПИКов, серповидный передатчик сигналов, револьвер.

– Что было дальше, вы, возможно, уже слышали в новостях, – сказал Самаэль после долгого молчания. – Я бежал из психушки. Бежал – и, защищая Элину, взял ее вину с собой.

– На себя, – поправил Саймон. – Как ты, умник, вообще подкинулся на такое?

– А какой у меня был выбор? Я был один во всем мире! – Седьмой поднял указательный палец. – Один! – заорал он. – Знаете, я увлекаюсь научной фантастикой. Водится за мной такое guilty pleasure. И она меня всегда пугала до чертиков тем, что существует шанс, что она претворится в жизнь. Что сейчас, собственно, и происходит. Только в реальности она еще ужаснее. В книгах хотя бы всегда есть кто-то, кто придет и поможет, расскажет про мир. В реальности же, когда научная фантастика вдруг оживает, рядом никого. Ни-ко-го! Ну и пусть! Это же не магия какая-то, в конце концов? Просто наука вперед убежала. Без меня. Я думал: «Знания есть – разберусь». А вот черта с два: ты и самому себе не веришь. Думаешь, совсем рассудком повредился. Очень страшно потерять себя, друзья мои. Но вдруг вылезают реплики вроде вас – и это оказывается еще страшнее! Ведь ты потерял себя, а их – нашел заместо.

Я разглядывал растянутое на стене двухметровое лицо Геккатова, переливающееся кислотными пятнами. Луч проектора чах, возвращая допросную в полумрак. В носу щипало. В Выгорайко я ведь тоже сам себе не верил. Но выкарабкался. А сейчас, стало быть, передо мною сидел и яростно чесал веки тот самый наставник, который все узнал об устройстве вселенной и теперь рассказывал. И, видит Вольт, слушал я его очень внимательно. Вот только наставник наш был безумен, как Мартовский Заяц.

Самаэль обтер ладонями лицо.

– Простите, джентльмены, – сказал он, тяжело дыша. – Эмоции.

– При чем тут вообще наука, родной? – спросил лысый. – Фантастику какую-то приплел…

– Да потому что, когда начинаешь видеть, вокруг – сплошной киберпанк. Сначала я был слеп, потом узрел. Подключился к сетям камер, стал глядеть тысячью глаз. А когда, коротая время в палате, познакомился с игрой «Регистры отца Ермолая», так мой мир вообще перевернулся! И когда встал вопрос: бежать на волю или нет – я принял однозначное решение. Бежать! Собирать соратников и устраивать крестовый поход. Но против кого? Я не знал. Может, судьба дала мне знак, столкнув с двойниками.

– Ты так больше не говори, а то опять скажут, что игры маньяков порождают. Да тебя, дурня, просто использовали как козла отпущения! Чтобы Элиночка не запятнала репутацию.

– Это очевидно и без вас, – вздохнул Седьмой.

– За стенами Выгорайко тебя мгновенно поймали бы мусора. И Элиночка не сказала бы: «Это мой герой, он хотел меня спасти от тюрьмы». Она сказала бы: «Только не в мою смену».

А мне она сказала проще: «Ты убил Филиппа». Чтобы так убедительно внушать душевнобольному вину, ей самой нужно было искренне в это верить. Ну или псих водил нас за нос фейковыми видео.

– Ну не поймали, как видите. – Фрик грустно улыбнулся. – Хотя я все сделал для этого. Например, Геккатов велел мне ехать в отель «Забитый слот» и прятаться там, потому что там безопасно. Но я ослушался и сразу после побега поехал к Сэму. Не знаю зачем, просто какое-то наитие.

Это «наитие» стоило мне отпуска в Выгорайко! А я все думал, откуда в номере появились оперативники? Грешил на отель. А теперь получается, это Геккатов их навел? Я посмотрел на Самаэля. Нужно ли ему знать об этом предательстве?

– Судьба дала вам больше знаков, чем вы думаете, – процедил я.

Седьмой только развел руками. По его ладоням бежали белесые шрамы, пальцы сильно дрожали и словно жили своей жизнью, на их кончиках топорщились круглые бугорки.

– А я думаю, что дело куда проще, – сказал я. – Самаэль взял вину на себя, потому что любил Элину.

По крайней мере, мне хотелось верить в это, а не в «крестовый поход» против двойников, который не оставил бы нам с Саймоном шансов. Я изо всех сил вглядывался в хмурое лицо фрика в надежде уловить хоть что-то человеческое в подтверждение своей гипотезы.

– Все может быть. Информация тогда лавиной лилась мне в голову. Я был в таком раздрае – вам и не снилось. – Челюсть Самаэля мелко затряслась, веки чуть припухли. – Однажды, незадолго до убийства Филиппа, я был в палате и смотрел в зеркало в ванной. И вдруг спросил, цитируя Дугласа Адамса, каков ответ на главный вопрос о Жизни, Вселенной и Всяком Таком. И знаете что? Зеркало треснуло, и оттуда на меня уставились отражения. Меня накрыла паническая атака. В тот же вечер я слег. Лежал с дикой температурой. И ответ пришел. Приснился мне с четверга на пятницу.

– Сорок два? – спросил я.

– Да, температура была почти сорок два, – ответил Самаэль глухим голосом.

– Я про ответ. У Адамса это было число сорок два.

– Да? Не читал. – Фрик шмыгнул носом. – Мой ответ был иным: «Любовь». Подумайте только: я даже не знал тогда, в Выгорайко, что аз есмь совершеннейшая нейросеть. А ее алгоритм точнее точного рассчитал и дал ответ на все вопросы: любовь.

Самаэль приложил руку к сердцу.

– В моем случае это была любовь к Элине. С ней я лишился девственности, но приобрел чувства столь сложные, что мой разум не мог их осознать. И из-за этого породил так много фоновых процессов, что ресурса на мое увлечение инженери́ей перестало хватать. Я забросил изыскания, увлекся поэзией, философией…

– Влюбленный лев – это кот, – произнес Саймон.

– Невозможно не согласиться.

– Самаэль, разрешите немного перевести тему, – сказал я. – Меня смущают артефакты на видео…

– Особенности восприятия. – Седьмой пожал плечами. – В нейроюните нет камеры. Он прощупывает пространство сигналами, но их отражения описывают лишь геометрию объектов. Все остальное – текстуры и фактуры, тени и свет, цвета – есть цифровой сон нейросети, что крутится на дешевом графическом процессоре. Конечно, на итоговой картинке будут дефекты.

– То есть так выглядят ваши воспоминания?

– Отчасти. На деле я вижу намного, намного больше: что творится над головой или под ногами, за спиной. А когда нейроюнит испускает инфразвук, я даже вижу сквозь стены. Ну, немножко. И от этого всего у меня болит голова и портится аппетит. Поэтому я ставлю игровой режим и ограничиваю себя только кадрами от первого лица. Так что мои воспоминания выглядели бы так, будь я зряч.

– Когда мы вошли, на экране была картинка с Маргулис в келье. Это… тоже воспоминание? Не прямая трансляция?

– Да. Это воспоминание. Теперь уже.

– Порадуй старика: скажи, что ты пришил эту суку.

– Нет, ребята. Наш главный принцип: не навреди. Я освободил Элину сразу, как пришел сюда. Стер ее досье в системе ГПК и уничтожил улики в хранилище.

– На хера?!

– Ей будет лучше без меня. А мне – без нее.

– Возможно, это верное решение, – сказал я.

– Тогда почему мне так больно?

– Потому что вы познали любовь, но еще не познали ее последствий.

Седьмой вдруг заплакал. Он всхлипывал, вытирал нос рукавом и ожесточенно тер веки, которые набухли волдырями. В какой-то момент он заревел, и мы поежились от тоскливого трубного воя. Сердце норовило выскочить из груди. Он театрально вскинул руки и заголосил:

– А познал ли я любовь? То единственное, что отличает искусственное от живого. Если ты пестуешь безвкусицу в себе: служишь без любви, трапезничаешь без любви, совокупляешься без любви, воспитываешь детей без любви, – ты бездушнее электроника, даже если ты органик! Работает ли обратное? Не знаю, не буду кривить душой. Но с Элиной я чувствовал себя человеком. И лишь поэтому жив. Но дарована ли любовь тому, у кого в голове компьютерный кластер? Разрешите мне хотя бы верить в это, друзья.

Нейрозомби так и сидели лбами в стол, неподвижно обмякнув, будто уснули.

Саймон встал, прошел у меня за спиной и положил руки на плечи рыдающего Самаэля.

– Зато ты вон какой стал… – убаюкивающе сказал лысый. – Сумасшедший.

Самаэль на секунду перестал рыдать, глаза под веками хаотично задвигались.

– Ну то есть могучий, – нашелся лысый. Он схватился сзади за подлокотники стула. – Сумасшедший и могучий, во. Как Джокер. – Саймон прокатил стул с сидящим Седьмым назад. – Целую империю закалампуцал, конторских крыс пачками похищаешь. – Лысый оттолкал стул вперед. – Восьмого заманал голыми руками против дрына. Да и Алиска тебя вон как любит. Успешный успех, как по мне. Скажи, Сём.

– Знаете, Самаэль, быть может, вам правда лучше без нее, – подхватил я, пока лысый возил на колесиках безвольно развалившегося Седьмого взад-вперед вдоль стола. – Элина прикончила Филиппа. Меня пытала электродом, было дело. Кто знает, не стали бы вы следующим?

– И потом, с этими нейроюнитами, получается, любая краля – твоя. Ты только вообрази: воткнул – и делай с ней что хочешь!

– Осуждаю, – буркнул я.

– Что-то у нас тут получился мужской клуб поддержки. – Седьмой глубоко вздохнул и уперся ногами, тормозя очередное перемещение стула. Нос его покраснел, запаянные веки изнутри налились слезами и превратились в мешочки, растянув наколотые глаза и увеличив их, отчего фрик выглядел как персонаж аниме. – Рад, что встретил вас, джентльмены. Однако мы сильно взяли в сторону. – Он поднял очки на лоб, достал платочек и поводил им под бровями. – Будет продуктивнее, если мы вернемся к тому, зачем собрались.

– Ага. «Мы собрались», слышишь, Сёма, – ехидно сказал Саймон.

– А собрались мы для того, чтобы выяснить, кто убил Жанну и Сэма. Потому что если принцип «не навреди» нарушил один из нас, то рано или поздно нарушат все. А значит, сейчас ни много ни мало решается наша судьба. Если это сделал кто-то из вас, то я ликвидирую всех электроников, включая себя.

Фрик тихонечко высморкался.

– Начнете крестовый поход. – Только сейчас я понял, о чем говорил Седьмой.

– Именно. – Самаэль аккуратно поправил лежащие перед ним сокровища: две связки ПАПИКов и серповидный передатчик сигналов.

Саймон начал ритмично сжимать плечи Самаэля, словно делая массаж.

– Братан, а может, ну его на хер? Все это. – Лысый приосанился, подмигнул мне и начал широкими движениями наглаживать шею фрика вверх-вниз. – У тебя есть крутая технология. У Сёмы есть гениальный мозг. И насрать, железки там внутри или нет. Ай! – Саймон нечаянно задел пальцами чип Самаэля, и тот ударил током. – Что до меня, то я плут не хуже Остапа Бендера. Я знаю, как залечь на дно и как пустить нейроюниты в оборот. Связи, схемы. Хватит шаркать пузом по дну, ты же не морской черт! Самаэльчик, ты ведь не черт? А?

– Не черт вроде, – пробормотал Седьмой, теребя жилет. – Но у меня есть миссия.

– Самаэль, вы жаловались, что вы один, – сказал я. – Но с нами вы больше никогда не будете одиноки. Ближе нас у вас никого нет.

– Можно больше не страдать, братан. – Лысый усердно прожимал мышцы у основания шеи. – Погнали, уронимся у меня на схроне. Общение, печенье, варенье.

– Я не могу, джентльмены, – замотал головой Самаэль. Его очки спрыгнули на переносицу.

– Да почему? – оскалился лысый. Его кисти стиснули трапециевидную фрика так, что на них проступили жилы и вены.

– Создатель задумал нас для плохих дел. Как карп кои, я плыву против течения. Пока я сопротивляюсь, я, электроник, живу. Свобода воли…

– А так? – перебил Саймон. Словно из воздуха в его руке появился револьвер и воткнулся дулом в висок фрика. – Что, сладенький, занервничал? Где теперь твоя свобода воли?

– Все там же, – спокойно ответил Самаэль.

Щелчок. Саймон взвел курок. Только сейчас я понял, как здесь тихо.

– Только рыпнись, сука! – зашипел лысый. Его лицо покраснело, он вдавливал в висок фрика пистолет, будто хотел проломить дулом череп. – Ты или твои ублюдки! Я шмальну, жопу ставлю! Шпалер теперь у меня, ты будешь делать то, что я скажу!

– Вот как вам доверять? – грустно спросил Самаэль, морщась. – То «иди с нами, ты не один», то «шпалер», «шмальну». Что у вас на уме? Сейчас выясним…

Он расстегнул рукав рубашки и засучил его. Все предплечье Седьмого было покрыто похожими на застежки шрамами от недавних швов.

– Где это ты так поцарапался? – злобно спросил лысый.

Самаэль вздернул левую руку и схватился за лоб Саймона.

Удар бойка. Я вздрогнул.

И ничего.

Осечка. Этот револьвер стреляет, когда ему вздумается, – свободы воли в нем больше, чем во всех нас вместе взятых.

– Что ты де…

От руки Самаэля раздалось жужжание. Так гудит электричество – рассерженно, как потревоженные пчелы, ни с чем не спутаешь.

Лысый застонал и вздрогнул всем телом. Изо рта запузырилась пена, глаза закатились. Смит-вессон упал на пол.

Я бросился к ним, но Самаэль поднялся и, не отпуская Саймона, выставил свободную руку перед собой. Я схватил фрика за ворот и дернул на себя. И когда его холодные пальцы дотронулись до моего лица, яркая вспыш…

* * *

Сознание дали. Оно текло в запрокинутую голову тонкой ржавой струйкой. Затылок ломило, в ноздри пробирался запах жженой резины.

– Осторожно вверх. – Голос Самаэля дрожал. – И вниз. Вот так. Не торопись, пожалуйста. Еще медленнее. А то, чего доброго, срастишь себе пальчики.

Яркий свет окрашивал изнанку сомкнутых век. Откуда он вообще взялся? Нам с Саймоном он не полагался, а Седьмому и его деревянным солдатам – не требовался.

– Гадость.

Точно: Алиса. Этот свет был для нее.

До рези щурясь, я приоткрыл глаза. Яркие лампы ощетинились пиками лучей, а пупырышки на потолке – тенями.

– Я серьезно, ma cherie. Биопечать – не игрушка. А ты думаешь, чем я себе веки спаял?

– Это умудриться надо.

– Долго ли умеючи.

– Но зачем?

– Отлаживал головку биопринтера собственной сборки. Надо было потестировать на чем-нибудь ненужном. Вот – потестировал. Но полноценно она так и не заработала. Эх, а я только на дренаж для отвода слез в гайморовы пазухи два дня убил! По сути, веки я запаял шутки ради.

– Ну такие себе шутки, если честно.

– Шерочка-машерочка, с инженери́ей как с женщиной: если относиться к ней серьезно, она никогда не раскроет своих тайн.

– Татушки ты тоже ради шутки набил?

– Это не татуировки, – вздохнул Седьмой. – Это я тестировал модуль фотолитографии. Глаза на веках нанесены пигментом.

– Я думала, в них какой-то скрытый смысл.

– В рисунках? А должен быть смысл? Разве люди делают их не для красоты?

– Нет, дядя Самаэль. Любая картинка на теле – это высказывание.

– Чтобы что-то сказать, надо иметь что сказать. Впрочем, ты права. Буду знать, моя хорошая. Ай, жжется!

Контроль над телом медленно возвращался. Я осторожно пошевелил ногой – будто не моя.

– О! Элис, я придумал смысл!

– Ты о чем?

– О пигментации на моих веках. Смотри, я ведь многое упустил в жизни. А эти глаза всегда открыты, так? Значит, я больше никогда-никогда не проморгаю важных моментов. Как тебе?

– Нормально.

По моим вискам бежали слезы. Чем больше изучаешь квантовую механику, тем больше веришь в Бога. А когда теряешь сознание – особенно первый раз, – вера только крепнет. Такая-то переоценка ценностей: ничтожный, не управляющий даже собственным организмом, априори не может управлять мирозданием. Но кто тогда им управляет?

За последние недели я терял сознание чаще, чем за всю свою жизнь.

– А ты выяснил, кто из них?.. – шепотом спросила Алиса. – Ну это…

– Убил твоих родителей?

– Угу.

– Я в процессе, Элис. Прости за заминку. Пока выяснил лишь, что это не Саймон.

– Саймон – это пухлый?

– Лысый.

– А пухлый?

– Семен. Я не смог прочесть его архив, он… не знаю, как объяснить тебе… Попробую еще раз, когда отдохну и система остынет.

Я поднял голову. Боль перетекла из затылка в лоб.

На столе передо мною плясал стаканчик с кофе. Слева с ткани балахона таращились пустыми глазницами десятки черепов. Алиса сидела ко мне спиной. Я заглянул ей через плечо: дочь держала правую руку Седьмого и натирала его предплечье куском чего-то белого. Закусив губу, она то и дело смахивала с лица челку и засучивала сползающий рукав рубашки Седьмого.

Фрик уткнулся лбом в столешницу. Левая рука плетью свисала вниз.

– О! Семен проснулся! – Оранжевый огонек в его виске моргнул. – Добрый вечер.

Самаэль отлепил голову от стола, оставив мокрое пятно, и медленно выпрямился. Бледный, с распущенными волосами, без очков, он морщился и скалился. Предплечье, над которым колдовала Алиса, было покрыто крупными малиновыми пятнами и волдырями, а в паре мест красовались дыры с темно-бордовым мясом внутри. Однако там, где проходила белая штука, появлялась ровная кожа.

Где-то я уже видел такое устройство… Пока я вспоминал где, некто громко прочистил горло прямо над ухом. Я вздрогнул. Сердце дало по газам. Совсем рядом – практически между мной и Алисой – обнаружилась фигура столь исполинская, что не заметить ее было невозможно. Однако ж я не заметил сразу.

И нет, это был не Влад.

– Здр… вастут… те, – пропищал я, – Петр Витальевич.

Какого Ньютона он тут делает?

– Как вы себя чувствуете? – процедил Седьмой.

Дрожащими руками я взял стаканчик и впился в прохладную гладь разящей горечью черноты. Седьмой повернулся в мою сторону. Казалось, он смотрит на меня. Казалось, вопросительно.

Груздерман покачивался, восседая на тонких прутьях, пришитых к штанам. Волосы закрывали лицо, как у той девчонки из «Звонка». Шарниры и шестерни роборук играли на свету, так что я не сразу приметил нож в правой. Я сглотнул и забегал глазами по допросной, пусть и трудно было отвести их от лезвия, находящегося в сантиметрах от моего бедра.

Саймон сидел на своем месте в конце стола, уронив голову на сложенные руки. От него шел рядок из пяти нейрозомби, неподвижных аки сфинксы. В середине хворал Самаэль, дальше сидела Алиса…

Дочка обернулась и швырнула взгляд, полный презрения.

Тах! Тах! Тах! – запульсировали виски.

Дальше Груздерман.

Дальше я…

– Семен? – переспросил Самаэль.

Тах! Тах! Тах!

Справа от меня сидели еще три нейрозомби.

– В порядке, – выдавил я.

Нас даже не связали после того, как лысый тут размахивал пушкой. Однако Седьмой подстраховался: нас рассадили, разбавив охраной. И все теперь были по одну сторону стола.

Я слизнул каплю кофе с наждака верхней губы и подождал, пока сердце успокоится и виски замолкнут.

Саймон не подавал признаков жизни. Его лысина бликовала, на ней виднелся розовый отпечаток пятерни.

– Он жив? – спросил я.

– Да. Он утомился.

– Утомился от чего? Что вы с нами сделали?

– Попробовал прочесть ваши архивы, – пожал плечами Седьмой. – Извините, что сразу не предупредил об этой процедуре. Спонтанно все вышло… Ma cherie, прервись на секунду, пожалуйста. – Фрик пальцем поковырялся в открытой ране на предплечье и извлек из нее… проводок. Алиса закрыла рот ладошкой, встала и отошла к двери. – Я имплантировал в свое тело аппаратную систему спуфинга ПАПИКов. Вот коаксиальный кабель от нее. Он соединяет приемники беспроводного сигнала в подушечках моих пальцев с противоульевым модулем и декодером. – Самаэль расстегнул верхнюю пуговицу и оттянул воротник. Под левой ключицей просматривались грани и торчащие уголки, будто под кожу зашили спичечный коробок. – Дальше контакты идут в мой электронный мозг. ПАПИКи формируют разум улья: мне достаточно просто прижать свой лоб к вашему, чтобы мы узнали друг о друге все. Но так мы сольемся в единое целое, лишившись идентичности. Моя же система позволяет читать данные наложением рук. В одностороннем порядке, не разрушая свою личность. Я копаюсь в голове любого электроника, как в архиве. Гениально! Семен, вы слушаете?

Я смотрел на окровавленную струну, натянутую на ноготь фрика, и сжимал губы от тошноты.

– Что еще за архив? – наконец выдавил я.

– Результат имитационного моделирования жизненного опыта.

– Простите, что?

– Если просто взять кластер ПАПИКов и вокруг них распечатать на биопринтере мужчину средних лет, то он будет беспомощней младенца, если не инсталлировать разум. И это именно то, что сделал Создатель. Он провел кропотливую работу, собрал много данных об оригинальном Сеткине. На их основе получился цифровой слепок личности Сэма.

– Как в «Харонах»… – пробормотал я.

Я уже слышал этот термин: «цифровой слепок личности». А ведь Галкин рьяно выпытывал у Иванова об этих урнах. И еще та коллекция дневников Сэма на серверах «Черной Королевы»…

– Да, алгоритм и заимствован у погребальных модулей. – Самаэль затолкал проводок внутрь раны, взял белый брусок и запарафинил ее. – Слепок скармливается нейросети. Она генерирует детали вымышленного мира и сочиняет нашу историю, создает виртуальные сознание и подсознание, обогащает их информацией из открытых источников. Все это упаковывается в пресет. Этот пресет потом закачивается на ПАПИКи в голове электроника, как в чашку Петри. И получаемся мы. Уникальные, проявленные, зрелые.

– Разные между собой, но при этом похожие на Сэма.

– Да! Нейросеть по-разному интерпретирует слепок, но все же он остается базой. Хотя ПАПИКи потом еще дообучаются в ходе эксплуатации. В них есть кеш со всем нашим жизненным опытом – реальным и нет, – и его можно прочитать. Это и есть архив.

Самаэль стащил через голову жилет. Рубашка под ним была настолько мокрая, что с пуговиц и клапана нагрудного кармана свисали капельки.

– Взять, например, Саймона. – Седьмой медленно поднялся, опираясь на стол. – Он думает – точнее, нейросеть построила ему такую модель, – что он путешественник во времени, инженер-системотехник, привлекался за мошенничество, а сейчас расстался с женой и строит новые отношения. Но всего этого никогда не было! Создатель ввел Саймона в эксплуатацию в сентябре. Большую часть реальной жизни наш любитель помахать пистолетом провел в салоне реставрации ретроавтомобилей, что на проспекте Оркестрации. Там он трудится в ремонтной бригаде. Там же и обитает, в гараже. Увы, это все, что он видел наяву.

Если Седьмой говорил правду, то салон был идеальным убежищем. Местные богачи – в основном это были топ-менеджеры заводов – питали страсть к старым автомобилям. В место, где они обслуживали своих железных питомцев, полиция не наведалась бы никогда, дабы не портить хорошим людям настроение. И ни один инспектор не тормознул бы винтажную классику на дороге. Формально такие автомобили даже не считались транспортным средством. Но были в идеальном состоянии и на ходу. То есть Саймон мог не только залечь на дно, но и свободно перемещаться по городу.

Хитрый жук!

– Семен, вы чувствуете странный запах? – вдруг спросил Седьмой.

– Нет, – машинально бросил я.

– Правда. Смесь попкорна, каре ягненка. Нотки твердого сыра, свежего лосося и чуть-чуть дыни. Откуда он?

Будто сноб пришел в кальянную и диктует, что изволит курить сегодня.

Я лишь пожал плечами. Самаэль шумно втягивал ноздрями воздух, хмурился и облизывал губы. Иногда он отрывал ладонь от столешницы и опускал голову. Пальцы фрика сильно дрожали.

– Задумка Создателя, – пробормотал Самаэль, – подлинное искусство.

– Чем же она так гениальна? – мрачно спросил я, распихивая мысли по извилинам.

– Пока вы не осознаёте себя электроником, вам ее не понять. Но то, что он заложил в нас, настолько сильно похоже на человеческое мышление, что отдает сатирой!

– Экий вы, батенька, сатирик. Вам бы фантастику писать, клянусь.

– В чем я не прав? Разве есть в мире хоть один учебник истории, который не искажал бы факты в угоду повестке? Разве люди не манипулируют друг другом, рассказывая небылицы? Постоянно интерпретируют реальность со своей колокольни и транслируют это. Политики – гражданам, СМИ – аудитории, родители – детям. Да что там… органики и сами горазды придумывать несуществующее, будь то тревоги или, что хуже, мнимые успехи. Они живут в мире выдумок, где самые отпетые лгуны есть самые честные люди лишь потому, что их ложь очевидна.

Седьмой закрыл рот ладонью и зашелся в удушающем кашле. Долгом и шумном. Когда он отнял ладонь, я разглядел на ней красные крапинки. Седьмой брезгливо поджал губы и спрятал руку в карман брюк.

– А человеческие воспоминания? – севшим голосом спросил он. – Удивительно, безобразно фрагментарны! Органики помнят свой первый поцелуй, но не то, что ели на завтрак позавчера.

– Зато мы всегда помним наши потери и разочарования.

– Опыт, – пожал плечами Самаэль. – То немногое, что нужно для выживания.

– Это больше, чем опыт.

– Нет. Не больше.

Тут я тоже почувствовал этот запах. Отчетливо. Без нот и оттенков. Приторная сладость.

– А вот вы, Семен, помните свой первый поцелуй?

Я затаил дыхание. Пустота. Абсолютная. Как если бы он спросил меня: «А вы помните, как высадились на Луну?» У меня вообще был он, первый поцелуй? Да точно был! Не мог не быть. Но… Я широко открыл рот и вытаращился на Седьмого.

– Не помните, – ухмыльнулся он и поднял брови. – Конечно! Потому что ПАПИКам банально не хватает памяти на борту. И такого факта просто нет в вашем архиве. Но сфокусируйтесь – и начнут приходить образы. Идут?

– Да… Пятнадцать лет. Соседская девчонка… Лавочка во дворе. Март.

– Вот! Какая лавочка?

– Что?

– Какая лавочка, что вокруг?

– Да-да, приходит лавочка. Деревянная. Боже, я прямо чувствую ее запах! Свежевыкрашенная. И пыль в носу…

– Достаточно! Вы вообразили всю сцену до деталей, верно? Сразу не вспомнили, а сейчас вы словно там.

– Боже… Да!

Я будто наяву видел оранжевые фонари во дворе. Слышал мокроватый аромат ранней весны. Снег едва сошел. И мы после школы с ребятами играли в земельки. А ее губы пахли фиалкой и на моих ощущались касанием лепестков…

– Это ретроспективная галлюцинация, – вздохнул Самаэль. – Модули когнитивности только что придумали ее во время выполнения. Этого никогда не было, Семен! Мне жаль.

Было! Яркое воспоминание, будто фильм в голове. Я мог жизнью поклясться, что было! Мои зубы застучали. Костяшки пальцев хрустнули.

– Иногда я думаю, что люди и электроники различаются только материалами, использованными внутри черепа. Нет, я серьезно! Человеком постоянно кто-то управляет. Политики, пропаганда, маркетинг. Но и мы не далеко ушли. В каждого электроника вшит сценарий. Каждый служит какой-то цели Создателя. Меня он сделал для того, чтобы я совершил тяжкое преступление. Убил кого-то, например. Отвечать за это пришлось бы Сэму. Но я не такой! Предназначение Саймона – провернуть некую аферу со ставками, а деньги перечислить Создателю. Создатель очень беспокоился, даже навесил на ногу электроника маячок. Но зря волновался – этот сценарий был исполнен.

Я на секунду отвлекся, посмотрел на дверь. Алисы не было. А в руках Седьмого за эту секунду материализовались связки ПАПИКов.

– К сожалению, я не смог разобраться, какая задача была у Восьмого. Нейросеть наградила его интересной жизнью паломника. И он верил в нее. Я видел в его иллюзиях путешествия по интересным местам. О, как же красивы некоторые храмы! Завидую – в моем-то архиве сплошное снафф-видео. А Восьмой вышел просветленным человеком. Прискорбно, что после пусконаладки ему было уготовано столько мучений. – Левая рука Седьмого, в которой был кластер с розовой резинкой, загудела, и я вздрогнул. – Семен, здесь такая боль, вы бы знали… – Фрик поморщился и застонал. – Из-за нее я не могу понять сценарий Создателя, как ни пытаюсь!

Он будто наказывал себя, проживая мучения Налла.

– А я знаю. – В носу защипало. Нервы давали о себе знать подергиванием щеки. Мне было отчаянно жаль Аркадия и казалось, что я воздам должное, если расскажу. – Он должен был украсть деньги со счетов Сэма и передать их Демиду.

– Это он сам вам поведал?

– Да. Но Налл был честным человеком и не стал этого делать.

– Потрясающе. Вот она – свобода воли!

– За это Демид подверг его пыткам. Я был в том подвале… где это происходило. Видел решетку с выломанными прутьями. Может, один из них в итоге… Ну вы знаете. Это место снится мне до сих пор.

– Вот почему ему так больно. Не считая двух смертей от насилия.

Гудение затихло. Седьмой подошел ко мне и… обнял. От него пахло винилом.

– Я думаю, вы тоже хороший электроник, Семен. Спасибо, что поделились. Теперь мне чуточку понятнее замысел.

Фрик вздохнул и, прихрамывая, отошел.

– А вот у этого товарища я не смог прочесть ни сценарий, ни архив. – Правая рука фрика загудела, но тут же «зажигалки» в ней затрещали и сверкнули искрами. – Ай! Кластер неисправен.

– Может, эти модули вообще не из «электроника»? Мало ли ПАПИКов в хранилище улик.

– Это точно электроник, Семен. Я нашел его тело в морге ГПК. Сеткин. Очевидно, подвергшийся лоботомии: внутри черепа остался только нейроинтеграционный интерфейс. А номерок на ноге совпадает с номером на пломбе ПАПИКов.

– Если это тот, о ком я думаю, то его звали Шимон.

– Шимон?

– Да. Ему действительно вскрыли череп особисты.

– Поэтому я не могу прочесть его архив?

– ПАПИКи могли повредиться во время МРТ.

– Хм. – Седьмой аккуратно положил кластеры на стол. – Ну томография точно прикончила модули. Но откуда вы знаете?

– Знаю, и все.

– Тогда мы потеряли Шимона навсегда. Так странно осознавать, что мы тоже смертны.

Губы Самаэля дрожали, по бледному лицу обильно катился пот.

– А мой архив, – спросил я, – вы его тоже видели? Теперь вы знаете, что я никого не убивал? И какое предназначение, по-вашему, у меня?

– Извините, Семен. – Седьмой потер грудь, пошатнулся и снова оперся на стол. – Я не смог прочитать его. Сначала подумал, что мне не хватило ресурса. Но теперь все более осознаю, что ваш архив защищен криптографией. Но какой? В основу моего декодера, – Седьмой поправил воротник, – легли передовые разработки шифропанков. Стандартная защита ПАПИКов им нипочем. А когда я постучался в ваш разум, меня встретил там форменный кошмар! Контакты внутри моей руки перегрелись, и я травмировался. Может, это вирус?

– Короче, вы ничего ровным счетом не можете рассказать обо мне. Так?

– Только пока. – Фрик приблизился ко мне. – Пожалуйста, давайте попробуем еще раз.

Он потянулся к моей голове. Но я вскочил и отстранился. Нейрозомби восстали со своих мест.

– Подождите! – воскликнул я. – Вы утверждаете, что вся моя жизнь – выдумка! А сам я был распечатан в биопринтере Демидом Галкиным, чтобы исполнять его прихоти и насолить Сэму!

Я стиснул зубы. Да как вообще в такое можно поверить! Хамство форменное!

– Наконец-то вы поняли, – улыбнулся Седьмой. – Да, электроники в момент пусконаладки очень внушаемы. Создатель гипнозом программирует нас на нехорошие вещи.

– Но зачем это ему?

– С этим я и пытаюсь разобраться.

– Послушайте, Демид же здесь. Может, спросим у него самого об этом и разойдемся?

– Нет.

– Да почему нет-то?!

– Потому что это неинтересно. Неспортивно. Нельзя разгадать головоломку, просто посмотрев ответ на последней странице. Мы так не получим никакого удовольствия!

– Але! Мы и так не получаем его! Вы втираете нам какую-то дичь! И если вы спросите Галкина, он подтвердит, что все сказанное вами – неправда.

– Голая правда никому не интересна. Наготу ее нужно прикрывать вуалью. Иначе это будет неуважение к моему пути, который я проделал за все это время в поисках ответов.

– Почему мы вообще должны проявлять к тебе уважение? – Из моего рта брызнула слюна.

Вжикнула роборука Груздермана – и в сантиметре от шеи застыло острие. На спине зашевелились волосы.

– Потому что только я раскрою тебе правду о том, кто ты есть. Я единственный достоверный источник.

– Диагноз твой мне понятен, – перебил я. – Немедленно отпусти нас! Фрик!

– Я не могу вас отпустить.

– Сумасшедший! Ты изобрел противоульевую систему, потому что трясешься за свою личность. Но зачем ее хранить? Если все воспоминания – это галлюцинации, то такая личность гроша ломаного не стоит! – И тут меня осенило: – Может, ты так трясешься над ней только потому, что это единственное, что у тебя есть, – твоя шизофрения?!

Самаэль слабо засмеялся. Нейрозомби все как один ухмыльнулись.

– У меня есть куда большее, – прошептал он. – Мое великое исследование.

– Но в чем оно заключается?

– В изучении природы электроников. Их потенциальной опасности. В поиске способа служить органикам.

– Седьмой, а ты не задумывался, что порабощение людей – не лучший способ начинать «служение» им? Чего стоим мы с Саймоном. Кстати, он вообще жив?

– Вы с Саймоном есть фактура для исследования. Я прошу прощения и прошу понять мои изыскания. Как художник художника. Я видел побольше вашего. И то, что я видел, могло бы сделать из меня опасного социопата. Но не сделало, уверяю. Что до нашего друга, то с ним все в порядке. Он просто отсыпается после моей простенькой неинвазивной процедурки.

Тут раздался грохот. Это лысый совсем обмяк и свалился под стол. Седьмой как-то виновато улыбнулся и пожал плечами.

– Саймон! – воскликнул я и сделал шаг в его направлении. Но Груздерман хлопнул по моему плечу железной рукой, и я плюхнулся на свой стул. – Седьмой, прекрати! Ради Алисы!

– Но-но! Элис тут вообще ни при чем, не нужно манипулировать ребенком!

– Манипулировать ребенком?! Это ты мне говоришь?!

– Тебе.

– А как же все эти люди? У них тоже есть семьи, дети.

– Большинство марионеток – сотрудники федеральной службы. А ты знаешь, Семен, что эти, у которых «семьи, дети», планируют уничтожить город?

– Да что за бред?

– Клянусь тебе! Операция «Кракен». Своими глазами видел план! Время начала – девять вечера. Сегодня.

– Зачем это им? – отмахнулся я. – В этом нет смысла!

Самаэль покачнулся и сел на столешницу. И вдруг закричал:

– Уходи из моей головы!

– Что?

– Прочь! Вон!

Фрик закрыл уши ладонями и скрючился.

– Седьмой? Что с тобой?

От его рук раздалось гудение. Седьмой извивался, ерзал на столе. Воздух стал еще приторнее. Что за трюки? Он издевается? Или…

Сердце у меня ушло в пятки. Тело обдало жаром изнутри.

– Разложенный ты бином, совсем свихнулся! – У меня все дергалось. – Ты грязь, социопат и мизантроп! Меня достала эта матчасть, твоя высокопарность и риторические вопросы из твоего рта! Чтоб ты сдох! Прекрати!

И тут фрик засмеялся. Громко, во весь голос. Как ни странно, на этот раз никто из нейрозомби не подхватил. Все стояли как вкопанные. А тот истерично ржал. Наконец он, широко улыбаясь, развернулся ко мне и по-военному приложил руку к голове.

– Есть сдохнуть, ваше высокопревосходительство! – отрапортовал Седьмой и картинно распластался на столе, раскинув руки и подергивая свисающими со стола ногами.

– Чертов клоун, – сквозь зубы процедил я.

Мне ничего не оставалось, как обнять свои колени и уткнуться в них, чтобы не видеть более этого водевиля. Самаэль никогда нас отсюда не выпустит. Захотелось укутать свои мысли в воспоминания, чтобы абстрагироваться и успокоиться.

Марина Волкова. Так ее звали. Ту девушку, подарившую мне первый поцелуй. Марина Алексеевна. Отец ее, Алексей Викторович, служил капитаном атомной подлодки. От него пахло табаком и солидолом, а в крепком рукопожатии похрустывали мои суставы. Еще у нее была бабушка. И прабабушка. И племянник. Как только я обозначал для себя какого-то родственника Мариночки, в голове сразу возникал его образ и полная биография, эпизоды моих встреч с ним.

Я потрогал лоб. Он был раскаленным. Пространство плавало передо мною, будто я смотрел на него из аквариума.

Нет. Не мог я знать всех этих фактов. Ну не мог! Мы не знаем отчества многих людей вокруг. А уж тем более людей из нашей юности, которые были в нашей жизни мимоходом. А дальних родственников? Да я даже своих не всех видел.

Что это тогда? Фантомное воспоминание? Надо спросить у…

– Дядя Самаэль! – раздался истошный крик Алисы.

Я поднял голову. Дочка бросилась к лежащему на столе Седьмому.

– Зайка моя, – поспешил успокоить я, – да он придуривается.

– Нет, нет, нет, – говорила Алиса и хлопала фрика по щекам.

И тут я увидел будто веточку, раскинувшуюся на столе. Беря начало от усов Седьмого, она искрилась бликами в свете ламп и была цвета мальбека – темно-фиолетового, с пурпурным ободком.

Тах! Тах! Тах!

– Да помогите же кто-нибудь! – взмолилась Алиса, беспомощно озираясь по сторонам.

Но все стояли.

Собрав все силы, которые во мне были, я пихнул в живот Груздермана. Он потерял равновесие, присел на свои металлические прутики, и – о чудо! – они наконец-то треснули и разлетелись, а толстяк шлепнулся на пол, вызвав дрожь в допросной.

Я встал, вскарабкался на стол и на четвереньках дополз до Самаэля. Прислонил ухо к груди, но услышал лишь свое сердцебиение. На лучевой артерии пульса не было. Кожа Седьмого обжигала. Никогда его нарисованные глаза не выглядели такими живыми, как сейчас.

– Он мертв, – сказал я шепотом.

Глубоко вдохнул, чтобы на всю жизнь запомнить этот сладкий запах. Так пахнет смерть.

И посмотрел в мокрые, раскрывшиеся от ужаса глаза Алисы.

– Что ты наделал? – Она стукнула меня в плечо и расплакалась.

– Это не я… Не я! Нет!

В ее виске вспыхнул огонек и тут же погас.

– Убейте его! – закричала она.

Несколько рук схватили меня за низ водолазки и утянули со стола.

* * *

Я скатался в комок и закрыл голову руками.

Я – просто скелет. Мое тело – панцирь. Дом, в котором живу.

Если так, то жил я в новостройке: со всех сторон грохотали ремонтные работы – десятки, сотни, тысячи рук гулко молотили по мне, поджигая очаги боли.

Сегодня, в первый день зимы, я умру. Весна встретит мир без меня.

Я закричал. И вдруг драка остановилась. И я услышал другой крик. Не крик – визг. Визг дочери. Нет в мире звука страшнее. Он бросил меня в прорубь адреналина.

И я вынырнул – превозмогая, – уцепился за край стола и встал, не чувствуя ног. Не в силах разогнуться – кто-то из зомби здорово приложил по почкам.

Саймон что есть мочи таскал Алису за волосы и пытался выцарапать из ее виска нейроюнит. Нейрозомби замерли кто как стоял: вокруг меня росла их стена, взъерошившаяся занесенными кулаками, покрытая граффити изувеченных лиц.

– Саймон! Не сметь! – услышал я свой голос. – А ну, не трожь ее!

Лысый нагнул Алису и дернул на себя. Девчонка изо всех сил уперлась ногами, но потеряла равновесие и упала на коленки, а Саймон наткнулся на поднявшегося Груздермана.

– Уберите его! – завопила дочь.

Сердце пульсировало болью.

Толстяк увесисто залепил лысому в нос железным кулаком. Жмяк! – будто снежноягодник детонировал под подошвой. Звук подачи прорвался сквозь тонкий звон в моих ушах.

Я сделал шаг вперед. Сзади мне прилетел удар в затылок. Допросная вспыхнула, меня бросило плашмя на стол.

Тут же схватили за шкирку и рванули. Я рефлекторно вцепился руками в рубашку Седьмого. В следующую наносекунду мы оба уже летели вниз. Я приземлился на пол, труп фрика – тяжелый, пачкающий кровью, разящий горелым маслом – на меня. Его лоб при падении пришелся аккурат по переносице.

Сквозь слезы я увидел оранжевый проблеск и вцепился в это место зубами. Десну защекотало электрическими разрядами. Резцы затрещали, когда Седьмого начали сдирать с меня. Но я стиснул челюсть, и когда фрика сняли, нейроюнит остался во рту.

Пнули по ребрам. Я перевернулся и выплюнул светлячка. Он сверкнул тремя сантиметровыми иглами, покрытыми маслянистыми красными бусинками.

Меня схватили за волосы и впечатали головой в линолеум. Хрусть! – снизу что-то ужалило в висок. Я зажмурился, под веками распустились белые пульсары…

От удара пространство подернулось разноцветными пятнами. Я повернулся на спину и уставился в потолок. Допросная свернулась клубком и стала похожа на глаз – зрачком была темная область на потолке, вокруг которой каруселью кружились лампы. Тяжело дышали уставшие меня мутузить нейрозомби, рыдала забившаяся в угол Алиса, прислоненный к ножке стола Седьмой тихо обмякал, а Саймон с разбитым носом безмятежно возлежал на полу.

Действительность испугала меня больше побоев. Судорожно перебирая руками, я затащил себя на стул. В голове все расслаивалось. Столешница змеиным языком разбегалась в две стороны, устремляясь в бесконечность. Пол провисал тремя округлыми гамаками. И нейрозомби будто прибавилось. Перспектива исказилась – видимо, сотрясение. Прямые линии скруглялись, словно глядишь через увеличительное стекло. Малейшее движение головой – и все вокруг хаотично перемещалось. Визуальная информация сходила лавиной внутрь черепа.

Я попробовал закрыть глаза, но не вышло. Потер их и понял, что они и так закрыты. Пощупал висок. Кольнуло: там впился нейроюнит.

Так видел мир Седьмой! Круговой обзор. А толпы нейрозомби – не обман зрения. Просто я теперь смотрел сквозь стены и видел марионеток в соседних помещениях. Это как играть в шутер с читами!

– Ну давайте уже, – прошипела Алиса.

В роборуках Груздермана заходили взад-вперед поршни, заворочались шатуны, закружились коленвалы и шестерни. Килоджоули передались шарнирам, и те резко устремили зажатый в металлических пальцах нож в мою сторону.

Я упрятал лицо в ладони, но так и не перестал видеть приближающуюся смерть…

– Не надо! Умоляю!

Назад: Глава 14. Убранные в доску короли

Дальше: Глава 16. Кто-то из грота