Новые катакомбы

– Послушай, Бергер, – сказал Кеннеди. – Я очень хочу, чтобы ты был со мной откровенен.

Два известных исследователя Древнего Рима сидели в уютной комнате Кеннеди с окнами, выходящими на Корсо . Вечер стоял прохладный, и они придвинули кресла вплотную к неказистому итальянскому камину, от которого исходила скорее духота, нежели тепло.

Снаружи под яркими зимними звездами раскинулся современный Рим с длинной двойной цепью электрических фонарей, ярко освещенными кафе, мчащимися экипажами и оживленными толпами на тротуарах. Но внутри, в роскошно убранной комнате богатого молодого английского археолога, царил только Древний Рим. На стенах висели потрескавшиеся и потемневшие от времени осколки древних лепных орнаментов, из углов, гордо вскинув головы, сурово смотрели старые серые бюсты сенаторов и воинов. На стоявшем в центре комнаты столе, среди бумаг, фрагментов артефактов и орнаментов, возвышался знаменитый макет терм Каракаллы, реконструированных Кеннеди, который вызвал такой интерес и восхищение на выставке в Берлине.

С потолка свисали амфоры, на роскошном красном турецком ковре громоздились различные древности. Все до единой они были подлинными, очень редкими и ценными, поскольку Кеннеди, хоть ему и было чуть за тридцать, пользовался европейской известностью в этой области науки. Более того, он обладал изрядным состоянием, которое является либо роковым препятствием для научных занятий, либо, если человек обладает целеустремленностью, дает ему огромные преимущества в борьбе за известность. Кеннеди часто поддавался искушениям и оставлял науку ради развлечений, однако он обладал пытливым умом, способным на длительные сосредоточенные усилия, которые часто заканчивались внезапной апатией. Его красивое лицо с высоким белым лбом, хищным носом и чувственным ртом отражало компромисс между сильными и слабыми сторонами его характера.

Его товарищ, Джулиус Бергер, был человеком совершенно иного типа. Происхождение он имел необычное: отец его был немец, а мать – итальянка. Поэтому черты сильного и мужественного Севера причудливо сочетались в нем с грациозной мягкостью Юга. На загорелом лице сверкали тевтонские голубые глаза, над которыми возвышался массивный квадратный лоб, обрамленный густыми белокурыми локонами. Сильный и твердый подбородок был гладко выбрит, и его товарищ частенько замечал, что в нем было что-то, напоминавшее древнеримские бюсты, которые стояли по углам его комнаты. Под напористой германской силой всегда ощущалась итальянская утонченность, но улыбка его была такой честной, а взгляд такими искренним, что все понимали: это указание лишь на его происхождение, а не на подлинный характер.

По возрасту и репутации он находился на одном уровне со своим товарищем-англичанином, но его жизнь и научная судьба складывались куда труднее. Двенадцать лет назад он бедным студентом приехал в Рим и жил на небольшую стипендию ученого-исследователя, которую ему назначил Боннский университет.

Медленно и мучительно, с огромной целеустремленностью и упорством взбирался он по лестнице признания, пока наконец не стал членом Берлинской академии. Были все основания полагать, что вскоре он возглавит кафедру в одном из крупнейших университетов Германии. Однако целеустремленность, позволившая ему достичь одного уровня с богатым блестящим англичанином, стала причиной того, что все, не относящееся к его работе, оставалось вне зоны его интересов. Он ни разу не прервал своих научных изысканий, чтобы постичь правила жизни в обществе. Его лицо оживлялось лишь тогда, когда он заговаривал о своей работе. В остальное время он смущенно молчал, болезненно ощущая свою непросвещенность в других областях жизни и избегая светских разговоров, являющихся удобным прибежищем для тех, у кого нет собственных мыслей.

И тем не менее в течение нескольких лет между этими очень разными соперниками в научной области складывались приятельские отношения, понемногу перераставшие в дружбу. Основой и причиной этого являлось то, что из всех молодых ученых лишь они могли по достоинству оценить друг друга. Их свели вместе общие интересы и цели, и каждый восхищался знаниями другого. Потом к приятельству прибавилось и нечто другое. Кеннеди забавляла искренность и простота конкурента, в то время как Бергера восхищали блеск и живость, делавшие Кеннеди любимцем римского общества. Я говорю «делавшие», поскольку в то самое время репутация молодого англичанина оказалась несколько подпорченной.

Дело в том, что в одной любовной истории, подробности которой так и остались неизвестны, Кеннеди проявил себя настолько бессердечным и черствым человеком, что шокировал многих своих друзей. Но в холостяцком кружке студентов и художников, где он предпочитал вращаться, в подобных вещах не было строгого кодекса чести. Могли покачать головой или пожать плечами, если уезжали вдвоем, а возвращался один, тем не менее общее мнение склонялось скорее к любопытству или даже зависти, нежели к порицанию.

– Послушай, Бергер, – повторил Кеннеди, – очень хочется, чтобы ты был со мной откровенен. – С этими словами он показал на лежавший на полу ковер.

Там стояла неглубокая плетеная корзина для фруктов, какими пользуются в Кампанье. В ней горкой лежала всякая всячина: черепки с надписями, обломки настенных барельефов, куски мозаики, обрывки папирусов, ржавые металлические украшения, которые непосвященному могли показаться извлеченными из мусорного бака. Но специалист моментально бы оценил их уникальность.

Содержимое плетеной корзины представляло собой недостающее звено в цепи общественного развития, столь интересное для исследователя. Этот хлам принес немец, а англичанин смотрел на него жадным взглядом.

– Я не стану докучать тебе расспросами о кладе, – продолжал он, в то время как Бергер нарочито медленно раскуривал сигару, – но мне бы очень хотелось о нем услышать. Это наверняка важнейшее открытие. А эти надписи произведут сенсацию в Европе.

– На каждую вещицу здесь приходится миллион там! – ответил немец. – Их так много, что десяток маститых ученых могли бы всю жизнь ими заниматься и создать себе репутацию столь же незыблемую, как замок Святого Ангела .

Кеннеди напряженно размышлял, морща изящный лоб и теребя длинные светлые усы.

– Вот ты себя и выдал, Бергер! – наконец произнес он. – Твои слова могут значить только одно: ты обнаружил новые катакомбы.

– Нисколько не сомневался, что ты сделал такой вывод после осмотра артефактов.

– Ну да, они подтверждают мои предположения, но твои последние слова не оставляют никакого сомнения. Такое количество артефактов можно обнаружить лишь в катакомбах.

– Именно так. В этом нет никакой тайны. Я действительно раскопал новые катакомбы.

– Где?

– О, это мой секрет, дражайший Кеннеди! Скажу лишь, что расположены катакомбы таким образом, что нет ни малейшего шанса даже из миллиона кому-нибудь случайно на них наткнуться. Их датировка отличается от любых других катакомб, и предназначались они для захоронения самых высокопоставленных христиан, так что эти останки и артефакты не имеют ничего общего с найденными ранее. Не имей я представления о твоих знаниях и упорстве, друг мой, я бы, не колеблясь, взял с тебя честное слово хранить тайну и все рассказал. Однако думаю, что мне стоит сделать свой собственный доклад об открытии, прежде чем вступать в такую жесткую конкуренцию.

Кеннеди любил науку любовью, граничащей с манией, которая заставляла его работать, несмотря на все соблазны, подстерегавшие состоятельного молодого человека. Он был амбициозен, но амбиции его отходили на второй план под натиском абстрактной радости и интереса ко всему, что имело отношение к жизни и истории Вечного города. Ему не терпелось увидеть подземный мир, открытый его товарищем.

– Послушай, Бергер, – самым серьезным тоном произнес он, – уверяю тебя, что ты можешь полностью и без колебаний мне довериться. Ничто не заставит меня перенести на бумагу хоть что-то, прежде чем я получу на то твое разрешение. Я вполне понимаю твои чувства и полагаю их совершенно естественными, но тебе не стоит меня опасаться. Однако же, если ты ничего мне не расскажешь, я сам буду искать катакомбы и наверняка их найду. В этом случае, разумеется, я распоряжусь своим открытием, как пожелаю, поскольку не буду связан с тобой никакими обязательствами.

Бергер задумчиво улыбнулся, покуривая сигару.

– Я заметил, друг мой Кеннеди, – ответил он, – что, когда мне нужна информация о чем-либо, ты не всегда готов мне ее предоставить.

– Когда это ты меня спрашивал о чем-то и я тебе не рассказал? Например, ты помнишь, как я предоставил тебе материал для твоей работы о храме Весты?

– Ну, дело-то было не очень важное. Вот интересно, если бы я спросил тебя о чем-то личном, ты ответил бы? Эти новые катакомбы – дело для меня очень личное, и я, конечно, вправе ждать взамен некой откровенности.

– Не понимаю, к чему ты клонишь, – проговорил англичанин. – Но, если ты хочешь сказать, что ответишь на мой вопрос о катакомбах в обмен на ответ на любой твой вопрос, уверяю тебя, я отвечу.

– Ну тогда, – сказал Бергер, с наслаждением откидываясь на спинку кресла и выпустив в воздух облако сигарного дыма, – расскажи мне о своих отношениях с мисс Мэри Саундерсон.

Кеннеди подскочил в кресле и уставился на бесстрастное лицо приятеля.

– О чем ты, черт подери?! – вскричал он. – Что за вопрос? Если ты захотел пошутить, то эта шутка одна из худших.

– Нет, я никоим образом не шучу, – просто ответил Бергер. – Меня и вправду интересуют подробности этого дела. Я не очень много знаю о светской жизни и женщинах, и этот случай вызывает у меня особый интерес. Я знаю тебя, несколько раз видел ее и даже с ней говорил. Очень бы хотелось услышать из твоих уст, что же в действительности произошло между вами.

– Я не скажу тебе ни слова.

– Ну и ладно. Просто очень захотелось посмотреть, выдашь ли ты мне свою тайну так же легко, как я должен, по-твоему, рассказать тебе о катакомбах. Не скажешь? Так я другого ответа и не ждал. Почему же ты ждешь обратного от меня? Часы на соборе Святого Иоанна бьют десять. Мне пора домой.

– Нет, погоди немного, Бергер, – попросил Кеннеди. – Это и вправду с твоей стороны смешной каприз – спрашивать о романе, который закончился несколько месяцев назад. Знаешь, о том, кто целуется с девушкой, а потом об этом болтает, говорят, что он величайший трус и негодяй.

– Разумеется, – ответил немец, складывая в корзину свои находки, – когда он рассказывает о девушке то, чего о ней прежде не знали, это наверняка так и есть. Но в данном случае, как тебе, наверное, известно, дело стало достаточно громким, чтобы о нем говорил весь Рим. Так что вряд ли ты причинишь мисс Саундерсон какой-то вред, если поговоришь о ней со мной. Однако я уважаю твои принципы, поэтому спокойной ночи!

– Погоди немного, Бергер! – Кеннеди взял приятеля за руку. – Меня очень заинтересовали эти катакомбы, так что я не могу вот так просто взять и забыть о них. Может, спросишь меня о чем-то еще, не столь необычном?

– Нет-нет, ты отказался, и на этом покончим, – ответил Бергер, беря в руки корзину. – Несомненно, ты совершенно прав, что не ответил, и так же несомненно, что я тоже прав. Так что еще раз спокойной ночи, мой дорогой Кеннеди!

Англичанин наблюдал, как Бергер прошел к двери и уже взялся за ручку, но вдруг вскочил с видом человека, который не может с собой совладать.

– Задержись, старина, – попросил он. – Думаю, ты ведешь себя на редкость смешно, но все же, если таковы твои условия, полагаю, я могу их принять. Терпеть не могу болтать о девушках, но, как ты сказал, об этом говорит весь Рим, так что не думаю, что сообщу тебе что-то, чего ты до этого не слышал. Что ты хочешь узнать?

Немец вернулся к камину и, поставив корзину на пол, снова опустился в кресло.

– Можно еще сигару? – спросил он. – Большое спасибо! Я никогда не курю, когда работаю, но болтать под воздействие табака куда приятнее. Итак, касательно юной дамы, с которой у тебя вышло маленькое приключение. Что же с ней сталось потом?

– Она дома со своими родными.

– Правда? В Англии?

– Да.

– А где именно? В Лондоне?

– Нет, в Твикнеме.

– Прости мое любопытство, Кеннеди, но ты должен отнести его на мое незнание светской жизни. Уверен, ничего не стоит сначала уговорить юную даму уехать с тобой недели этак на три, а потом сдать ее на руки семье в… как ты сказал?

– В Твикнеме.

– Совершенно верно – в Твикнеме. Но это настолько выходит за рамки моего знания жизни, что я даже представить себе не могу, как ты мог на это решиться. Например, если ты любил эту девушку, твоя любовь вряд ли испарилась бы через три недели. Так что, я полагаю, ты вообще ее не любил. Но если не любил, тогда зачем весь этот громкий скандал, который навредил тебе и погубил ее?

Кеннеди угрюмо смотрел на красноватое пламя в камине.

– Конечно, все так, если рассуждать логически, – ответил он. – Но любовь – огромный мир, и он включает в себя множество оттенков чувства. Она мне нравилась, и – ты говоришь, что видел ее, – сам знаешь, какой она может быть очаровательной. Но, оглядываясь назад, я по-прежнему хочу признать, что едва ли любил ее по-настоящему.

– Тогда, дорогой мой Кеннеди, зачем ты это сделал?

– В этом деле многое объясняет жажда приключений.

– Правда? Ты так любишь приключения?

– А разве без них жизнь была бы разнообразной? Именно ради приключения я и начал приударять за ней. Я много за чем в жизни гонялся, но нет ничего лучше погони за хорошенькой женщиной. Там еще присутствовали и пикантные затруднения, ведь, поскольку она была компаньонкой леди Эмили Руд, было почти невозможно встретиться с ней наедине. Одно из самых привлекательных для меня препятствий состояло в том, что в самом начале знакомства я из ее собственных уст услышал, что она была обручена.

– Боже правый! С кем?

– Имени она не называла.

– Думаю, никто об этом не знает. Поэтому приключение сделалось еще более увлекательным, нет?

– Ну, это добавило ему перчика. А ты разве так не думаешь?

– Говорю же, я совершенно несведущ в таких делах.

– Дорогой мой, ты ведь помнишь, что яблоко, украденное с дерева соседа, всегда слаще, чем со своей яблони. А потом я обнаружил, что она ко мне неравнодушна.

– Как, вот так сразу?

– О, нет, на это ушло три месяца планомерной осады. Но, наконец, я покорил ее. Она понимала, что мой официальный разъезд с женой делал для меня невозможным сделать ей предложение. Но она тем не менее поехала со мной, и мы прекрасно провели время, пока все не кончилось.

– А как же тот, другой?

Кеннеди пожал плечами.

– Я полагаю, что выживает сильнейший, – ответил он. – Будь он лучше меня, она бы его не бросила. Давай оставим эту тему, я ею сыт по горло.

– Последний вопрос. Как ты избавился от нее через три недели?

– Ну понимаешь, мы оба немного остыли. Она наотрез отказалась при каких бы то ни было обстоятельствах возвращаться в Рим к прежнему обществу. А вот я жить не могу без Рима и уже стремился вернуться к работе. Это и стало одной из главных причин нашего расставания. И еще. Ее старик отец заявился в лондонскую гостиницу и устроил там сцену. Дело приняло пренеприятнейший оборот, так что хоть я сперва и безумно по ней скучал, но после был рад выпутаться из этой истории. Надеюсь, я могу рассчитывать, что ты никому не передашь мои слова.

– Мой дорогой Кеннеди, я и не подумаю их повторить. Но все тобою сказанное мне чрезвычайно интересно, поскольку дает возможность узнать твои взгляды на вещи, которые радикально отличаются от моих. Ведь я так мало видел в жизни. А теперь ты хочешь узнать о моих новых катакомбах. Бесполезно пытаться их описывать, поскольку по описанию их не найти. Так что остается одно – показать их тебе.

– Это было бы превосходно.

– Когда бы ты хотел туда отправиться?

– Чем скорее, тем лучше. Мне не терпится в них попасть.

– Ну, нынче прекрасный вечер, пусть и немного прохладный. Предположим, мы выйдем через час. Надо соблюдать осторожность и держать все строго между нами. Если нас увидят вдвоем, то могут заподозрить, что мы что-то затеяли.

– Осторожность не помешает, – согласился Кеннеди. – Это далеко?

– Несколько миль отсюда.

– Пешком доберемся?

– Да, легко дойдем.

– Тогда надо идти. У извозчика могут возникнуть подозрения, если он посреди ночи высадит нас в пустынном месте.

– Совершенно верно. Думаю, нам лучше всего встретиться в полночь у ворот, ведущих на Аппиеву дорогу . Мне надо зайти домой за спичками, свечами и прочим.

– Прекрасно, Бергер! Очень мило с твоей стороны посвятить меня в тайну, и обещаю тебе, что не напишу ни буквы, пока ты не опубликуешь свой доклад. Ну, до встречи! У ворот в двенадцать.

В холодном ясном воздухе стоял перезвон городских колоколов, бивших полночь, когда Бергер, закутавшись в просторный плащ, подошел к месту встречи с фонарем в руках. Кеннеди выступил из тени ему навстречу.

– В работе ты так же азартен, как и в любви! – со смехом произнес немец.

– Да, жду тебя уже полчаса.

– Надеюсь, ты не оставил никаких намеков, куда мы идем?

– Не такой я дурак! Господи, я продрог до костей. Пошли, Бергер, согреемся ходьбой.

Их шаги гулко застучали по неровному булыжному покрытию – это было все, что осталось от некогда самой известной дороги мира. По пути им попались парочка крестьян, возвращавшихся из распивочной, да несколько телег, везших провизию на рынок в Риме. Они шли, а по обе стороны от них из темноты вырастали огромные надгробия, пока они не достигли катакомб Святого Каллиста и на фоне восходящей луны не увидели прямо перед собой огромную круглую гробницу Цецилии Метеллы. Бергер остановился, сделав знак рукой.

– У тебя ноги длиннее моих, – со смехом сказал он. – И к ходьбе ты привычнее. Думаю, место, где нужно свернуть, где-то здесь. Да, вот оно, за углом траттории . Тропинка там очень узкая, так что, наверное, лучше я пойду впереди, а ты за мной.

Он зажег фонарь, и при его тусклом свете они продолжили шагать по узкой извилистой тропе, которая вилась через болота Кампаньи. Посреди освещенного луной пейзажа лежал огромный древнеримский акведук, похожий на исполинскую гусеницу. Их путь пролегал под одной из его высоких арок мимо круга из раскрошившихся от времени кирпичей, где когда-то была арена. Наконец Бергер остановился у одинокого деревянного коровника и вытащил из кармана ключ.

– Надеюсь, твои катакомбы не внутри этой хибары! – воскликнул Кеннеди.

– Здесь вход. Это надежная маскировка от тех, кто мог бы попытаться их найти.

– А хозяин о них знает?

– Нет. Он нашел тут пару вещиц, по которым я с уверенностью определил, что коровник был построен над входом в катакомбы. Пойдем, и закрой за собой дверь.

Они оказались в длинном пустом помещении, где вдоль одной стены вытянулись ясли. Бергер поставил фонарь на пол и обмотал его плащом так, чтобы свет шел только в одном направлении.

– Если кто-то заметит свет в таком заброшенном месте, могут возникнуть подозрения, – объяснил он. – Помоги-ка мне сдвинуть доски.

В углу пол подался, и двое ученых одну за другой сняли доски и сложили их у стены. Внизу оказалось квадратное отверстие и лестница, древние каменные ступени которой вели в чрево земли.

– Осторожно! – вскричал Бергер, когда Кеннеди, сгорая от нетерпения, бросился вниз. – Там настоящая кроличья нора, и если потеряешься, то шансов вернуться обратно практически нет. Погоди, я принесу фонарь.

– А как ты здесь ориентируешься, если все так запутано?

– Сначала я чуть было не заблудился, но постепенно начал осваиваться. Там, конечно, есть система, но если кто-то заплутает в темноте, то не сможет ее понять. Даже теперь я беру с собой бечевку и разматываю ее, когда иду достаточно далеко. Сам увидишь, как это сложно: каждый проход разветвляется десятки раз, прежде чем пройдешь сотню ярдов.

Они спустились на двадцать футов и стояли в квадратном зале, вырубленном в мягком туфе. Фонарь отбрасывал на потрескавшиеся бурые стены пляшущий свет, яркий внизу и тусклый вверху. Во все стороны из общего центра расходились черные отверстия проходов.

– Держись поближе ко мне, дружище, – посоветовал Бергер. – И не отвлекайся по дороге, поскольку там, куда я тебя веду, есть все, что надо, и даже больше. Если пойдем прямо туда, то сэкономим время.

Он зашагал по одному из проходов, англичанин держался позади него. Коридор время от времени разветвлялся, но Бергер явно шел по каким-то своим тайным меткам, поскольку нигде не останавливался и не задерживался. Повсюду вдоль стен, как в переполненных каютах перевозящего эмигрантов корабля, покоились останки древнеримских христиан. Желтый свет плясал на ссохшихся чертах мумий, мерцал на гладких черепах и длинных белых лучевых костях, скрещенных на лишенных плоти грудных клетках. Везде пристальному взгляду Кеннеди открывались надписи, погребальные сосуды, изображения, ризы, ритуальные предметы, лежавшие так, как их оставили руки праведников много веков назад. Даже при беглом, торопливом осмотре ему было ясно, что это самые древние и лучше всего сохранившиеся катакомбы, где содержались такие кладези римских древностей, какие никогда раньше не представали взорам ученых.

– А что, если фонарь погаснет? – спросил Кеннеди, когда они поспешно шагали вперед.

– У меня в кармане есть запасная свеча и коробок спичек. Кстати, Кеннеди, а у тебя есть спички?

– Нет. Может, ты мне отсыплешь?

– Да не надо. Мы наверняка не разойдемся.

– Далеко еще идти? Мне кажется, мы прошли уже не меньше полумили.

– По-моему, больше. Катакомбы и вправду бесконечны – мне, по крайней мере, конца найти не удалось. Тут очень трудно ориентироваться, так что надо бы размотать бечевку.

Он привязал один конец к каменному выступу и, держа моток на уровне груди, разматывал его по мере продвижения. Кеннеди убедился, что эта предосторожность была не лишней, поскольку проходы становились все более запутанными и извилистыми, да еще и пересекались между собой. Все они сходились в большом круглом зале с квадратным пьедесталом из туфа, увенчанным с одной стороны мраморной плитой.

– Боже! – с восторгом воскликнул Кеннеди, когда Бергер поднес к плите фонарь. – Это же христианский алтарь, возможно, самый древний в Риме! Вот тут, в углу, высечен маленький крест. Несомненно, этот круглый зал использовался как церковь.

– Именно, – подтвердил Бергер. – Будь у меня больше времени, я бы показал тебе все захоронения в стенных нишах, ведь тут покоятся первые римские папы и епископы – с митрами, жезлами и в полном облачении. Иди-ка вон туда и взгляни.

Кеннеди пересек зал и уставился на ужасающий череп, лежавший на истлевшей, замшелой митре.

– На редкость интересно, – заметил он, и его голос почти прогремел под сводчатым склепом. – Насколько я могу судить, это уникальное место. Поднеси-ка сюда фонарь, Бергер, я хочу рассмотреть всех.

Но немец отошел в сторону и стоял посреди желтого круга света в противоположной стороне зала.

– А ты знаешь, сколько ложных поворотов и ответвлений между этим залом и лестницей у входа? – спросил он. – Больше двух тысяч. Без сомнения, это мера защиты, которую использовали христиане. Даже с фонарем у человека лишь один шанс из двух тысяч выбраться наружу, а в полной темноте, конечно же, найти выход гораздо труднее.

– Я так и подумал.

– А темнота – это что-то ужасное. Я однажды поставил опыт на себе. Повторим-ка его еще разок!

Он наклонился к фонарю, и в то же мгновение Кеннеди показалось, будто какая-то невидимая рука крепко зажала ему глаза. Никогда раньше он не представлял, что такое настоящая темнота. Казалось, она давит на него и душит. Она стала осязаемым препятствием, на которое его тело наткнулось при попытке двинуться вперед. Кеннеди протянул руку, стараясь сбросить ее.

– Хватит, Бергер, – проговорил он. – Давай зажжем свет.

Но его приятель рассмеялся, и в круглом зале показалось, что смех исходит сразу отовсюду.

– Похоже, тебе не по себе, дружище Кеннеди, – произнес он.

– Давай, старина, зажигай свечу! – нетерпеливо потребовал Кеннеди.

– Вот ведь странно, Кеннеди, по звуку я никак не могу определить, где ты стоишь. А можешь сказать, где стою я?

– Нет, кажется, что ты сразу везде.

– Если бы не бечевка, которую я держу в руке, я бы понятия не имел, куда идти.

– Разумеется, разумеется. Зажигай свечу, старина, и хватит глупостей.

– Так вот, Кеннеди, есть две вещи, которые, насколько я понимаю, ты любишь больше всего. Первое – приключения, а второе – преодоление препятствий. Приключением, наверное, будет поиск выхода из катакомб. А препятствием – темнота и две тысячи ложных ответвлений, которые усложнят поиски. Но тебе не нужно торопиться, у тебя много времени, а когда ты будешь останавливаться, чтобы передохнуть, мне бы хотелось, чтобы ты думал о мисс Мэри Саундерсон и о том, хорошо ли ты с ней обошелся.

– Дьявол, о чем это ты?! – взревел Кеннеди. Он забегал кругами, в полной темноте, хватая руками воздух.

– Прощай, – издевательски произнес уже удалявшийся голос. – Я и вправду не думаю, Кеннеди, даже после твоего рассказа, что ты благородно обошелся с той девушкой. Была лишь одна маленькая деталь, которая тебе не известна, но я могу тебе ее сообщить. Мисс Саундерсон была обручена с бедным недотепой-студентом, которого звали Джулиус Бергер.

Послышался шорох и глухой стук от ударов ног о камень. Затем в древней христианской молельне воцарилась тишина, вязкое, давящее безмолвие, сомкнувшееся вокруг Кеннеди, словно вода, поглощающая утопленника.

Прошло около двух месяцев, и вся европейская пресса напечатала следующую заметку:

«Одной из интереснейших находок последних лет стали ранее не известные катакомбы в Риме, расположенные к востоку от знаменитых захоронений святого Каллиста. Открытие этих исключительно важных погребений, чрезвычайно богатых раннехристианскими артефактами, стало возможным благодаря энергии и проницательности молодого немецкого ученого доктора Джулиуса Бергера, который быстро завоевывает репутацию главного эксперта по Древнему Риму. Хотя он первым заявил об открытии, судя по всему, доктора Бергера опередил менее удачливый исследователь. Несколько месяцев назад господин Кеннеди, известный английский ученый, внезапно исчез из своих апартаментов на Корсо, что связывали с недавним скандалом, заставившим его уехать из Рима. Теперь выяснилось, что на самом деле он пал жертвой своей страсти к археологии, которая обеспечила ему заслуженное место среди современных ученых. Его тело было обнаружено в самом центре новых катакомб, и, судя по состоянию его обуви и ног, он несколько дней плутал по извилистым коридорам, делающим это подземное сооружение столь опасным для исследователей. Покойный ученый проявил необъяснимую опрометчивость, отправившись в лабиринт, как выяснилось, без свечей и спичек, так что его печальная судьба стала закономерным результатом его собственного безрассудства. Дело усугубляется еще и тем, что доктор Джулиус Бергер был близким другом покойного. Радость от выдающегося открытия, которое ему посчастливилось совершить, была серьезно омрачена ужасной судьбой его друга и коллеги».